Когда желания - плут
— Кто сказал, что я бегу?
— Никто. Но люди, что едут в такую погоду без цели, либо ищут смерть, либо бегут от неё. У тебя в глазах слишком много усталости для искателя смерти. Значит, ты беглец.
Мартин расслабил плечи. Странности собеседника на этом не заканчивались: он не спровоцировал ни одного видения. В отличие от всех остальных. Здесь, на краю карты, проклятие словно ослабило хватку.
— А ты кто такой? Судья? — осведомился Мартин, смачивая горло элем.
— Адам, — представился путешественник. — Просто человек, у которого дела наконец пошли в гору.
— В такую погоду и в таком месте дела в гору? — фыркнул Мартин, присаживаясь к столу.
— Удача, — он похлопал по карману. — Нашёл кое-что. Талисман.
Достал из кармана небольшой предмет и положил на стол. Заячья лапка. Мех слипшийся, коготки пожелтевшие. Но главное — запах. От неё исходил слабый, сладковатый дух гниения, перебивший аромат жареного мяса и трав.
— Носишь дохлую лапу? — Мартин поморщился. — Это сказки для детей. Чтобы пугать нянькиных воспитанников.
— Раньше я тоже так думал, — он сделал глоток. — Бывает так: хочешь помочь человеку, а у него ломается телега. Или платишь за ужин, а девушку, что угощал, бьёт бывший любовник. Всё, к чему ни прикасаешься с добрым намерением, превращается в пепел.
Мартин слушал вполуха, больше заинтересованный элем. Путник звучал как нытик и неудачник. На севере такие не выживали.
— Типичные жалобы неудачника. Мир жесток. За добро платят злом. Я слышал эту песню тысячу раз.
— Нет. Это не мудрствование, это закон. Как поднять камень — и он упадёт на ногу. Помогаю старухе — у неё горит дом. Думал, я проклят. Что ношу в себе хворь, которая портит всё хорошее. — Он поворошил лапку пальцем. — Две недели назад я нашёл это. В таверне. Кто-то обронил. С тех пор... тишина. Помогаю — мне благодарят. Плачу — сдачу дают. Иду по дороге — дождь обходит стороной. Это работает.
— Пока воняет, — заметил Мартин. Запах густел.
— Чернеет каждый день. Забирает мою неудачу в себя. Гниёт вместо меня. Боюсь, когда превратится в пыль... всё вернётся. И даже хуже.
Мартин посмотрел на лапку. Потом на свои руки. Чистые. В голове всплыло видение: София, кинжал, кровь на белом шёлке. Слова путника перестали казаться бредом пьяного шута. Они стали тяжёлыми. Мартин узнал в них отголосок собственного проклятия, вывернутого наизнанку.
— Если найдётся такая же лапка, — медленно произнёс он, — что поможет справиться с трусостью... я готов начать драку хоть сейчас.
Путник удивлённо поднял брови. В глазах не было осуждения.
— Трусу не нужна лапка. Ему нужно убежище. Ты ведь не из тех, кто боится боли. Ты боишься чего-то другого.
Мартин горько усмехнулся. Правда была хуже лжи.
— То-то я поступил в точности как лев при виде львицы — спасался бегством, поджав хвост. Я опозорил семью. Удивляюсь, как отец не вспорол меня, как поросёнка, чтобы избавить род от пятна.
— Лев не убегает от львицы. Он отступает, когда чувствует, что её когти уже в его шкуре.
Мартин замер. Кружка застыла на полпути. Именно то, что он чувствовал. Не страх перед женщиной, а страх перед неизбежным. Перед судьбой, что использует её как клинок, а его — как ножны.
— Откуда ты...
— Просто догадка, — он пожал плечами. — Ты смотришь на женщин не как на добычу. Ты смотришь на них как на могилы. Так, о чём боязнь?
Мартин отставил кружку. Эль вдруг стал кислым. Он пригляделся к жидкости, пытаясь разглядеть, не подлил ли кто уксуса. Взглянуть в глаза путника он не захотел.
— Красива, — голос дрогнул. — Когда просто любовался ею, глаз радовался, и волнение подступало к горлу. А едва нам удалось оказаться ближе и поговорить, во взгляде отчётливо увидел свою смерть. И к горлу подступала уже горечь.
Тишина. Даже храп торговцев стих. Дождь за окном стал громче.
— Видения? — тихо спросил путник.
— Знания, — поправил Мартин с раздражением. Видения допускают ошибку. Знания — нет. — Я знаю, что случится, но не могу изменить. Вижу смерть — она приходит. Вижу пожар — дом сгорает. Разорвал помолвку. Убежал. Но я знаю: война будет. И я умру. Просто позже.
Путник нервно поворошил лапку. Она выглядела ещё чернее, чем минуту назад. Будто реагировала на тяжесть признания.
— Слышал историю. Может, брехня и пьяный бред. Но говорят, там, где карты заканчиваются... Мёртвые Топи.
— Там болотные духи и лихорадка, — отмахнулся Мартин. Это белое пятно на карте его манило и пугало одновременно.
— Говорят, там есть башня, — продолжил путник. — В башне живёт ведьма. Не та, что варит зелья для любовниц. Та, что занимается... судьбами.
— Снимает проклятия? — Мартин усмехнулся. Чудеса для детей, а не для проклятых принцев. — За сколько?
— Не знаю. Но я туда иду, — он убрал лапку. Запах наконец ослаб. — Моя удача куплена ценой гниения. А твоя смерть... может, её тоже можно откупить?
Мартин молчал. В пламени мерещились лица. Отец. София. Генералы. Требовали смерти ради политики, чести, союза. А этот парень с дохлой лапой предлагал шанс. Шанс для безумца, что казался лучшим вариантом, чем принятие гибели.
— Да нет же, я к тому... — путник запнулся, потер висок, словно мысль ускользала, как вода сквозь пальцы. — Забыл, к чему. Хмель голову дурманит. — Он моргнул, будто только что проснулся. — В общем... если тебе некуда идти. Дорога на запад опасна. Вдвоём веселее. Даже если один проклят видеть смерть, а другой — приносить неудачу.
Мартин посмотрел на него. Не увидел видений. Смотрел на человека, который верил в ведьму из сказок. Безумие. Но он вспомнил взгляд Софии. Пустой, холодный, знающий. Вспомнил слова отца: «Ты предаёшь свой дом». Предательство уже случилось. Какая теперь разница до его судьбы? Лучше умереть от рук ведьмы, если не увидит этого в своих видениях. Это будет личным подарком рока.
— На запад, — повторил Мартин. Слова прозвучали как приговор, который он вынес сам себе. — В Топи.
— Ага, — путник ободрился. — Там говорят, воздух такой густой, что демоны вязнут.
— Ты действительно веришь в эту ведьму? — уточнил Мартин, будто ответ помог бы ему самому в неё поверить.
— Верю в лапку, — он показал карман. — Она работает. Пока работает, значит, чудеса бывают. Даже гнилые.
Мартин выдохнул. Как человек, решивший сделать шаг с обрыва, надеясь, что внизу окажется вода, а не камни. Допил эль. Поднялся, ощутив, как ноги налились тяжестью. Груз королевства, который теперь ему предстояло тащить через болота.
— В путь? — путник поднялся следом. В голосе — готовность. Словно внутреннее чутьё, указывающее на запад независимо от воли идущего. — Если не передумал, пока поднимался, — шутливо ткнул он. В глазах плясали весёлые огоньки, неуместные в этом унылом месте. Казались отдельным видом магии.
Уголки губ Мартина дрогнули. Подобие улыбки, непривычной для его лица, казалось чужим. Он примерил маску человека, умеющего смеяться, и она ему подошла.
— Я бы не рисковал. Вдруг твоя удача решит, что ведьма скучна, и по пути встретим дракона, который тоже хочет снять проклятие.
Путник рассмеялся. Живой звук, заглушивший дождь. На миг создал вокруг них пузырь безопасности. Знали: лопнет, как только переступят порог.
— Драконы не носят проклятий, — сказал он, накидывая капюшон. — Они сами по себе проклятие. Ставки одинаковы.
Вышли наружу. Дождь сразу вцепился, проверяя серьёзность их намерений. Барабанил по плащам холодными пальцами, забивался за ворот. Напоминал, что мир не стал добрее. Но теперь их было двое. Пошли к конюшне. Конь Мартина, обычно нервный, стоял спокойно. Позволил путнику погладить шею. Маленькое чудо. Мартин решил не замечать. Боялся: если обратит внимание, чудо исчезнет, как сон без видений.
Мартин перевёл взгляд на лошадь путника. Исхудавшая пепельно-серая кобыла. В крупных тёмных глазах отражалась вся усталость, что она скопила за всю жизнь.
— Красивая, — удивился Мартин.
— Не моя. Удача подкинула, — ответил путник с такой простотой, словно речь шла о найденной на дороге монете.
— Да ну...
— Не веришь? — путник легко вскинулся в седло. Движение плавное, не для новичка. — Эта лошадь едва ли не подо мной выросла и погнала, не спрашивая моего мнения. Будто знала, куда нужно идти лучше, чем я сам.
— Кажется, ты и впрямь в нянькины сказки веришь, — усмехнулся Мартин. Усталое принятие абсурда.
Выехали на тракт. Тропа Отчаявшихся. Впереди только серая мгла. Топи, башня и судьба. Теперь их двое. Мартин смотрел на спину путника. Думал: возможно, он прав. Чудеса бывают. Даже гнилые. Лучше умереть в болоте, пытаясь найти спасение, чем в спальне, ожидая удара кинжала.
Пришпорил коня, догнал попутчика. Исчезли в дожде, оставив позади «Последний Привал». Последний свет обитаемых земель, последний шанс вернуться назад. Дорога за спиной размывалась, превращалась в жижу. Земля стирала следы, будто хотела забыть, что они шли туда, где не было ничего, кроме тумана и надежды. Надежды, опаснее любого проклятия.
Холоднее смерти
Башня не принадлежала никому. Она торчала посреди Мёртвых Топей, как кость, выплюнутая землёй и забытая. Топи не терпели карт. Те, кто пытался нанести их на пергамент, возвращались в лихорадке, безумными или не возвращались вовсе. Камень был серым, потемневшим от времени и чего-то древнее времени. Никто не ведал, кто воздвиг её. Даже та, что жила внутри.
Мгновение назад София проваливалась по колено в чёрную жижу, хлюпающую и тянущую ногу, недовольную вторжением. Следующее — перед ней возвышалась башня. Возникла из тумана так же внезапно, как смерть родителей. Невидимо. Неотвратимо.
Она не помнила пути. Не помнила, как миновала участки, где, по слухам, люди теряли рассудок, видя галлюцинации из тайных страхов. Ноги сами несли туда, где обрывались карты. Где не было ни королей, ни законов. Только болото, туман и древнее равнодушие.
На платье засохла кровь. Чужая. Родительская. Корка на ткани ощущалась как вторая кожа. София помнила, как упал отец. Стрела вошла в горло, в глазах было не удивление, а облегчение. Словно он наконец мог перестать бежать. Помнила хруст плеча матери под мечом. В этом звуке слышался хруст сухих веток, преследующий теперь в тишине.
Она стояла у порога. В руке кинжал. Чистый. Ни капли крови. Она не встретилась с убийцами лицом к лицу. Шанс отомстить прямо там, на грязной дороге, существовал — она могла броситься, вцепиться зубами, умереть вместе с ними, превратив гибель в акт сопротивления. Но отказалась. Выбрала бегство. Мёртвая мстительница бесполезна. Чтобы мстить, нужно жить. Дышать и ждать. Даже если каждый вдох — предательство, а каждый шаг от места бойни клеймит трусом.
Она запомнила последнюю из них. Девку с рыжими, сбитыми ветром волосами. Большие зелёные глаза, без жалости, только холодный расчёт хищника. Лицо, вымазанное в саже, грязи и чужой крови. Как обещание, которое она обязательно исполнит.
Лихорадка свалила её через пять дней. Дождь проник под кожу, заполнил лёгкие холодной водой. Очнулась уже в башне. На жёсткой кровати, под грубым одеялом, пахнущем сушёной полынью и чем-то сладким, как ладан в склепе. Её отпаивали горьким отваром. На вкус — земля и ржавчина.
Через несколько дней сознание прояснилось. Тело ожило, но внутри оставалась та же пустота. Тот же лёд, замёрзший в момент смерти отца. София встала, спустилась на первый этаж и обнаружила там ту, что ухаживала за ней. Женщина сидела у огня. Пламя горело без дров. Словно питалось её волей. В руках перебирала камни — тусклые, как замёрзшие слёзы. Семь осколков.
— Ты пришла, — заговорила она мягким, обволакивающим голосом. Женщина даже не обернулась, точно спиной ощутила присутствие.
— Я не приходила, — возразила София. — Меня принесло.
— Разве это не одно и то же? — Женщина поднялась. Двигалась плавно, как дым. В глазах, темнее теней в углах комнаты, плескался голод. — Ты потеряла всё. Власть, дом, родных. Ты пуста, дитя, я чувствую. Твоя пустота звенит, как колокол в безветренный день.
София взглянула на руки. Чистые. Хотя казалось, запах никогда не смоется.
— Я всегда была пуста, — в голосе не было и намёка на сожаление. — Теперь просто стало тише.
— Я могу помочь, — женщина протянула руку, на ладони лежал камень, пульсируя тусклым светом. — Могу вернуть тебе чувства. Сможешь плакать, чувствовать боль утраты. Станешь человеком.
Внутри зрело напряжение. Тяжесть в груди, ком в горле. Она знала: должна чувствовать горе, кричать, рвать волосы, биться головой о стену. Но ничего не происходило. Только странный гнёт, ищущий выход, но не находящий клапана.
— Зачем?
— Чтобы жить. Боль доказывает, что ты жива.
— Боль мешает думать, — разговор откровенно стал ей докучать. — Если я заплачу, ослепну. Если закричу, не услышу врага. Чувства мне не нужны. Мне нужно домой.
Женщина поморщилась, будто София предложила ей съесть грязи. Камень в руке вспыхнул ярче.
— Домой? Там нет дома. Только война. Отец мёртв, жених сбежал, ты одна
— Я знаю. Поэтому и хочу назад. Либо разожгу войну, либо остановлю её.
— Ты не сможешь, — шаг ближе. Воздух потяжелел. — Ты слишком холодная. Замёрзнешь по дороге. Останься, я сниму проклятье.
Напряжение усилилось. Ведьма давила. Не физически. Магически. Хотела вскрыть её, как нарыв. София не хотела. Знала: если выпустит боль сейчас, больше не встанет.
— Нет. Отчего ты цепляешься ко мне мёртвой хваткой, как нищий за упавший медяк? Какое твоё дело до моего недуга?
— Никакого. Я лишь хотела тебя исцелить.
— Нельзя исцелить того, кто не болен, — хмуро указала София, наспех накидывая дорожный плащ. — Не рассказывай обо мне так, будто знаешь.
— Не найдёшь дороги. — Тени в углах комнаты шевельнулись. — Топи не отпускают тех, кто пришёл с пустым сердцем. Они поглотят тебя.
— Пусть попробуют. Поглотив мою душу, замёрзнут на вечные века и канут вместе со мной. — София улыбнулась. Криво и коварно. Шагнула прочь из башни.
Воздух на крыльце был тяжелее, насыщенный магией и гнилью. Но холод снаружи был честнее духоты внутри. Пошла вниз по тропе. Уверенно. И внезапно замерла.
На тропе стояли двое. Абсурдная игра судьбы. Злая насмешка.
Первый — высокий, в дорожном плаще, с мечом на боку. Взглянул на неё и тоже замер. Лицо побледнело. Глаза расширились, в них плескался ужас, смешанный с неизбежностью. Мартин.
Второй — проще. Широкоплечий, с открытым лицом, в потёртой куртке. Смотрел с любопытством и лёгкой тревогой. Будто ждал, что она сейчас упадёт или взорвётся.
София нахмурилась. Бежала на юг, он должен был остаться на своём далёком, холодном севере. Их жизни продолжались на противоположных концах света, разделённые войной, смертью, сотнями миль. Но вот они здесь. На западе. У порога ведьмы, которой не должно было существовать.
Мартин отступил, рука дёрнулась к рукояти. Но замерла. Его взгляд скользнул ниже, к её поясу. Там, в потёртых ножнах из воронёной кожи, был клинок. Чёрный, без единого блика, с прямым, сужающимся к острию спуском. Лаконичная гарда, чуть повёрнутая вперёд. Рукоять, плотно обмотанная промасленной кожей, сточенная точно под ладонь. У самого основания — клеймо когтистой лапы. Мартин узнал его мгновенно. Тот самый. Из тысячи видений. В его снах он входил под ребро, не оставляя зазубрин. Клинок не требовал силы, только точного угла. Дыхание перехватило. Видение перестало быть абстрактным. Оно стало физическим. Прямо здесь. На поясе у девушки, что должна была стать ему женой.
— София, — голос сорвался. — Ты жива.
— Как видишь, — ответила она ровным голосом, без упрёка.
Спутник перевёл взгляд. Лошадь рядом фыркнула, топнула копытом.
— Вы знакомы?
— Мы должны были пожениться, — ответила София. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и бессмысленные. — Затем должны были убить друг друга. Теперь мы здесь.
Мартин зажмурился. Серый глаз заметно покраснел. Кровавая слеза скатилась по щеке. Быстро смахнул.
— Я видел, что ты придёшь сюда. Думал, что это будет потом. После войны и моей смерти
— Всё ещё планируешь умереть? — уточнила София, шагнув к нему. Мартин отшатнулся. Конь нервно забил копытами. Шаг Софии воспринят не иначе как падающая глыба.
— Планировал избежать смерти.
— Плохо планировал.
Не сдерживаясь, пошла на них. Не её беда, что путь назад лежит через дорогу, которую они загородили. Обошла их, направляясь к тропе вниз. Не было времени на разговоры о судьбе.
— Подожди, — Мартин протянул руку, но не коснулся её. — Ты не можешь идти одна, там Топи. Там
— Там мои родители, — перебила. В голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию. Не печаль, скорее холодная решимость. — Тела остались на дороге. Кто-то должен их забрать.
— Это самоубийство, — вмешался путник, выступая вперёд. Заслонил собой Мартина. — Девушка, ты в шоке. Тебе нужно отдохнуть. Ведьма может помочь.
— Если потребуется помощь ведьмы, приду сама, — отмахнулась София. Внимательнее присмотрелась к лошади путника. Гнедая, спокойная, не шарахнулась от неё, в отличие от коня Мартина. — Мне нужна лошадь. Одолжишь свою?
Путник нахмурился. По морщине, пролегшей над бровями, София предположила, что ответ будет «нет». Она уже решила, с какой стороны нанесёт удар, чтобы получить лошадь без разрешения.
— Это моя удача, — тихо отозвался он. — Она сама пришла ко мне.
— Теперь пойдёт со мной, — бесцеремонно забрала поводья и резво вскочила в седло. Движение вышло плавным и уверенным. Лошадь послушно развернулась, будто знала, что так надо. — Легко пришла, легко ушла.
Путник взглянул на пустые ладони. Будто глаза способны дать исчерпывающий ответ.
— Думаю, ты права, — вдруг сказал он, пожимая плечами. Признал поражение. В битве, не в войне. — Береги её, она любит красные сладкие яблочки.
Взгляд Адама зацепился за оружие. Он сразу отметил отсутствие украшений. Только чистая функция, выверенная до предела. Клинок сидел в ножнах так, будто вырос из руки хозяйки. Он невольно сглотнул, чувствуя, как талисман в кармане становится тяжелее свинца. Девушка не нуждалась в везении. Ей хватало точности. София развернула коня. Мартин шагнул вперёд и схватился за узду.
— Останься. Ты не выживешь.
София посмотрела на его руку, потом на лицо. Наклонилась, приблизилась настолько, что он почувствовал холод от кожи.
— Ты глупец, Мартин, — голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Отказался от меня из страха собственной смерти. Разорвал помолвку, потому что увидел в моих глазах свой конец.
Мартин сжал зубы.
— Я пытался спасти нас.
— Ты спасал себя, — поправила она. — А теперь пытаешься остановить меня. Почему? Вина? Или вдруг смерть от моей руки стала тебе мила?
Мартин молчал. Его рука дрожала на узде.
— Если так, я останусь, — продолжила София. Она не моргала. — Выну кинжал прямо здесь. Получишь то, чего боялся. И то, чего хотел, судя по твоим действиям. — Она сделала паузу. Ветер шевелил волосы. — Но если нет — она перешла на шёпот, — не предоставляй мне шанса это сделать. Отпусти. И молись, чтобы мы больше не встретились. В следующий раз не стану предупреждать.
Мартин почувствовал, как пальцы разжимаются. Не по его воле. Мышцы отказались слушаться. Он отпустил узду. София выпрямилась.
— Мудрый выбор.
Ударила пятками. Жеребец рванул, взрыхлил копытами грязь. Брызги ударили в плащ Мартина, запачкали сапоги путника. Задерживаться более София не намерена. Запад так же далёк от дома, как она от желания вернуть чувства.
— София! — крикнул Мартин в спину. Голос эхом отразился от стен башни.
Не остановилась. Фигура растворялась в серой мгле, становясь частью пейзажа.
— Я найду тебя, — договорил он в пустоту. Хотя не знал, как выполнит это обещание. — Где бы ты ни была.
— Не стоит, — отозвалась мгла далёким голосом, словно из иного мира. — Ты мне понадобишься мёртвым, я тебе живой. Неудобно для обоих.
— Странная девушка, — пробурчал путник. Повернулся к Мартину, тот присел на крыльце, дрожа, как в лихорадке. — Очень холодная.
— Она была права, — с горечью отозвался Мартин. — Я идиот.
— Зато ты жив.
— Пока что.
Из двери вышла женщина. Встала на пороге, скрестив руки на груди.
— Ушла, — констатировала она. — Та, у которой нет сердца, ушла спасать королевство. А вы, у которых сердца слишком полны, остались здесь.
— Она может умереть, — неодобрительно заметил Мартин.
— Возможно, — женщина повернулась спиной. — А возможно, станет чем-то большим. Входите, ветер меняется.
Мартин посмотрел на следы копыт, уходящие в туман. Быстро затягивались грязью, будто их и не было.
— Входим, — распорядился он.
Вошли внутрь. Дверь закрылась с тяжёлым стуком, отрезая их от внешнего мира.
Но Мартин знал: где-то в тумане скачет девушка без сердца. И везёт с собой войну.
Внутри башня была меньше, чем снаружи. Пространство лгало. Стены сходились ближе, чем должны были. Потолок давил, будто каменное небо, готовое прижать их к полу.
Ведьма стояла у стола. На нём лежали семь камней. Один, тёмно-красный, ритмично пульсировал. Чем дольше Мартин смотрел, тем больше ему казалось, что камень бьётся в такт его сердцу.
— Ты пришёл за зрением или за слепотой? — заговорила ведьма. Она не обернулась.
— Хочу избавиться от этого, — указал на серый глаз. — Не хочу видеть, как умираю.
— Ты не видишь смерть, — поправила она, оборачиваясь. — Ты видишь конец. Это не одно и то же. Смерть — точка. Конец — путь к ней.
— Что ты имеешь в виду? — Мартин нахмурился.
— Чтобы снять проклятие, нужно заменить его чем-то другим, — ведьма провела рукой над камнями. Те зазвенели, не касаясь друг друга. — Твой дар — осколок. Если я заберу его, тебе нужно будет вставить что-то взамен. Пустоту нельзя оставить пустой.
— Что же?
— Чужую судьбу.
В голове Мартина вспыхнуло видение.
София скачет по полю. Вокруг горят деревни. Она вооружается кинжалом. Лицо спокойно. Убивает человека, похожего на него. Нет, это он. Лежит в грязи, она стоит над ним. В этом видении она плачет.
Мартин покачнулся. Адам подхватил под локоть.
— Осторожно. Ты бледен.
— Снова видел, как она убивает меня, — прошептал Мартин.
— Герцогиня без сердца? — ведьма кивнула. — Тоже осколок. Вы притягиваетесь, как железо к магниту.
— Если сниму проклятие, — Мартин сжал кулаки. — Перестану видеть свою смерть?
— Перестанешь видеть будущее. Станешь обычным человеком. Будешь жить в настоящем. Не узнаешь, когда умрёшь, не узнаешь, когда умрёт она.
Мартин замер. Ему была названа цена. Не жизнь, не душа. Знание. Если он исцелится, станет слепым. Не сможет предупредить, избежать ловушек. Просто человек, любящий женщину, обречённую убить его.
— А если останусь таким?
— Умрёшь быстрее. Проклятие сжигает носителя. Видишь слишком много. Мозг — сосуд, что трескается от гнёта. Год, может два. Потом ослепнешь навсегда или сойдёшь с ума.
Адам вмешался. Пытался поправить свечу на столе. Свеча упала, воск залил один из камней. Камень зашипел.
— Извините, — пробормотал Адам. — Хотел, чтобы стало светлее.
Ведьма посмотрела на залитый воском камень.
— Ты только что запечатал один из путей, Адам. Теперь выбора меньше. Есть третий. — Голос стал тише. В зеркале отражение улыбалось злобно. — Можете объединить осколки. Не избавляться от них, а собрать Чашу.
— Какую Чашу? — Мартин вспомнил обрывки баллады, слышанной в таверне. «Тот сможет пить из Чаши Вечности. Но говорят также, что Чаша суха. И наполнить её можно лишь тем, что дороже золота»
— Ту, что была разбита до вас, — ведьма подошла вплотную. Пахла грозой и старой кровью. — Ты видишь смерть, она не чувствует боли. Добряк ломает судьбы. Вы — части одного узора. Если разделены — рушите мир. Вместе можете переписать правила.
— Ценой чего? — уточнил Мартин. Он знал: даров не бывает.
— Ценой одного. Чаша не может быть полной, если в ней есть место для всех. Кто-то должен стать дном.
— Кто? — Мартин почувствовал холод.
— Тот, кто добровольно отдаст свой осколок, — она отступила. — Подумай. У тебя есть время, пока мир горит. — Повернулась спиной.
Мартин позволил Адаму увести себя. Не смотрел под ноги, не мог отвести взгляд от камней на столе. Один из них, зелёный, треснул. Он знал, что это значит. Кто-то из них уже сделал выбор.
— Адам, — заговорил Мартин, когда они вышли в коридор. — Ты веришь ей?
— Она хочет помочь, — он чесал затылок. — Но почему-то мне кажется, что её помощь похожа на мою. Помогает одному, вредит другому.
— Да. Именно так.
София. Если исцелится, потеряет её из виду. Если останется проклятым, умрёт. Если соберут Чашу кто-то станет дном. Мартин прижал ладонь к стеклу.
— Я вижу конец, — прошептал он. — Но не вижу начала.