Тихие шаги

Пролог

Я телом в прахе истлеваю, Умом

громам повелеваю; Я царь, — я раб,

— я червь, — я бог!

Густые сосновые леса Валамирешти отпугивали людей. Про них ходили легенды, и отнюдь не хорошие. Сосны росли неестественно близко друг к другу — ствол к стволу, и рассмотреть что-то далее пятнадцати шагов было практически невозможно. Кроны полностью перекрывали небо, и даже в полдень у земли было темно, как ночью. Офицеры, служившие здесь, любили повторять солдатам, что только дурак уйдёт в самоволку в эти проклятые чащобы.

Маркиза Домника Драгулеску была умной женщиной. И, как и любая умная женщина, всегда прислушивалась к своей интуиции, а оная была полностью согласна с офицерами. Но выбора не было.

Белокурую миловидную девицу рано выдали замуж, да не за кого-нибудь, а за сюзерена её отца — сурового и молчаливого маркиза. Для неё свадьба стала самым счастливым днём всей жизни, ещё бы — ей столько радости сулили гувернантки и нянечки, но счастье испарилось так же быстро, как и пришло. Муж не любил ни её, ни свои земли: новоприобретенную супругу считал глупой, а мрачные сосновые леса, болота да горы западной марки — скучными и безынтересными. Проводил всё свободное время в охотничьих домиках, а возвращался только на праздники и ежесезонный смотр войск, обязательный в этих местах. Домника была предоставлена самой себе. Сначала это удручало её — не о такой судьбе она мечтала, — но потом начала получать удовольствие. Наслушавшись рассказов графинь о собственных замужествах на одном из Маскарадов, она вдруг осознала, что вполне удовлетворена и даже, страшно сказать, всё-таки счастлива.

Именно тогда, спустя год и два месяца после злополучной свадьбы, маркиза Домника увлеклась деревенской магией. Леса Валамирешти были тёмным местом не только на вид, но и по сути: в глухих деревнях, скрытых непроходимыми мрачными чащами, таились всевозможные культы и ковены. Деревенские знахарки на поверку оказывались ведьмами, а старосты — колдунами. Церковь не раз и не два пыталась вытравить еретические учения из этого гиблого места, но все тщетно — магия возвращалась, как её не уничтожай.

Домника быстро шла по ровному ковру сосновых иголок. За ней едва поспевала Аннека — камеристка и верная спутница своей госпожи. Они направлялись в самое сердце леса. Сюда не заходили деревенские, даже колдуны держались подальше, как любой хилый волк не заходит на территорию сильного. Маркиза собиралась увидеть леди Мадалину. Эта женщина, единственная из всех валамирештских колдуний, славилась по всей Империи. Среди мужчин — злодейкой, у женщин — в качестве спасительницы и благодетельницы. Знахарки же боялись и презирали её, говорили, что у “этого животного нет сердца и нет души”. Она откликалась на любую просьбу, сколь омерзительной та не была, но и плату брала немалую.

Просьба Домники не была омерзительной. Напротив, маркиза спешила на встречу с ведьмой по благородному делу и по наказу своей близкой подруги — Императрицы Тельмы Хион. Оттого невольно она периодически сбивалась на бег, а Аннека, силясь не отстать, падала.

Они шли уже два часа, а ведьминской хижины всё не было видно, и Домника начинала не на шутку переживать. По заверениям одного сговорчивого старосты, они должны были быть уже на месте.

— Госпожа! — раздался испуганный голос Аннеки, а затем глухой звук удара.

Домника рассерженно обернулась. Девчушка в который раз за ночь упала, и теперь неуклюже поднималась с земли, стараясь не опираться на руки. Запал маркизы тут же остыл, она подошла к камеристке.

— Поранилась?

— Нет, госпожа, мы можем идти, — замотала головой Аннека, пряча руки за спину.

— Дай посмотреть.

Девушка покорно вытянула ладони вперёд, сейчас больше похожие на двух ёжиков. На каждой из них она собрала по несколько сухих иголок, а из левой к тому же сочилась кровь.

Маркиза вздохнула.

— А ведь я тебе зимой подарила красивые перчатки. Надела бы — не поранилась. Ну ничего. Вынь иголки. Вернёмся в замок — сразу иди к медикусу.

Аннека закивала, принимаясь за дело, а Домника продолжила путь, на этот раз идя чуть потише.

Хижина показалась через четверть часа. Косая, поросшая мхом, ушедшая левой стороной под землю, она стояла на небольшой полянке и выглядела давно заброшенной. Даже свет в окне не горел. Если бы здесь каким-то чудом оказался случайный путник, он бы побрезговал войти, будь он хоть герцог, хоть нищий.

Домника глубоко вдохнула и выдохнула, собираясь с силами. Ей очень не хотелось идти в эту проклятую Творцом и Его Теургитами избушку, но долг звал.

Подойдя к покосившейся двери, она занесла руку, чтобы постучать, но её прервал резкий старческий голос:

— Кто припёрся среди ночи?

Маркиза услышала, как Аннека, стоявшая чуть позади, сначала зло засопела, а потом выкрикнула:

— Твоя хозяйка, старуха!

Домника обернулась, чтобы шикнуть на камеристку, но дверь распахнулась.

Леди Мадалина не выглядела ни как леди, ни как Мадалина. Ей было за шестьдесят, она носила старое много раз перешитое платье, а прическа, в которую были убраны её волосы, в лучшем случае можно было назвать гнездом. К тому же у неё не было одного переднего зуба, хотя говорила она совсем без свиста или шипения.

Домника почувствовала себя неловко. Она-то нарядилась в своё лучшее платье, планируя произвести впечатление на могущественную ведьму. А этой даме, судя по всему, плевать на внешность и регалии, иначе, помогая графиням и баронессам, она бы уже давно позволила себе наряд получше. Да и жильё побогаче.

— Хозяйка моя, говорите? — переспросила старуха, вперившись покрасневшими глазами в лицо Домники. — Маркиза, чтоль? Слыхала. И что ты тут забыла, маркиза?

— Госпожа Мадалина, я пришла к вам с вопросом и с просьбой, — осторожно проговорила Домника.

— Хех, — хмыкнула старуха и отошла вглубь избы. — Ну проходи.

Внутри всё-таки горел свет. Просто окна покрылись таким толстым слоем копоти, что не пропускали его. Хижина состояла всего из одной комнатки. И тут, вопреки впечатлению от внешнего вида, было обжито. По краям стояли тахты и табуретки, на большинстве лежало по шкуре, волчьей или лисьей. Под на удивление высоким потолком висели связки трав и соцветий, засушенные, но каким-то магическим способом всё ещё спело пахнущие. Кровати не было, или, по крайней мере, её не было видно, а в центре комнаты стоял большой дубовый стол, достойный императорского кабинета.

Домника остановилась взглядом на нём и медленно потянулась к корсажу за платком. Ей стало дурно.

На столе в горе собственных перьев лежал неопрятно освежеванный филин. Его кровь залила всю поверхность и стекала на пол, образовав уже небольшую лужицу. Что удивительно, кровью совсем не пахло.

— Какие мы нежные, — протянула старуха, с мерзкой ухмылкой наблюдая за Домникой. — Только не выкинь мне сюда свой ужин. Сейчас уберу.

И она засуетилась. Домника подняла голову, заставляя себя считать пучки трав под потолком. Аннека вновь зло засопела, но на этот раз ничего не сказала.

Через пару мучительно долгих минут старуха каркнула:

— Всё. Чисто.

Домника опустила голову, кивнув:

— Благодарю.

Ведьма уселась на скрипучий табурет по другую сторону стола и сложила руки на груди.

— Ну. Говори, что хотела, маркиза.

— Вы.. знаете что недавно закончилась война? — зашла издалека Домника. Ей не предложили сесть, так что она стояла.

— Да кто об этом не знает! Вы хоть и дрались с этими попугаями в другом конце мира, но грохот пушек аж до нас долетал! Когда вы угомонились, это все поняли. Тихо стало.

— Кхм.. Так вот. Я волнуюсь и хочу знать, будет ли ещё война вскоре.

Старуха кивнула.

— А кто ж не хочет. Понятное желание. А ко мне-то зачем пришла?

— Говорили, вы можете выяснить такое наверняка.

Ведьма замерла на пару мгновений, а потом заржала, как конь в расцвете сил. В окошке зазвенело стекло. Аннека отпрянула. Домнике удалось сохранить лицо.

— Как, интересно? В башку вашему императору залезу?

— Леди Мадалина! — шикнула Домника. — Я попрошу вас не использовать таких выражений в моём присутствии! За закрытыми дверями — сколько угодно! Но я — подданная!..

— Тише, тише. Успокойся, маркиза, — примирительно подняла руки старуха. Затем замолчала, пожевала нижнюю губу, задумчиво глядя на гладкую поверхность стола. — Ну, допустим, я владею нужными умениями, чтоб ответить на твой вопрос. Что ты можешь предложить взамен?

Домника была готова. Она потянулась к шее и, повозившись с застёжкой, сняла своё ожерелье — баснословно дорогое украшение, созданное из двенадцати огромных рубинов, тринадцати черных опалов и россыпи жемчуга.

— Оно стоит по меньшей мере десять тысяч виролей.

Ведьма насмешливо спросила:

— И на кой оно мне? А, маркиза? Куда мне его выгуливать?

— Вы можете продать…

— … Чтобы твои люди сразу же нашли меня, и в темницу бросили как воровку? Кто ж поверит, что оно моё? Нет, это не интересно.

— Я могу предложить деньги, но со мной не так много, — Домника похлопала по бархатному кошельку, пришитому к поясу. Камеристка же осторожно приняла из рук маркизы ожерелье и принялась застёгивать на её шее.

— Я повторяю свой вопрос: на кой всё это мне? Тебе что, дворцовыми люстрами глаза выжгло? Не видишь, как я живу? Зачем мне твои деньги?

— В таком случае, как я могу расплатиться за ваши услуги?

Старуха осклабилась, растягивая рот до ушей. Теперь было видно, что у неё нет не одного, а трёх зубов.

— Девчонку отдай.

Аннека вздрогнула. Домника вопросительно подняла бровь.

— Вам нужна помощница? У меня много расторопных служанок, я могу прислать любую.

— Мне не нужна любая, мне нужна эта, — ведьма тыкнула мозолистым пальцем в девушку. Аннека сжалась и чуть сдвинулась, прячась за спину маркизы.

— Леди Мадалина, это моя личная…

— Эта. Иначе проваливай отсюда.

Домника хотела что-то сказать, но промолчала. Императрица приказала любым способом узнать у известной на всю драную Империю колдуньи, будет ли в скором времени новая война, а если будет, то с кем. Любым — значит любым.

— Я останусь с вами, — дрожащим голосом проблеяла Аннека.

Домника с жалостью посмотрела на верную камеристку. Она попала к ней в услужение совсем девчушкой, когда Домника была ещё дочерью бедного барона. Тоненькой бледненькой Аннеке тогда было лет тринадцать, если не меньше. Сейчас ей было семнадцать, и маркиза Драгулеску успела привыкнуть к назойливому тонкому блеянию своей камеристки, к её очаровательным детским порывам. Она даже себя как-то поймала на мысли, что у неё не два ребёнка, как все считают, а три.

И сейчас Домника особенно остро чувствовала привязанность к девушке, отчасти потому что теперь испытывала ещё и слабохарактерную благодарность. Ведь не нужно было приказывать ей остаться — Аннека вызвалась сама.

— Отдаёшь, маркиза?

Домника молча кивнула.

Ведьма радостно хлопнула в ладоши, а затем сорвалась с места. Она резво перепрыгнула через стол, схватила Аннеку за волосы и со всей силы приложила виском о край столешницы. Брызнула кровь. Девушка истошно завопила. Старуха чертыхнулась и ещё раз ударила её головой о то же место. Послышался влажный хруст. Крик остановился.

Домника оцепенела, в ужасе смотря на то, как ведьма яростно молотила головой Аннеки о стол. Вопль давно стих, но маркиза всё равно слышала его.

Тело Аннеки обмякло, повалившись на пол. Кусок черепа с хлюпающим звуком откололся и просел, из-за чего видимая часть головы теперь была впалой. Запаха крови не было.

— Драть её банным веником! — выругалась старуха. — Ты посмотри на эту козу, маркиза! Упала, скотина, а ведь могла бы не падать! Мне ж её тащить на стол!

Домника почувствовала, как темнеет в глазах.

— Эй! Не откинься мне тут! Тебе ещё предсказание слушать!

— Д-да… — проблеяла в ответ маркиза, безотчетно вторя привычным интонациям Аннеки, и тяжело опустилась на покрытую шкурой волка деревянную тахту.

Ведьма деловито подхватила тело на руки и бросила на стол. Ногой прижала влажную тряпку к полу и ею согнала лужу к выходу из избушки. Затем вернулась, тяжело вздохнула, размяла спину и достала нож откуда-то из крепления под потолком. Потом посмотрела на Домнику.

— Знаешь, что? Иди-ка ты наружу.

Маркиза заторможенно кивнула и медленно поднявшись, пошла к выходу. Уже на пороге её окликнули.

— Эй! Ты что хотела-то? Когда война, да?

— Да, — не своим голосом отозвалась Домника. — И если скоро, то с кем.

— Поняла. Ну, иди-иди.

Домника пришла в себя не сразу. Сознание было тяжёлым, а мысли вязкими. Она огляделась и поняла, что стоит в добрых тридцати шагах от хижины. В нос ударил неприятный запах. Она ещё раз оглядела окрестности, затем осмотрела уже себя и, увидев подол платья, поняла, что её, маркизу Драгулеску, одну из самых утонченных дам Святой Империи, попросту вырвало. Ей захотелось немедленно убрать эту гадость со своей красивой бархатной юбки, и она принялась руками яростно счищать рвоту с подола. Это не помогало, и Домника вопросительно воззрилась на свои же руки, которые до этого всю жизнь ей служили верой и правдой.

И тут она заметила странность: на ней были чёрные перчатки по локоть. Почему она была в перчатках?

Домника резко села на колени прямо на ковёр сосновых иголок. Она смотрела на свои ладони, запястья и не могла понять, откуда у неё появились перчатки. Она их не носит. Никогда не носит. Она их не любит. Неудобные же. Под ними кожа постоянно чешется.

Она зубами схватила за указательный палец правой руки, сильно прикусывая ткань до плоти, и рванула голову вверх. Перчатка упала на землю, а Домника, глядя на ладонь, тихо завыла.

Кожа была сморщенной и изрубцованной, будто кто-то немилосердный держал её в огне долгое время. На всей руке по локоть не было живого места. Слёзы полились из глаз.

Она сорвала вторую перчатку, и левая рука оказалась точно такой же: обожженной.

Домника согнулась и завалилась на бок, свернувшись калачиком на сырой земле. Она рыдала, уткнувшись в свои уродливые ладони, и судорожно повторяла:

— Что случилось… Кто это сделал… Руки мои… Такие красивые руки… Зачем… Зачем…

— С лисицами воевать будете, — сухо ответили откуда-то сзади.

Домника вскочила на ноги, путаясь в грязных юбках. Ведьма, по грудь испачканная свежей кровью, ровно смотрела на маркизу.

— Лисицы нападут. Притом скоро. Я б даже сказала, в этом году, — неприятно причмокнула губами старуха, затем с осуждением оглядела внешний вид своей гостьи и уточнила: — Это всё?

— В-Всё, — ответила Домника.

— Хорошо. Ну и проваливай.

Ведьма развернулась и зашагала к хижине. Дверь звонко хлопнула, и Домника как будто очнулась ото сна. Тяжесть покинула её сознание, оставив после себя звенящую пустоту, быстро заполняющуюся мыслями.

Она вновь посмотрела на руки, теперь уже удивляясь не ожогам, а своей памяти. Как она могла забыть? Уже два года её руки обожжены, два года постоянно болят и чешутся, и ей приходится носить перчатки. Она и дарит их всем постоянно, как бы подчеркивая, что ей очень нравится этот предмет гардероба, чтобы никто ни в коем случае не подумал, что они — вынужденная мера. Как она могла это забыть?

Маркиза постояла некоторое время на одном месте, успокаиваясь. Прийти в себя не получилось: её всё ещё трясло, а перед глазами вспыхивал и гас вид пробитой головы верной камеристки. Однако оставаться ещё дольше в лесу было нельзя. Скоро начнёт светать, и её точно хватятся в деревне, где она остановилась проездом. Домника глубоко вдохнула приятный сосновый воздух, силясь представить себе запах свежей крови, и решила, что размеренный шаг сам по себе — очень расслабляющее действо, которое сможет хоть немного привести её в порядок. И то, как должно было пахнуть от трупа Аннеки, не надо пытаться вообразить. Отсутствие запаха — милосердие ведьмы, хоть какое-то; и его нужно принимать с благодарностью.

Она шмыгнула носом, утёрла слёзы и сняла через голову верхнюю испачканную юбку.

Несколько мгновений маркиза Домника Драгулеску рассматривала свои перчатки и подол, сиротливо лежащие у ствола сосны, потом кивнула чему-то и зашагала в лес. К счастью, она точно помнила дорогу обратно.

Глава 1. Клариче Фиоре

Солнце лениво поднималось из-за Гамьятских гор. Весной начало дня в столице было неизменно холодным и Клариче, так и не отвыкшей от родной жары, приходилось кутаться в шаль. Во дворце перестали топить десять дней назад. Императору доложили, что подвальные печи неисправны — то ли деформировались, то ли укладка трещинами пошла, — а он только обрадовался этой новости. Ему пытались отчитаться, что уже готовы жаровни и грелки для замены, но он и слушать не стал. Объявил, что отныне двор должен жить по-летнему и добавил пару шуток об изнеженных графах и виконтессах, которым нужно чаще закаляться, от этого здоровья прибавится. Императрица, хоть и была крайне теплолюбивой, с улыбкой поддержала супруга. И теперь, стоя в покоях Её Величества, кутаясь в самую тёплую шаль, какую только смогла у себя найти, Клариче молча проклинала закалку Государя.

Приближался Маскарад — главный праздник Империи по негласному мнению дворянского сословия. Время танцев, вина, скабрезных шуток и всяческого разврата. И, как велят традиции, за четырнадцать дней до торжества Императрица пригласила ко двору лучших портных и купцов, чтобы благороднейшие дамы Кетерата выбрали себе наряд под стать. Сейчас в комнатах Её Величества стоял гвалт, да такой силы, что, Клариче была уверена, слышно было на мужской половине дворца. В четырёх просторных залах расположили столы, на которых пестрели полотна тканей всевозможных цветов и узоров. Каждый стол “принадлежал” определенному купцу или портному, и у каждого дежурили пажи, записывающие заказы придворных дам. Самих дельцов внутрь не пускали. На женское крыло дворца дозволено было заходить только пажам и гвардейцам. И то далеко не всем.

Клариче Фиоре, камер-фрейлина Императрицы, стояла у окна, задумчиво расправляя несуществующие складки юбок. Свой выбор она уже сделала, а поддерживать светские беседы с охающими и ахающими барышнями не хотелось. У неё начинали еле заметно гудеть виски, а значит, скоро в полную силу заболит голова. Звонкие возгласы только пришпорят недуг.

— Клара! — зычно окликнули сзади.

Девушка развернулась и тут же присела, обозначив реверанс.

— Да, Ваше Величество?

Императрица Тельма Хион полулежала в излюбленном кресле, поглаживая гриву рыжих волос. Благородным дамам не по статусу носить волосы распущенными, но Тельма носила.

— Где наше новое приобретение?

Клариче оглядела толпу, взгляд зацепился за два светлых силуэта на фоне старинного полотна Натьерского художника, и Клариче отозвалась:

— У "Танца на берегу" Лефера. Пытается выдержать напор графини Танагрос.

— Какой кошмар. Надо спасать девочку, не то, боюсь, не доживёт до Маскарада.

— Полностью согласна, Ваше Величество, — Клариче поправила сползающую шаль и двинулась к своей подопечной.

Ивонет фон Ланг вывели в свет во время последнего бала — пару дней назад — и Императрица тут же взяла её под свое крыло, впрочем, фрейлиной пока не назначила. Девушка была провинциалкой, никогда не видевшей столицы и не знавшей её нравов, оттого она уже несколько раз грубо нарушала этикет, сама того не понимая. Последний случай был особенно вопиющим — девица фон Ланг непроизвольно назвала вице-канцлера собакой, и, хоть тот и вошел в положение, сказано это было на людях, а люди долго забывают такие курьезные случаи.

Вот и сейчас, молодая девушка в нежном лиловом платье держала в руках два обрезка ткани: красный и насыщенный зелёный. Она в нерешительности подносила к лицу то один, то другой, а графиня Сесилия Танагрос щебетала ей на ухо, расхваливая оба. Стоило Клариче приблизиться к дамам, как графиня стушевалась и попыталась удалиться.

— Доброе утро. Сесилия, дорогая, вы уже выбрали себе ткань для наряда? У вас такой утонченный вкус, помню, в прошлом году вы затмили даже Её Величество, что, по общему мнению, просто невозможно. В этот раз вы повторите свой успех? Превзойдете Императрицу?

Несколько близстоящих дам потрясенно обернулись в сторону графини. Та испуганно заозиралась, бросила злой взгляд на Клариче и, скомканно распрощавшись, исчезла в толпе.

— Сударыня, у графини Танагрос и правда был столь безупречный наряд? — Ивонет прижала обрезки к сердцу.

— Нет, конечно, — фыркнула Клариче. — Она бы не посмела.

— Не понимаю, — честно отозвалась Ивонет.

— Пока и не надо. И бросьте эти ткани, сударыня, они вам не пригодятся.

Фон Ланг насупилась совсем как ребенок, но обрезки положила на стол, нежно разгладив рукою. Ситуацию с вице-канцлером тогда спасла именно Клариче, насколько было возможно, и Ивонет запомнила это. Девушка быстро училась.

Клариче взяла Иво по руку и повела к соседнему столу. Здесь лежал лисий шелк — нежные ткани, привезенные с далёких берегов Лисхэ.

— Выбирайте из белых и лиловых.

— Из фамильных цветов?! — вскинулась Ивонет, не отбирая руки. Клариче сделала над собой усилие, чтоб не поморщиться. Головная боль усиливалась, и визги ей только способствовали.

— Именно. В Маскараде от Маскарада только название. И маски, безусловно. Несколько десятилетий назад все действительно старались придумать костюмы понеобычней, позагадочней, из-за чего во время торжеств во дворце селили целый полк медикусов. За один день происходило десять-двенадцать дуэлей и где-то пятнадцать отравлений. А Маскарад идёт три дня. Считайте, сударыня.

— Что считать? — не поняла Ивонет.

— Количество умерщвлённых дворян, — Клариче взяла белый лоскут и поднесла к щеке девушки. Та задумчиво рассматривала спину графини Танагрос, уже о чем-то смеющейся с двумя другими фрейлинами. Клариче улыбнулась уголками губ — девушка и правда быстро схватывала.

— Я хочу принести вам свои извинения, сударыня. В свою защиту могу только сказать, что я склонялась к красному, а не к изумрудному.

— Ничего страшного. Это Сесилия должна просить прощения, и не у меня, а у вас. Она же вас подставляла.

Тепло улыбнувшись в ответ, Ивонет перебрала рукой несколько лоскутов, неудовлетворительно откладывая каждый из них, а затем нахмурилась и принялась за дело всерьёз. Она выбирала скрупулёзно, внимательно осматривая каждый образец. Паж, прикрепленный к этому столу, сначала клевавший носом, сейчас окончательно проснулся, следя сложным взглядом за действиями девушки. Выбор затягивался, и Клариче уже хотела вмешаться, предложив свой вариант, но заговорить ей не дали.

— Сударыни мои!

Гвалт стих. Все обернулись к Императрице. Тельма грациозно поднялась из кресла и, изобразив свою самую душевную улыбку, объявила:

— Надеюсь, все уже определились. Второй час идет, не стоит морозить купцов дольше нужного. Подбор окончен.

Отовсюду раздалось злое перешептывание неудовлетворенных дам, заглушаемое шуршанием юбок. За 18 лет они так и не привыкли к повадкам Императрицы — все дела, которые занимали у искушенных аристократок весь день, она заканчивала за его четверть. Забегали пажи, унося вниз образцы. Там, во дворе Саланийского дворца всё это время стояли десятки карет и повозок, а купцы взбирались на козлы, стараясь разглядеть в окнах хоть какой-то намек на происходящее с их товаром. Они ждали заказов и вот дождались.

Ивонет повернулась, чтобы удалиться со всеми, но Клариче её остановила:

— Куда вы, сударыня?

— Её Величество нас отпустила, — неуверенно ответила фон Ланг.

— Её Величество отпустила придворных и своих гостий, но вам стоит остаться с фрейлинами.

Залы практически обезлюдели за десять минут. Свитные дамы переместились на мягкие кресла и тафты, Клариче подошла к трельяжу. Сама Тельма за это время успела пересобрать свои волосы в высокую аккуратную прическу, причем сама и без зеркала. Ивонет смотрела на данное представление с выражением суеверного ужаса на лице, то и дело косясь на фрейлин и служанок — никто и не попытался помочь Императрице.

— Итак, на повестке дня… — протянула Тельма, оглядывая оставшихся, — у нас поездка в Собор Святой Аргеи. Мы считаем, что в последние дни недостаточно времени уделяем Творцу и Его Теургитам, и нужно незамедлительно исправить эту ужасающую оплошность. Собираемся, сударыни. Нас ожидает небольшая поездка. И да, не обременяйте себя обязанностью всюду сопровождать меня. Мы не на службу едем, а по велению сердца. Если давно не исповедовались — сейчас подходящее время.

Фрейлины спешно поднялись и как можно быстрее покинули комнаты Императрицы. Клариче смотрела им вслед, массируя точки на ладонях ближе к большому пальцу. Личный медикус отца как-то упоминал, что это бесхитростное упражнение помогает усмирить головные боли. Клара же приходила к пониманию, что старик либо врал, либо пересказывал чужую ложь. Массаж не помогал. Но Собор — это замечательно, ладан всегда положительно влиял на самочувствие девушки.