Весна в персиковом саду

Глава 1.

Долина тысячи весенних дней текла своей особой жизнью, повинуясь лишь законам природы и воле единственного хозяина. Кристальный воздух казался почти осязаемым: он обволакивал горные склоны, словно живая пелена, и хранил внутри незримого барьера ароматы скрытого мира. Свежесть молодого бамбука, жадно рвущегося к солнцу сквозь каменистую почву, сплеталась здесь с прохладой древнего гранита. Валуны, укутанные изумрудным мхом, шептали о вечности.

Тишину долины едва заметно тревожили отголоски далёких северных склонов. Предрассветный ветер доносил терпкий дух хвойных лесов — тонкий, как нить, он связывал глухой рокот водопада, скрытого за скалами, и трепет персикового сада в ожидании скорого цветения.

В сердце этого сада, окружённый кронами деревьев, стоял дом Ли Вэя — его личное святилище, сокрытое от чужих глаз защитными массивами. Веками он жил здесь в уединении, отгородившись от мира смертных и тщательно обрывая любые связи с прошлым. Лишь один гость — один из высших небожителей, чьё имя в поднебесной произносили с благоговейным трепетом, — порой нарушал эту тишину, приходя сыграть партию в го.

Дом казался воплощением гармонии — сплетением вековых даров природы и мастерства искусного зодчего. Тёмное, отполированное дерево стен излучало мягкое тепло, а вместо окон здесь стояли раздвижные ширмы из рисовой бумаги. Днём сквозь них проникал жемчужный свет, по вечерам же, при свете свечей, комнаты наполнялись тёплым золотистым сиянием. Бамбуковый пол и просторные покои выдержаны в глубоких природных тонах — отражение аскетичного вкуса хозяина, чуждого роскоши Небесных чертогов.

Особое место занимал травник — обитель мудрости и кропотливого труда. В строгом порядке хранились здесь драгоценные коренья, высушенные соцветия, редкие снадобья. Полки из тяжёлого ясеня прогибались под весом пожелтевших свитков, к которым Ли Вэй прикасался с почтительным трепетом. Всё в доме словно разделяло его уединение, размеренный ритм жизни и внутреннюю дисциплину, не подвластную внешним бурям.

Тишину травника нарушал лишь сухой шелест кисти о бумагу. Ли Вэй занимался каллиграфией: методично, штрих за штрихом, он переносил на лист мысли, очищая разум от прошлого. Кисть скользила по белоснежной поверхности с пугающей точностью, оставляя иссиня‑чёрные следы туши. Иероглиф «спокойствие» ложился на бумагу, словно магическая печать, призванная усмирить бурю, бушующую внутри.

Спустя десять веков после того, как за спиной с грохотом захлопнулись золотые врата Небесного дворца, Ли Вэй наконец осознал истинную цену тишины. На небесах его хладнокровие было лишь маской — ледяным панцирем лучшего целителя поколения. За ним скрывалось изнуряющее напряжение интриг и амбиций бессмертных чиновников. Покой там был обязанностью. Здесь, в тени горного хребта, тишина стала его сутью.

Ли Вэй замер, глядя на влажный блеск туши. В этом месте, пропитанном запахом сухих трав, он впервые за тысячу лет ощущал себя не изгнанником, а хозяином своей судьбы. Он больше не стремился к божественному величию, не скучал по блеску чертогов. Мерный звон водопада за стеной значил больше, чем славословия небесной аристократии. Свобода имела вкус горького чая и горного воздуха — её он не променял бы ни на одно сокровище трёх миров.

Кончик ворса поставил точку — завершающий штрих иероглифа. Тушь впитывалась в бумагу, а в душе воцарился покой. Ли Вэй прикрыл глаза, вдыхая аромат свежего письма, и приготовился отложить кисть, как вдруг…

Из спальни донёсся шорох, а следом — оглушительный грохот разбитого фарфора.

Звук разорвал тишину, оставив звенящее эхо. Ли Вэй застыл. Пальцы, сжимавшие кисть, дрогнули — бамбуковое основание треснуло.

Это был не случайный шум. Разбилось последнее подношение Учителя, оставленное перед уходом в небытие. Тот самый символ, что удерживал Ли Вэя от забвения, разлетелся на осколки.

В следующую секунду лицо Ли Вэя стало неподвижной маской. Расслабленное умиротворение, только что выведенное на бумаге, исчезло без следа. Глаза сузились — две щели тёмного агата. Резким движением он закрепил рукава серебряного ханьфу наручами, освобождая кисти, и поднялся.

Он не шёл — скользил по бамбуковому полу, словно тень хищника в ночной роще. В сознании эхом всплыло наставление Чэнь Мо: «Рука, исцеляющая тело, должна уметь оборвать дыхание несущего хаос». Потоки Ци подчинились воле. Магические каналы, спавшие веками, раскрылись, и воздух вокруг ладоней дрожал от силы. В нём не осталось страха. Лишь готовность уничтожить того, кто коснулся его прошлого.

Ли Вэй замер на пороге спальни. Полы одежды качнулись.

Вместо сандала в нос ударил запах крови — металлический, резкий — и едкая гарь. Ли Вэй узнал его мгновенно. Скверна. Ядовитая энергия из глубин демонических земель, пожирающая души.

Комната тонула в янтарном свете догорающих свечей. Хаос. Взгляд метнулся к изножью кровати: среди осколков лежало то, что было его сокровищем. Ваза разбита. Горечь потери вспыхнула — и тут же сменилась бдительностью.

«Кто?» — мысль пульсировала в висках. Долину окружал защитный барьер, настроенный на его Ци. Проникнуть сюда без его ведома было невозможно — даже для владык Небесного дворца. И всё же кто‑то был здесь.

Ли Вэй медленно перевёл взгляд на цепочку дымящихся капель у постели. Он не шелохнулся, но внутри пробудилась мощь. Духовные каналы приоткрылись — он был готов нанести удар. Шаг к кровати — бесшумный, решительный.

Рука потянулась к тяжёлому шёлковому пологу. Плавное движение — и полог откинут. То, что открылось на белоснежных простынях, заставило Ци замереть.

На постели, свернувшись клубком, лежал дух кошки. Шерсть свалялась, испачканная грязью и кровью. Но страшнее всего была рана на боку: она кровоточила, а из неё сочился тёмный дым скверны — извивающийся, словно змеи. Тьма вгрызалась в плоть, шипя и растворяя ткани, стремясь добраться до духовного ядра.

Ли Вэй застыл, всё ещё держа полог. В груди боролись два порыва. Ярость от вторжения и брезгливость требовали уничтожить источник скверны, вышвырнуть его из долины. Но вид умирающего существа перевесил.

Гнев отступил перед долгом целителя, въевшимся в подсознание. Он изгнанник, но в нём течёт кровь лекаря.

— Ты принесла смерть, — тихо, но твёрдо произнёс он, глядя на кошку. — Но никто не умирает под моей крышей.

Шаг вперёд — и сомнения отброшены. Быстрым движением, отточенным веками, Ли Вэй сплёл пальцы в печать исцеления. Воздух завибрировал. Из ладоней хлынул золотой поток Ци, сталкиваясь с тьмой, пожиравшей кошку.

Скверна держалась крепко. Чёрный дым въелся в рану, отталкивая исцеляющую силу. Ли Вэй усилил напор, слой за слоем выжигая яд. Свет шипел, соприкасаясь с чернотой, наполняя комнату едким паром. Судорога сводила пальцы, но он не ослаблял поток. Чтобы очистить духовное ядро и не сжечь его, нужна была предельная точность.

Лечение длилось семь дней. Ли Вэй разделил его на циклы: каждые несколько часов он капал эликсиры в пасть духа, затем часами удерживал ладонь над раной, помогая телу усвоить лекарство. Выжигание скверны требовало точности — порции Ци дозировать приходилось тщательно, чтобы не повредить меридианы зверя. В перерывах мастер медитировал у постели, восстанавливая золотое ядро.

На шестые сутки Ци иссякла. Лицо осунулось, кожа побледнела, стала почти прозрачной. Но взгляд оставался холодным, сосредоточенным. Чёрная дымка бледнела, дыхание гостьи выравнивалось.

К концу седьмых суток скверна отступила, оставив лишь запах озона. Пульс кошки стал ровным. Раны затянулись, остались лишь розовые шрамы под новой шерстью.

Убедившись, что духовное ядро в безопасности, Ли Вэй опустил руки. Усталость наливала мышцы тяжестью. Тяжело ступая, он вышел во двор, к резной беседке.

Ночной воздух освежил его. Ли Вэй опустился на скамью, дрожащими пальцами налил чай и сделал глоток. Горький вкус принёс успокоение.

В тишине сада, глядя на персиковые деревья, он вспомнил о разбитой вазе. Существо было спасено. Ли Вэй знал: на весах живое сердце всегда перевешивает мёртвый фарфор. Но внутри ныло. Ваза была последней связью с Мастером Чэнь Мо.

Мысли отшельника невольно унеслись в далёкое прошлое, покрытое пеплом воспоминаний…

Ли Вэй вспомнил своё человеческое детство. В те годы мир казался простым и понятным. Его отец — простой солдат, некогда преданно служивший императору, — и мать‑целительница надёжно оберегали его. Всё закончилось в одну роковую ночь, когда демоны из клана Красной Луны огненным смерчем обрушились на их мирную деревню.

Мир маленького А‑Вэя рухнул в одночасье. Он отчётливо помнил удушливый дым, пронзительные крики и то, как остался один на один с жестокостью тех, кто уцелел в той кровавой резне. Сироту никто не жалел. Другие дети безжалостно избивали его просто за то, что у него больше не было дома, не было семьи, не было защиты.

Он до мельчайших деталей помнил тот вечер: лежал в холодной, вязкой грязи, сплёвывая кровь после очередной жестокой драки, почти готовый сдаться и принять смерть. Именно тогда над ним внезапно склонился человек в ослепительно‑белоснежных одеждах — Мастер Чэнь Мо. Бессмертный заклинатель не стал утешать измученного мальчика пустыми словами. Он просто молча протянул ему ладонь и произнёс слова, которые навсегда изменили судьбу сироты:

— В тебе течёт сила, которую ты сам ещё не способен осознать. Твоё духовное ядро — это великий дар, но без жёсткой дисциплины и самоконтроля оно станет твоим проклятием. Пойдешь ли ты со мной?

Мастер разглядел в истощённом, избитом ребёнке великую Ци — и простое происхождение ничуть не умаляло её мощи. Он забрал Ли Вэя в Небесный дворец, став для него одновременно и строгим отцом, и суровым наставником. Именно там, под его надзором, Ли Вэй постиг сокровенные тайны жизни и смерти, научившись обуздывать внутреннюю ярость и превращать её в чистый, исцеляющий свет. Но теперь Учителя не было, а его последний подарок — разбитая ваза — лежал осколками в спальне.

Ли Вэй ещё долго сидел в безмолвии ночной беседки, сжимая ладонями чашу с чаем, которая давно успела остыть. Он не шевелился, заворожённый холодной красотой звёздного неба, словно пытался навсегда запечатлеть в памяти этот хрупкий, уходящий покой. Тишина Долины тысячи весенних дней по‑прежнему оберегала его, но глубоко внутри изгнанника уже зрело предчувствие неизбежных, штормовых перемен.

Глава 2

Рассвет следующего дня принёс прохладу, но не принёс привычного облегчения.

Когда солнце лениво поднялось над восточными пиками, его первые бледные лучи скользнули по веранде, высушивая ночную росу на досках. Ли Вэй оставил пустую пиалу в беседке и направился в усадьбу.

В травнице, залитой холодным утренним светом, царило запустение. Полки из тяжёлого ясеня, где ещё неделю назад ровными рядами хранились драгоценные коренья и редкие лекарственные сборы, теперь заметно опустели. Семь дней изнурительного лечения незваной гостьи стоили ему лучших многолетних запасов.

Мастер бросил короткий взгляд на закрытые ширмы спальни. Оттуда не доносилось ни звука. Спасённый дух всё ещё спал, восстанавливая силы после удара скверны.

«Ей нужны воля и простор, а мне — вернуть свой покой», — сухо подумал Ли Вэй. Он не собирался превращать своё святилище в приют. Чтобы восстановить баланс энергии и заполнить пустые ящики, ему требовались свежие травы, росшие на самых отвесных кручах северного хребта.

Ли Вэй надел простое тёмно‑серое ханьфу из плотной ткани, туго затянул пояс и покинул усадьбу.

Горы встретили его обжигающим ветром высот. Он поднимался по каменным выступам с отточенной, вековой грацией. Его руки, крепкие и привычные к тяжёлому труду, находили опору там, где обычный смертный увидел бы лишь гладкий, неприступный гранит. Однако сегодня его хваленая концентрация дала сбой. Мысли упрямо возвращались в спальню, к белоснежному зверю и к той плотной энергии, которую пришлось выжигать.

В погоне за редким корнем дикого имбиря, зажатым в глубокой расщелине, Ли Вэй допустил непростительную оплошность. Нога соскользнула с влажного, укрытого мхом уступа. Пытаясь удержать равновесие, он с силой содрал ладонь об острый край скалы.

Багровая кровь выступила мгновенно, пачкая светлую подкладку рукава. Целитель лишь досадливо сжал челюсти, проигнорировав дёргающую боль. Горы никогда не прощали рассеянности. Он наскоро перевязал ладонь чистым отрезом ткани и, собрав остатки трав, направился обратно к долине.

Мастер вернулся в обитель к полудню. Надеясь занять руки привычным трудом и вернуть пошатнувшееся самообладание, он сразу прошёл в травницу. Но стоило ему разложить на бамбуковом сите первый пучок свежей полыни, как он почувствовал на себе чей‑то пристальный, почти осязаемый взгляд.

Ли Вэй медленно поднял голову.

На широком подоконнике, чётко выделяясь на фоне залитого солнцем персикового сада, сидела кошка. Её белоснежная шерсть была безупречно чистой, а янтарные глаза изучали мужчину с пугающим, осознанным вниманием. В этом взоре не было животного страха или дикости — только глубокое, немигающее любопытство.

— Ты проснулась, — сухо обронил он, возвращаясь к сортировке корней. — Можешь остаться здесь ещё на несколько дней, пока окончательно не окрепнешь. Но потом тебе стоит уйти. У меня нет времени на праздное гостеприимство.

Кошка не шелохнулась. Она лишь внимательно посмотрела на его перевязанную руку, коротко вильнула хвостом и, легко спрыгнув с подоконника, мгновенно скрылась в густой зелени сада. Ли Вэй продолжил своё занятие, стараясь убедить себя, что это появление его ничуть не растревожило.

Однако тишина дома, к которой он так стремился, теперь казалась надломленной.

Кошка отсутствовала до самого вечера. Когда солнце окончательно скрылось за пиками, окрасив горы в багряные и медные тона, Ли Вэй невольно прислушался к тишине дома. Вокруг не ощущалось ни шороха, ни вибраций чужой энергии.

«Ушла», — подумал он с облегчением. Целитель был уверен, что своенравный дух выбрал свободу, и его привычный мир вернулся в привычное русло.

Мастер устроился за своим массивным столом в травнице, где занялся изучением старинного медицинского трактата. Он перечитывал эти пожелтевшие строки сотни раз, но сейчас вглядывался в штрихи с особым рвением, надеясь отыскать тайное озарение, которое до этого момента ускользало от него.

Внезапно по бамбуковому полу пробежало знакомое, едва уловимое присутствие. Кошка вернулась. Она прокралась абсолютно незаметно и теперь буквально пронзала его своим янтарным взглядом со края стола.

— Ты всё‑таки пришла, — сухо обронил он, не отрываясь от страницы. — Не мешай мне, я занят.

Ли Вэй старательно игнорировал её, но кошачье внимание буквально скользило по его лицу. Она заворожённо изучала его профиль, который в золотистых отблесках заката казался безупречным творением небесного скульптора.

Его красота была редкого, благородного толка — холодного и недосягаемого совершенства. Прямой, изящный нос, тонкие, чётко очерченные губы, которые он сейчас чуть поджал в сосредоточении, и волевая линия подбородка. Особого внимания заслуживали его глаза: глубокие, карие, обрамлённые неестественно густыми и длинными ресницами, отбрасывавшими мягкие тени на высокие скулы. Его кожа, бледная и чистая, словно самый дорогой нефрит, казалась почти прозрачной в наступающих сумерках.

Он был одет в многослойное ханьфу цвета бледного серебра. Широкие рукава, закреплённые на запястьях изящными наручами, подчёркивали изящество его кистей, но не могли скрыть силы, таившейся в каждом движении. Высокий воротник, расшитый едва заметным узором, плотно облегал его стройную шею, придавая ему вид гордый и властный. Его длинные тёмные волосы были собраны в высокий пучок и скреплены серебряным венцом, а несколько свободных прядей небрежно падали на лицо, смягчая строгость облика и добавляя образу притягательную небрежность.

Мастер перелистывал пожелтевшие страницы с таким пристрастием, что мир вокруг перестал для него существовать.

И именно в этот миг, когда Ли Вэй окончательно погрузился в поиск скрытого, прямо на центр открытого трактата, перекрыв самые важные строки, с мягким и влажным звуком приземлилась мёртвая птица.

В ту же секунду вся невозмутимость благородного мужа была сметена волной чистейшего шока. Безупречная маска небожителя дрогнула: Ли Вэй замер, и в его расширившихся карих глазах отразилась смесь глубочайшей брезгливости и растерянности. Он не в силах был подобрать слова для святотатства такого масштаба. Взгляд мастера метался между окровавленной тушкой и бесценными строками трактата, которые теперь были осквернены багровым следом. Бледные щёки целителя мгновенно вспыхнули от небывалого возмущения.

— Прочь! — наконец выдавил он, и его голос прозвучал резко и отчётливо. — Убирайся вместе с этой птицей!

Он не стал марать руки. Коротким, быстрым жестом Ли Вэй направил импульс Ци, и всплеск энергии мгновенно вышвырнул добычу далеко за пределы открытого окна. Кошка лишь невозмутимо прищурилась, глядя на его вспышку гнева.

Мастер больше не проронил ни слова. Резким, порывистым движением он захлопнул фолиант и, не удостоив духа даже мимолётным взглядом, стремительно покинул травницу. Его шаги звучали резко, а полы ханьфу взметнулись, когда он скрылся в переходе, освещённом тёплым сиянием резных фонарей. Их мягкий свет дрожал на стенах, провожая разгневанного хозяина вглубь покоев.

Ли Вэй сидел на краю своей постели, укрытой тяжёлым тёмным шёлком. В комнате, окутанной ароматом сандала и полумраком, он казался ещё более бледным. Медленным, осторожным движением он начал разматывать повязку на ладони, стараясь не тревожить края пореза.

Внезапно по шёлку покрывала пробежала едва заметная волна. Белая кошка, словно просочившись сквозь задвинутые ширмы, возникла рядом и уверенным, мягким прыжком заняла место прямо у его колен.

— Что тебе ещё нужно от меня? — голос Ли Вэя прозвучал глухо. Он даже не поднял головы, глядя на багровые пятна на ткани в своих руках. — Разве ты недостаточно испытала моё терпение сегодня? Убирайся с моей постели!

В этот миг рана на ладони отозвалась острой, дёргающей болью. Ли Вэй не изменился в лице — выдержка не позволяла ему выказывать слабость, — но его пальцы на мгновение судорожно сжались. Игнорируя присутствие духа, он потянулся здоровой рукой к низкому резному столику. Там, среди свитков, ждала маленькая яшмовая баночка с целебной мазью.

Кошка воспользовалась этой секундой его рассеянности. Она бесшумно скользнула по шёлку и, прежде чем Ли Вэй успел отстраниться, коснулась его открытой раны своим тёплым языком.

Ли Вэй замер, так и не дотянувшись до лекарства. Из горла готов был вырваться резкий возглас, но в следующее мгновение по руке, а затем и по всему телу разлилось странное, глубокое тепло. Пульсирующая боль испарилась, сменившись прохладой горного родника. На глазах у изумлённого мастера рваные края кожи поползли навстречу друг другу, срастаясь в тонкую розовую полоску, которая через секунду растворилась без следа, оставив ладонь безупречно гладкой.

Он медленно опустил руку и долго всматривался в чистую кожу, после чего перевёл взгляд на гостью. Кошка сидела совсем рядом, и в её немигающем янтарном взоре больше не было насмешки. Это была магия искренней благодарности — чистая, сокровенная сила, которую сам Ли Вэй при всём своём мастерстве не сумел бы применить так стремительно: ведь небесная медицина требовала сложных формул, а здесь действовала первозданная магия самой природы.

Его гнев начал стремительно таять, оставляя после себя лишь растерянность и непривычный трепет в груди. Кошка коротко вильнула хвостом, легко спрыгнула на бамбуковый пол и скрылась за раздвижной ширмой, оставив хозяина в тишине, которая теперь казалась совершенно иной.

Глава 3

Ли Вэй лежал на своей просторной постели из ценного чёрного дерева совершенно неподвижно. Тяжёлые шёлковые полога, расшитые серебряными нитями, были полуспущены, отсекая ложе от остального мира и защищая его хрупкий покой. В бледном свете угасающей луны его тело казалось высеченным из холодного камня — бессмертная плоть, взращённая сквозь века изнурительных духовных практик, не знала земных болезней и старости.

Но нынешняя неподвижность была обманчивой. Под тонкими одеждами из простого серого шёлка судорожно перекатывались тугие узлы мышц. Его неестественно длинные ресницы рвано подрагивали, удерживая под плотно сомкнутыми веками безумие ночных видений. Каждую ночь его бессмертная оболочка превращалась в тюрьму, где заново разыгрывалась трагедия, лишая покоя даже спустя сотни лет, проведённых в мире смертных.

Кошмар не знал жалости. Он неизменно начинался с тяжёлого, удушливого запаха гари, который въелся в его подсознание глубже, чем любые лекарственные ароматы.

В этом сне Ли Вэй снова становился маленьким, беззащитным ребёнком. Вокруг полыхала его родная человеческая деревня. Огонь с рёвом пожирал соломенные крыши, деревянные балки домов рушились с оглушительным треском, поднимая к чёрному небу тысячи искр. Воздух был пропитан едким, удушливым дымом. Всё было кончено.

Клан Красной Луны — жестокие, беспощадные демоны — уже уходил, оставляя за собой лишь пепелище. Маленький Ли Вэй не знал и не понимал, зачем они это сделали, за что вырезали мирных жителей, не пощадив никого. Он просто сидел в темноте, спрятанный матерью в глубокой деревянной бочке на заднем дворе.

Когда глухой топот демонических коней наконец затих вдали, мальчик с трудом выбрался наружу. Его шатало от ужаса. Он вышел на залитую кровью центральную улицу деревни. Кругом лежали мёртвые тела соседей, а посреди этого ада, на сырой земле, лежали его родители.

Отец — простой солдат, когда‑то преданно служивший императору, чьё оружие сейчас валялось в стороне, — был безжизненным и бледным. Рядом лежала мать. Она ещё дышала. Её пальцы, холодные и слабые, судорожно впились в запястье сына, оставляя грязные разводы на его коже.

— Останься в живых, — её голос хрипел, дыхание прерывалось. — Спаси себя, А‑Вэй. Беги.

Её рука соскальзывала — и реальность сна резко менялась. Кровавое пепелище отступало, превращаясь в прекрасный, залитый солнцем сад в Небесных чертогах, куда его позже забрал учитель. Здесь, среди вечно цветущих деревьев, он познакомился с девочкой. Им было весело и хорошо вместе, они росли бок о бок, и их детская привязанность незаметно превращалась в глубокую любовь.

Ли Вэй плавно толкал деревянные качели, любуясь тем, как она взлетает к небу, превращаясь с каждым взлётом в прекрасную девушку. Он чувствовал к ней невероятную нежность, но её лица разглядеть не мог — оно оставалось размытым в золотистом мареве.

Радостный смех обрывался внезапно. Солнце гасло, девушка поворачивалась к нему, и Ли Вэй с ужасом видел её руки, по локоть покрытые густой, тёмной кровью.

Видение разбивалось, и небо над головой раскололось, уступая место Верховному Небесному Суду. Оглушительный бой ритуальных барабанов заставлял содрогнуться всю вселенную, и фиолетовые карающие молнии одна за другой обрушивались на его темя, заживо выжигая меридианы и плавя золотое ядро.

Ли Вэй резко подскочил в постели, вырывая из груди задушенный, хриплый крик.

На улице было ещё совсем темно. Плотный предрассветный туман заглядывал сквозь щели ставен, принося с собой прохладу бамбуковой рощи. Всё его тело горело и ныло так, словно он только что испытал эту боль от небесного наказания наяву. Небесный Суд лишил его прежнего величия, выжег меридианы и расплавил золотое ядро, но за века затворничества он смог по крупицам восстановить остатки разрушенных каналов. И всё же фантомные ожоги каждую ночь возвращались с пугающей точностью.

Ли Вэй медленно поднялся, надел простое тёмно‑серое ханьфу из плотной ткани, соответствующее его мрачным мыслям, и туго затянул пояс.

«Эти сны никогда не прекратятся», — глухо подумал он, выходя из покоев на резное деревянное крыльцо, чтобы вдохнуть сырой ночной воздух. Комната душила его. Он поднял глаза к небу и замер.

Кошки в доме не было. Она сидела высоко на ветке старой сливы, росшей прямо у крыльца. Её белоснежная шерсть тускло светилась в предрассветной мгле, а золотые глаза смотрели на Ли Вэя сверху вниз без малейшего страха. Животное сидело неподвижно, словно ждало его.

Сотни лет затворничества среди людей приучили Ли Вэя к абсолютному одиночеству, но не излечили разум. Чтобы занять себя делом и отвлечься от тяжёлых мыслей, он решил начать свой день. Ли Вэй спустился во двор. Вокруг царила сонная тишина, нарушаемая лишь редким шелестом бамбуковых листьев.

Весь его день превратился в монотонный, затяжной труд. Перед Ли Вэем стояли широкие бамбуковые сита и тяжёлая ступка из тёмного камня. Он сел на низкую циновку и принялся методично перебирать сушёные травы, отделяя качественные листья полыни от трухи. Движения его длинных пальцев были точными, автоматическими — сказывались века тренировок.