Николай Второй сын Александра Второго

Однажды ночью, когда я сидел над записями, в комнату вошёл Саша.

— Не спишь?

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О России, Саша. О том, как её поднять.

Он сел рядом, заглянул в тетрадь.

— Что это?

— Заметки. О промышленности, о науке, о том, что нам нужно сделать, чтобы страна стала сильнее.

Саша полистал.

— Тут столько всего... Никса, ты правда думаешь, что мы всё это сможем?

— Не мы, — поправил я. — Наши дети. И внуки. Это работа на десятилетия.

— А мы?

— А мы начнём. Посеем семена. А уж пожать — другие пожнут.

Саша помолчал, потом спросил тихо:

— Никса, а ты не боишься?

— Чего?

— Всего. Ответственности этой. Страны такой огромной. Людей, которые от тебя зависят.

Я обнял его за плечи.

— Боюсь, Саша. Очень боюсь. Но страх — не повод ничего не делать. Страх — это топливо. Он заставляет быть осторожным, внимательным, умным. Главное — не дать ему парализовать себя.

— Я запомню, — серьёзно сказал Саша.

---

Август принёс новые знакомства. Чичерин организовал мне встречу с профессором Энгельманом из Дерптского университета — специалистом по русскому праву и истории крепостного права.

Иван Егорович Энгельман оказался человеком лет тридцати, худощавым, с высоким лбом и внимательными глазами. Говорил он с лёгким прибалтийским акцентом, но по-русски чисто и правильно.

— Ваше высочество, — начал он. — Я слышал, вы интересуетесь положением крестьян. Это похвально, но опасно.

— Почему опасно?

— Потому что этот вопрос — самый болезненный в России. Крепостное право — это рана, которая кровоточит веками. И любое неосторожное движение может сделать только хуже.

— Вы работаете над историей крепостного права, Иван Егорович?

— Работаю, — кивнул он. — Собираю материалы. Думаю написать книгу — о том, как возникло крепостное право, как развивалось, как его отменили в Европе.

— Когда отменят у нас — напишете продолжение?

Энгельман усмехнулся.

— Дай бог дожить. Реформа готовится, но медленно. Слишком много интересов сталкивается.

— А вы как думаете — надо отдавать крестьянам землю?

— Обязательно, — твёрдо сказал он. — Иначе свобода превратится в новое рабство. Безземельный крестьянин — это батрак. Он будет зависеть от помещика ещё сильнее, чем раньше.

— Но помещики не захотят отдавать землю.

— Не захотят, — согласился Энгельман. — Поэтому государство должно выкупить землю и передать крестьянам. Дорого, трудно, но иначе — никак.

Я смотрел на него и думал о том, что в моём времени историки всё ещё спорят об этом. А здесь, в 1860 году, этот молодой профессор уже понимал суть проблемы.

— Иван Егорович, — спросил я. — А вы бы хотели участвовать в реформе?

Он удивился.

— Каким образом?

— Консультировать, писать документы, объяснять людям. Я могу поговорить с отцом.

Энгельман долго молчал, потом сказал тихо:

— Ваше высочество, я простой профессор. Моё дело — учить студентов и писать книги. А реформы пусть делают те, кому положено.

— Вы скромны, — улыбнулся я. — Но подумайте. Знания нужны не только в аудиториях.

---

Осень приближалась. С ней приближался и роковой день — скачки в Царском Селе. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Даты в моей голове стояли чётко: сентябрь 1860 года. Ипподром. Падение.

Я должен был что-то придумать.

— Ольга, — спросил я однажды вечером. — Ты умеешь ездить верхом?

— Нет, ваше высочество. Откуда?

— А хочешь научиться?

Она испуганно посмотрела на меня.

— Мне нельзя. Я простая...

— Ты человек, — перебил я. — Имеешь право. Я тебя научу.

— Но господа...

— А мы тайно. По утрам, пока все спят. Саша поможет.

Она задумалась, потом кивнула.

— Хорошо, ваше высочество. Если вы так хотите.

Я хотел. Не только для неё — для себя. Мне нужно было проводить время с лошадьми, привыкать к ним, учиться чувствовать их. Потому что в сентябре я должен был быть готов ко всему.

---

Мы начали вставать на рассвете. Солнце только поднималось над Царским Селом, когда мы с Сашей и Ольгой пробирались в конюшню. Саша отвлекал конюхов, я седлал лошадей, Ольга училась держаться в седле.

— Выше спину, — командовал я. — Не горбись. Ноги расслабь, не сжимай лошадь.

Она старалась. У неё плохо получалось, но она старалась.

— Никса, — Саша подъехал на своём Милом. — А зачем ты её учишь? Она же девушка, ей не надо.

— Каждому надо уметь держаться на лошади, — ответил я. — Это свобода. Понимаешь? На лошади ты не привязан к дому, к месту. Ты можешь ехать, куда хочешь.

Саша задумался.

— А я могу ехать, куда хочу?

— Ты — нет, — усмехнулся я. — Ты Великий Князь. Твоя жизнь — это долг.

— А ты?

— Я тоже. Но иногда можно делать вид, что это не так.

Мы ехали по утреннему парку, роса блестела на траве, птицы пели. Ольга постепенно осваивалась, держалась увереннее.

— Ваше высочество, — сказала она. — А почему вы мне помогаете?

— Потому что ты этого заслуживаешь, — ответил я просто. — И потому что, когда ты научишься, ты сможешь научить других. Так и распространяется добро.

— Вы странный, — улыбнулась она. — Самый странный человек из всех, кого я знаю.

— Это комплимент?

— Наверное.

---

В середине августа произошло событие, которое взволновало весь Петербург. В Зимний дворец приехал Александр фон Гумбольдт — знаменитый немецкий учёный, путешественник, естествоиспытатель. Ему было девяносто лет, он был знаменит на весь мир, и его визит в Россию был событием историческим.

Отец решил, что я должен присутствовать на встрече.

— Никса, — сказал он мне утром. — Сегодня будешь с нами. Гумбольдт — великий человек. Тебе полезно на него посмотреть.

— Слушаюсь, папА.

Встреча проходила в большом зале. Гумбольдт оказался маленьким, сухоньким старичком с живыми, пронзительными глазами. Он говорил по-французски, но с сильным немецким акцентом.

— Ваше величество, — обратился он к отцу. — Я счастлив снова быть в России. Я помню свою экспедицию тридцать лет назад. Как изменилась страна!

— Мы стараемся меняться, господин барон, — ответил император. — Хотим идти в ногу с прогрессом.

— Прогресс, — задумчиво повторил Гумбольдт. — Знаете, ваше величество, что такое прогресс? Это когда люди перестают бояться нового. Когда они готовы учиться, экспериментировать, ошибаться. Без ошибок нет прогресса.

— А как же цена ошибок? — спросил я, не удержавшись.

Гумбольдт повернулся ко мне.

— А это кто? — спросил он отца.

— Мой старший сын, наследник Николай.

— Ах, наследник! — Гумбольдт посмотрел на меня с любопытством. — Вы спросили о цене ошибок. Это хороший вопрос, молодой человек. Цена ошибок может быть высокой. Но цена страха перед ошибками — ещё выше. Страх парализует. А паралич — это смерть.

Я слушал, затаив дыхание. Этот старик, проживший почти век, видевший столько, что мне и не снилось, говорил простые и важные вещи.

— Господин барон, — спросил я. — А что бы вы посоветовали молодому человеку, который хочет служить своей стране?

Гумбольдт улыбнулся.

— Учиться, молодой человек. Всю жизнь учиться. И не слушать тех, кто говорит, что всё уже известно. Ничего не известно. Каждое поколение открывает мир заново.

— Спасибо, — сказал я искренне.

После встречи я долго ходил под впечатлением. Гумбольдт уехал через несколько дней, но его слова остались со мной.

---

Последние дни перед скачками я провёл в лихорадочной активности. Встречался с конюхами, расспрашивал о лошадях, о том, как ведёт себя Зоркий, нет ли у него дурных привычек. Конюхи удивлялись, но отвечали.

— Зоркий — конь хороший, ваше высочество, — говорил старый Степан. — Резвый, умный. Но норовистый. Чуть что не по нём — может и понести.

— А что значит "не по нём"?

— Да всякое. Шум резкий, движение неожиданное. Он пугается.

Я запоминал. Норовистый, пугливый. Значит, нужно быть особенно внимательным.

— Степан, — спросил я. — А если я захочу на нём скакать, но не быстро, а так, прогулочным шагом — он позволит?

— Отчего не позволить? Позволит. Только вы же на скачки собрались, все говорят.

— Мало ли, — уклончиво ответил я. — Вдруг погода испортится.

Степан посмотрел на ясное небо, но промолчал.

---

Наступило 15 сентября.

Я проснулся рано, как всегда. Ольга уже ждала с завтраком.

— Ваше высочество, — сказала она. — Вы сегодня какой-то бледный.

— Волнуюсь, Оленька. Скачки сегодня.

— Вы же отлично скачете. Чего волноваться?

— Всякое бывает, — ответил я. — Лошадь — не машина.

Я почти не ел. Мысли путались. Всё, что я знал из истории, всё, что готовил, все планы — всё зависело от сегодняшнего дня. Один неверный шаг, одно падение — и вся моя новая жизнь полетит под откос.

— Никса! — в комнату влетел Саша. — Ты готов? Едем?

— Едем, — сказал я, вставая.

---

Ипподром в Царском Селе был полон народу. Сам император с императрицей, великие князья, придворные, генералы, иностранные гости. Все ждали зрелища.

Я сидел в седле Зоркого и чувствовал, как подо мной играют мощные мышцы. Конь нервничал, перебирал ногами, косил глазом.

— Тихо, тихо, — шептал я, поглаживая его по шее. — Всё хорошо.

Рядом выстраивались другие всадники. Саша был среди зрителей — ему ещё не разрешали участвовать в скачках. Я видел его лицо в толпе — взволнованное, счастливое.

Прозвучал сигнал.

Я не стал рваться вперёд. Наоборот, придержал Зоркого, пропуская других. Пусть скачут, пусть борются. Моя задача — просто доехать до финиша. Живым и здоровым.

Зоркий не понимал, почему его сдерживают. Он храпел, мотал головой, пытался ускориться. Я держал, не давая воли.

— Тихо, мальчик, — шептал я. — Не надо геройства.

Мимо проносились всадники. Кто-то уже ушёл далеко вперёд. Зрители кричали, махали руками. Зоркий нервничал всё сильнее.

На повороте случилось то, чего я боялся.

Один из всадников впереди упал. Лошадь споткнулась, всадник вылетел из седла. Крик толпы, паника, лошади шарахаются.

Зоркий встал на дыбы.

Я знал, что это может случиться. Готовился. Вцепился в гриву, прижался к шее, стараясь удержать равновесие. Конь бил передними копытами в воздухе, крутился на месте.

— Тихо! — крикнул я что было сил. — Тихо, кому сказал!

И вдруг Зоркий послушался. Опустился на все четыре ноги, замер, дрожа всем телом. Я продолжал гладить его, шептать ласковые слова.

— Молодец, мальчик. Всё хорошо. Испугался? Я тоже. Но мы справились.

Скачки тем временем продолжались. Упавший всадник поднялся, отряхнулся — с ним было всё в порядке. Остальные уже приближались к финишу.

Я развернул Зоркого и шагом поехал обратно. Скачки для меня кончились. Главное — я остался в седле.

— Никса! — Саша бежал ко мне. — Ты в порядке? Я так испугался!

— В порядке, — ответил я. — В полном порядке.

Подошёл император.

— Молодец, сын. Хорошо держался. Мог бы и побороться за победу, но безопасность — важнее.

— Я так и подумал, папа.

Вечером, когда мы вернулись во дворец, я стоял у окна и смотрел на закат. Руки всё ещё дрожали — отходняк после адреналина.

— Ваше высочество, — Ольга подошла неслышно. — Вы живы. Я так боялась.

— Жив, Оленька. Жив и здоров.

— Это чудо, — сказала она. — Я молилась весь день.

— Спасибо, — ответил я. — Твои молитвы помогли.

Я смотрел на закат и думал о том, что главное испытание пройдено. Падения не случилось. Травмы не случилось. Дальше — новая история.

Впереди была целая жизнь.

---

Глава 4

Ускоряя время.

Осень 1860 года в Петербурге выдалась на редкость долгой и теплой. После тех самых скачек, едва не ставших для меня роковыми, я ходил сам не свой. Не от страха — от понимания, что история дала мне кредит. Я отмотал назад то, что должно было случиться, и теперь обязан был использовать это время с максимальной пользой.

— Ваше высочество, вы опять не спите, — Ольга появилась в дверях моей комнаты с неизменным подносом в руках. — Третью ночь сидите над бумагами. Так же нельзя, вы себя поберегите!

— Не могу иначе, Оленька. Время не ждет.

Она поставила поднос на стол, заглянула в мои записи.

— Что это?

— Письма, — ответил я. — Разным людям. Ученым, инженерам, изобретателям. Хочу, чтобы они приехали в Петербург, поговорили со мной, показали свои работы.

— Зачем?

— Затем, что у нас в России талантов не меньше, чем в Европе, — сказал я. — Только сидят по своим углам, не знают друг о друге, не обмениваются идеями. А вместе они могли бы сделать столько, что мир ахнет.

Ольга смотрела на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда я говорил что-то, выходящее за пределы ее понимания. Не страх — скорее благоговение.

— Вы не простой, ваше высочество, — тихо сказала она. — Совсем не простой.

— Я такой же, как все, — усмехнулся я. — Просто знаю немного больше.

---

Первым откликнулся Якоби. Борис Семёнович приехал в Зимний через неделю после моего письма, взволнованный, с ворохом чертежей под мышкой.

— Ваше высочество, ваше письмо меня чрезвычайно заинтересовало! — выпалил он с порога. — Вы пишете о передаче сигналов без проводов? Но это же...

— Это возможно, Борис Семёнович, — перебил я. — Садитесь, прошу вас. Давайте говорить спокойно.

Якоби сел, но продолжал нервно теребить бороду.

— Ваше высочество, я физик, я знаю, что электрическое поле распространяется в пространстве. Но как его уловить на расстоянии? Как заставить его нести информацию?

— А вы читали работы Фарадея? — спросил я.

— Конечно! Майкл Фарадей — гений. Но он теоретик, а я практик. Мне нужны приборы, схемы, расчеты.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте подумаем вместе. Представьте себе: мы создаем колебания электричества в одном месте, в проводнике. Эти колебания порождают волны, которые распространяются в пространстве. В другом месте мы ставим такой же проводник — и волны наводят в нем ток. Слабый, очень слабый. Но если его усилить...

Якоби слушал, затаив дыхание.

— Усилить? Но чем? У нас нет усилителей.

— Есть, — сказал я. — Когерер. Трубка с металлическими опилками. Когда на нее попадает волна, опилки слипаются и пропускают ток. А если добавить реле и звонок, который будет встряхивать трубку после каждого сигнала...

Якоби вскочил.

— Ваше высочество! Откуда вы это знаете? Это же гениально!

Я улыбнулся про себя. Я знал это из учебников истории — когерер изобретут через несколько лет, и Попов будет его использовать. Но почему бы не ускорить процесс?

— Я читаю много, Борис Семёнович, — ответил я. — И много думаю. Скажите, у вас есть знакомые, которые могли бы заняться этой идеей практически?

Якоби задумался.

— Есть Павел Яблочков, — сказал он. — Ему двадцать три, он работает начальником телеграфа на Московско-Курской железной дороге. Очень способный инженер. И еще Дмитрий Лачинов, физик, он сейчас в Петербурге. Ну и еще кое кто.

Яблочков! Тот самый, который изобретет дуговую лампу и прославится на весь мир. Ему действительно около двадцати сейчас. Лачинов тоже известное имя — профессор физики, автор трудов по электричеству.

— Пригласите их, Борис Семёнович, — сказал я. — Всех, кого считаете талантливыми. Я хочу с ними познакомиться. И хочу, чтобы они познакомились друг с другом.

Якоби поклонился.

— Ваше высочество, это будет сделано. Разрешите идти?

— Ступайте.

Когда он вышел, я откинулся в кресле и закрыл глаза. В голове крутились даты, имена, события. Попов, Маркони, Тесла — все они появятся позже. Но семена уже посеяны. И если я смогу их полить...

— Ольга! — позвал я.

Она появилась мгновенно.

— Слушаю, ваше высочество.

— Принеси-ка мне список всех научных обществ Петербурга. И еще — подшивку «Журнала Министерства народного просвещения» за последние пять лет. Хочу посмотреть, кто у нас в России чем занимается.

— Будет сделано.

---

Следующие недели я провел в изучении российской науки. Картина вырисовывалась любопытная. Талантов было много, но работали они разрозненно, каждый сам по себе. Не было системы, не было координации, не было понимания, что наука — это не просто удовлетворение любопытства, а производительная сила.

Я писал письма, встречался с людьми, задавал вопросы. Моя комната превратилась в штаб-квартиру неформального научного общества. Чичерин, наблюдая за моей активностью, только качал головой.

— Ваше высочество, вы слишком много времени уделяете естественным наукам, — говорил он. — Государственному человеку нужно знать историю, право, экономику. А физика — это для инженеров.

— Борис Николаевич, — отвечал я, — через пятьдесят лет государственный человек, не понимающий физики, будет таким же беспомощным, как сегодня без знания латыни. Мир меняется.

— Вы слишком торопитесь, ваше высочество.

— Время не ждет.

---

В конце октября Якоби выполнил обещание. В моей гостиной собрались люди, о которых я читал в учебниках, но никогда не думал, что увижу живьем.

Павел Яблочков оказался высоким, худощавым молодым человеком с живыми глазами и быстрыми движениями. Говорил он быстро, взахлеб, перескакивая с темы на тему.

— Ваше высочество, я слышал, вы интересуетесь электричеством! Это замечательно! У меня есть идея — электрическое освещение, понимаете? Не газ, не свечи, а электричество! Я уже проводил опыты на железной дороге, но там нужны средства, нужна поддержка...

— Расскажите подробнее, — попросил я.

Яблочков развернул чертежи.

— Смотрите, ваше высочество. Я беру два угольных стержня, располагаю их параллельно, между ними — дуга. Ток заставляет угли гореть, и возникает яркий свет. Но угли быстро сгорают, нужно их сближать по мере сгорания. Это неудобно. Я думаю, можно сделать по-другому — поставить угли рядом, но разделить их слоем каолина, который будет испаряться и поддерживать дугу...

Я слушал и поражался. В 1860 году Яблочков уже думал о том, что через пятнадцать лет принесет ему мировую славу — о «свече Яблочкова». Гениальный самоучка, который в России не найдет поддержки и уедет в Париж.

— Павел Николаевич, — сказал я. — А вы думали о том, чтобы получать электричество не от батарей, а от генераторов? От динамо-машин?

Яблочков замер.

— Динамо-машин? Но они еще несовершенны, дают слабый ток.

— Будут совершенны, — сказал я. — Очень скоро. И тогда ваши лампы зажгут целые города. Только надо думать об этом уже сейчас.

В разговор вмешался Дмитрий Лачинов — плотный, бородатый мужчина с добрым лицом.

— Ваше высочество, вы правы. Я сам работаю над теорией передачи электричества на расстояние. Если мы научимся передавать энергию без проводов...

— Это сложнее, — перебил я. — Передача сигналов — да, возможна. А энергии — пока нет. Но кто знает, что будет через сто лет.

Лачинов посмотрел на меня с уважением.

— Вы мыслите масштабно, ваше высочество.

— Приходится, — усмехнулся я. — Россия — страна масштабная.

---

Разговор продолжался несколько часов. Мы говорили об электричестве, о телеграфе, о новых машинах, о топливе. Я слушал, запоминал, иногда вставлял замечания, которые казались им гениальными, а были просто пересказом того, что я знал из будущего.

— Господа, — сказал я под конец. — Я хочу предложить вам одну вещь. Давайте создадим неформальный кружок. Будем встречаться, обмениваться идеями, помогать друг другу. Я могу обеспечить помещение, средства, доступ к литературе. А вы будете двигать науку вперед.

Они переглянулись.

— Ваше высочество, — осторожно спросил Яблочков. — А зачем вам это? Вы же наследник престола, у вас другие заботы.

— Нет, — ответил я. — Это и есть моя главная забота. Потому что сила России — не в армии и не в чиновниках. Сила России — в умах ее граждан. Если мы будем производить гениев, а не покупать их за границей, мы станем непобедимы.

Лачинов кивнул.

— Я согласен, ваше высочество.

— И я, — подхватил Яблочков.

— Тогда договорились. Первое собрание — через месяц. Я пришлю приглашения.

Когда они ушли, я сидел и смотрел на догорающие свечи. В голове крутились мысли о том, что я только что создал нечто вроде прообраза будущего Физико-технического института. Лет на пятьдесят раньше времени.

---

Ольга принесла ужин и застала меня задумчивым.

— Ваше высочество, вы опять не ели целый день.

— Ел, Оленька, ел. Не помню что, но ел.

Она покачала головой.

— Вы себя не бережете. Все эти ученые, разговоры... Зачем вам столько?

— Затем, что я хочу изменить мир, — сказал я. — Хочу, чтобы через сто лет люди жили лучше, чем сейчас. Чтобы не умирали от болезней, которые можно лечить. Чтобы могли говорить друг с другом за тысячи верст. Чтобы ездили не на лошадях, а на машинах.