Николай Второй сын Александра Второго
Ольга слушала, раскрыв рот.
— Разве такое возможно?
— Возможно, Оленька. Обязательно возможно. И я хочу, чтобы Россия была первой.
Она помолчала, потом тихо спросила:
— А я? Я буду жить при этом?
— Будешь, — улыбнулся я. — Ты еще молодая. Увидишь многое.
---
Зима 1860-61 годов прошла в лихорадочной активности. Я встречался с десятками людей — учеными, инженерами, изобретателями, промышленниками. Моя картотека росла, записи множились, идеи наслаивались одна на другую.
В январе ко мне пришел человек, которого я ждал особенно — Пафнутий Львович Чебышев, знаменитый математик, профессор Петербургского университета.
— Ваше высочество, — поклонился он. — Я наслышан о вашем интересе к науке. Чем могу быть полезен?
— Пафнутий Львович, — сказал я, — я читал ваши работы по теории механизмов. Вы занимаетесь созданием машин, которые могут выполнять сложные движения. Скажите, а можно ли создать машину, которая будет считать? Не просто складывать числа, а выполнять любые арифметические операции по заданной программе?
Чебышев удивленно поднял брови.
— Считать? Как человек?
— Да. Как человек, только быстрее и без ошибок.
— Интересная мысль, — задумчиво сказал он. — Механизмы Бэббиджа... Вы знаете о работах Чарльза Бэббиджа?
— Знаю, — кивнул я. — Аналитическая машина. Но она так и не построена.
— Не построена, — согласился Чебышев. — Потому что техника не позволяет. Нужны очень точные детали, очень сложные передачи. Но если подумать... если использовать не зубчатые колеса, а что-то другое...
— А что, если использовать электричество? — спросил я. — Электромагнитные реле. Они могут включаться и выключаться, пропускать ток или не пропускать. Если сделать много таких реле и соединить их определенным образом...
Чебышев смотрел на меня с изумлением.
— Ваше высочество, откуда у вас такие мысли?
— Из книг, Пафнутий Львович. Из книг и размышлений.
— Это гениально, — сказал он. — Абсолютно гениально. Если соединить реле в цепь, где каждое следующее срабатывает от предыдущего, можно моделировать логические операции. Да, да, я вижу это!
— Вы сможете этим заняться? — спросил я.
— Смогу, — твердо сказал он. — И найду учеников, которые продолжат.
Чебышев ушел, а я смотрел ему вслед и думал о том, что компьютерная эра может начаться на пятьдесят лет раньше. Если не на сто.
---
В феврале я получил письмо из Москвы. От профессора Николая Алексеевича Умова, физика, который занимался теорией электромагнитного поля.
«Ваше высочество, — писал он. — До меня дошли слухи о ваших встречах с учеными в Петербурге. Я позволяю себе предложить вам свою переписку и, если будет возможность, личную встречу. Занимаюсь я вопросами распространения энергии в пространстве и полагаю, что мои изыскания могут быть вам интересны».
Я ответил немедленно, приглашая Умова в Петербург. Через две недели мы встретились.
Николай Алексеевич оказался молодым человеком лет тридцати, с умным, внимательным взглядом. Говорил он тихо, но каждое слово было весомым.
— Ваше высочество, — начал он. — Я изучал работы Максвелла и пришел к выводу, что свет — это тоже электромагнитные волны. Но если так, то должны существовать волны другой длины — невидимые глазу, но способные проходить сквозь препятствия.
— Вы абсолютно правы, — сказал я. — И эти волны можно использовать для передачи сигналов.
Умов оживился.
— Вы тоже так думаете? Я писал об этом в своих статьях, но меня считают фантазером.
— Фантазеры двигают науку, Николай Алексеевич. Без фантазии нет открытий.
— Но как генерировать такие волны? — спросил он. — Как сделать так, чтобы они были достаточно мощными?
— Для начала — использовать искровой разрядник, — ответил я. — Разряд конденсатора создает колебания. А антенна излучает их в пространство.
— Антенна? Что это?
— Провод, поднятый высоко над землей. В книге я читал об этом, — соврал я. — Чем выше провод, тем лучше излучение.
Умов записывал, не поднимая головы.
— Ваше высочество, я должен проверить это на опыте. Мне нужно оборудование, лаборатория...
— Будет, — пообещал я. — Я поговорю с отцом. Мы создадим при Академии наук специальную лабораторию для изучения электромагнитных волн. Вы согласны ею руководить?
Умов поднял на меня сияющие глаза.
— Согласен ли я? Ваше высочество, это честь для меня!
---
В марте я добился аудиенции у отца. Александр Второй слушал меня с интересом, но и с некоторым сомнением.
— Никса, я понимаю твое увлечение наукой, — сказал он. — Это похвально. Но зачем такие траты? Лаборатория, оборудование, жалованье ученым — это тысячи рублей.
— Папа, — сказал я горячо. — Через двадцать лет эти тысячи обернутся миллионами. Если мы не будем развивать науку, нас обгонят европейцы. И тогда мы будем покупать их технологии, их машины, их оружие. А если мы создадим свое — будем продавать.
Отец задумался.
— Ты слишком молод, чтобы так рассуждать, — сказал он. — Но в твоих словах есть резон. Хорошо, я дам разрешение. Но с условием — ты будешь отчитываться мне лично о каждом потраченном рубле.
— Спасибо, папа!
— И еще, — добавил он. — Не забывай о других науках. История, право, языки — это тоже важно.
— Не забуду, папа. Обещаю.
---
Лаборатория открылась в мае. Разместили ее в здании Академии наук, выделили несколько комнат, закупили оборудование. Умов стал заведующим, Яблочков — его помощником. Якоби обещал консультировать.
На открытие собрался весь цвет петербургской науки. Чебышев, Ленц, Струве, Куторга — имена, которые я знал из учебников, теперь стояли передо мной живые.
— Ваше высочество, — сказал Умов, перерезая ленточку. — Мы сделаем все, чтобы оправдать ваше доверие. Россия будет первой в изучении электромагнитных волн.
Я улыбался и кивал, а сам думал о том, что через тридцать пять лет Попов действительно сделает Россию первой. Если, конечно, к тому времени не случится революция, не развалится империя, не погибнет все, что мы создаем.
— Господа, — сказал я, обращаясь к собравшимся. — Я хочу сказать вам одну вещь. Наука — это не просто знание. Это сила. Это возможность делать жизнь лучше. Это будущее нашей страны. Я верю, что вместе мы сможем изменить Россию. Сделать ее не только великой державой, но и великой цивилизацией. Спасибо, что вы здесь.
Они аплодировали. А я стоял и думал о том, что, может быть, у меня действительно получится.
---
Летом 1861 года произошло событие, которое всколыхнуло всю Россию — отмена крепостного права. Манифест 19 февраля был оглашен в церквях, зачитан на площадях, обсуждаем везде — от дворцов до крестьянских изб.
Я слушал чтение манифеста в Зимнем, стоя рядом с отцом. Он был бледен, но держался твердо.
— Никса, — шепнул он мне. — Это только начало. Самое трудное впереди.
— Я знаю, папа.
— Ты понимаешь, что теперь будет?
— Понимаю. Крестьяне недовольны, что земли мало. Помещики недовольны, что землю отобрали. Революционеры будут подстрекать к бунту. Нам нужно быть готовыми.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
— Откуда ты это знаешь?
— Из книг, папа. И из разговоров с умными людьми.
— Ты прав, — вздохнул он. — Во всем прав. Но выбора у нас не было. Если бы мы не отменили крепостное право сверху, его отменили бы снизу. Кровью.
— Я знаю, папа. Вы сделали правильно.
После церемонии ко мне подошел Чичерин.
— Ваше высочество, — сказал он тихо. — Теперь начинается настоящая работа. Реформа — это не бумага. Реформа — это десятки лет труда. Крестьян надо поднимать, учить, приучать к свободе. Помещиков надо успокаивать, заставлять работать по-новому. Чиновников — контролировать, чтобы не воровали.
— Я готов, Борис Николаевич.
— Готовы, — кивнул он. — Я вижу. Но одной готовности мало. Нужно знание. Много знания. И терпение.
---
В августе я снова встретился с Яблочковым. Он приехал из лаборатории возбужденный, с какими-то бумагами в руках.
— Ваше высочество! Получилось! — закричал он с порога. — Мы смогли передать сигнал!
Я замер.
— Какой сигнал?
— Электрический! От одного прибора к другому, на расстояние тридцать саженей! Без проводов!
Я смотрел на него, не веря своим ушам. Радио? В 1861 году? Это невозможно. Или...
— Рассказывайте, Павел Николаевич!
Яблочков разложил бумаги.
— Мы с Николаем Алексеевичем делали опыты с искровым разрядником, как вы советовали. Подняли провод на крышу, второй провод — в другом конце двора. Когда пускали искру, стрелка прибора отклонялась! Правда, слабо, но отклонялась!
— А передавали что-нибудь осмысленное?
— Пока нет. Сигнал слишком слабый. Но главное — мы доказали, что это возможно!
Я сел в кресло, пытаясь осмыслить услышанное. Если они действительно передали сигнал на тридцать саженей — это на десять метров, — то это еще не радио в полном смысле. Но сам факт! На тридцать четыре года раньше Попова!
— Павел Николаевич, — сказал я. — Это грандиозно. Но никому не говорите пока. Продолжайте работать, улучшайте приборы. И записывайте все — даты, результаты, условия опытов. Это важно для истории.
— Для истории? — удивился он.
— Да. Потому что вы только что сделали шаг к величайшему изобретению века.
Яблочков ушел окрыленный. А я сидел и думал о том, что история действительно пошла по другому пути. Еще немного — и радио появится на полвека раньше. А значит, и все, что с ним связано — радиосвязь, радиовещание, электроника — тоже сдвинется в прошлое.
Что из этого выйдет — я не знал. Но чувствовал, что игра стоит свеч.
---
Осенью я познакомился еще с одним замечательным человеком — Владимиром Николаевичем Чиколевым, инженером-электриком, который занимался дуговыми лампами и прожекторами.
— Ваше высочество, — говорил он, показывая свои чертежи. — Я думаю, что электрический свет можно использовать не только для освещения городов, но и для военных целей. Представьте себе прожектор, который освещает поле боя ночью! Враг будет как на ладони.
— Отличная идея, Владимир Николаевич, — сказал я. — А вы думали о том, чтобы сделать прожектор вращающимся? Чтобы он мог освещать разные направления?
— Думал, — кивнул он. — Но там сложности с передачей тока на вращающуюся часть.
— А если использовать скользящие контакты? — предложил я. — Щетки, которые трутся о кольца?
Чиколев задумался.
— Это можно попробовать, — сказал он. — Я сделаю модель.
Через месяц он привез готовый прожектор. Маленький, но работающий. Луч света метался по комнате, выхватывая из темноты то портреты предков, то тяжелые драпировки, то лица присутствующих.
— Гениально! — воскликнул Саша, который присутствовал при демонстрации. — Никса, это же можно на корабли поставить!
— Можно, — согласился я. — И на крепости. И на железную дорогу.
Чиколев сиял.
— Ваше высочество, спасибо вам за идею! Я никогда бы не додумался до скользящих контактов.
— Пустяки, — отмахнулся я. — Главное — вы сделали.
---
В декабре ко мне пришел необычный посетитель. Молодой человек в простом сюртуке, с умным, но каким-то затравленным взглядом.
— Ваше высочество, — сказал он, — меня зовут Иван Федорович Александровский. Я художник, но увлекаюсь механикой. Я изобрел подводную лодку.
Я чуть не поперхнулся чаем. Подводная лодка? В 1861 году? В России?
— Рассказывайте, Иван Федорович.
Александровский развернул чертежи. Лодка была деревянной, с металлическими балластными цистернами, с двигателем на сжатом воздухе, с экипажем из нескольких человек.
— Я предлагаю ее военному ведомству, — говорил он. — Но меня не слушают, смеются. Говорят, что подводное плавание невозможно, что человек не может дышать под водой, что...
— Иван Федорович, — перебил я. — Ваша идея — гениальна. Подводные лодки будут, и они изменят войну на море. Но ваша конструкция... она несовершенна.
Он сник.
— Я знаю, ваше высочество. У меня нет средств на опыты, нет хороших материалов...
— Я помогу, — сказал я. — Но сначала вы должны кое-что изменить. Во-первых, двигатель. Сжатого воздуха хватит ненадолго. Нужен другой источник энергии. Я думаю, можно использовать электромотор.
— Электромотор?
— Да. И аккумуляторы. Батареи, которые можно заряжать на базе. Тогда лодка сможет ходить под водой часами.
Александровский смотрел на меня с изумлением.
— Но таких батарей нет, ваше высочество.
— Будут, — сказал я уверенно. — Якоби работает над ними. Через год-два появятся.
— А что еще?
— Во-вторых, вооружение. Пушки под водой бесполезны. Нужны торпеды — самодвижущиеся мины, которые выпускаются из труб и плывут к цели.
— Торпеды? — переспросил он. — Как это?
— Представьте себе сигару с двигателем и винтом. На носу — заряд взрывчатки. Лодка выпускает такую сигару, и она плывет прямо, пока не попадет во врага.
Александровский записывал, не поднимая головы.
— Ваше высочество, вы гений!
— Нет, — усмехнулся я. — Просто много читаю. И много думаю о будущем.
Мы проговорили до вечера. Я рассказал ему о принципах работы торпед, о перископах, о системах регенерации воздуха. Он слушал, раскрыв рот, и записывал.
— Иван Федорович, — сказал я на прощание. — Делайте лодку. Я добьюсь, чтобы вам дали средства. И помните — через двадцать лет подводный флот будет такой же важной частью флота, как и надводный.
— Я сделаю, ваше высочество, — пообещал он. — Обязуюсь сделать.
---
Новый, 1862 год мы встречали в тесном семейном кругу. Отец был усталым — реформа отняла много сил. Мать выглядела озабоченной — в Европе назревали какие-то конфликты. Саша был весел и беззаботен, как всегда.
— Никса, — сказал он, когда мы остались вдвоем. — Ты стал совсем другим. Раньше мы больше играли, больше смеялись. А теперь ты все с какими-то учеными, все с книгами.
— Вырос, Саша. Повзрослел.
— А мне с тобой скучно, — пожаловался он. — Ты все время занят.
Я обнял его.
— Прости, брат. Но так надо. Понимаешь, если я не сделаю то, что задумал, потом будет поздно. Очень поздно.
— А что ты задумал?
— Спасти Россию, — просто ответил я. — Спасти всех нас.
Саша посмотрел на меня серьезно.
— Тогда я буду помогать, — сказал он. — Чем смогу.
— Помогай, — улыбнулся я. — Учись, читай, думай. Это самая лучшая помощь.
Мы сидели у окна и смотрели на салют. В небе взрывались разноцветные огни, отражаясь в снегу.
— Красиво, — сказал Саша.
— Красиво, — согласился я. — И пусть так будет всегда.
---
В январе пришло известие, которое меня потрясло. В Лондоне умер принц Альберт, муж королевы Виктории. Ему было всего сорок два. Казалось бы, какое мне дело до английского принца? Но я знал, что его смерть изменит ход европейской истории. Виктория уйдет в траур на десятилетия, Англия замкнется в себе, а это повлияет на баланс сил в Европе.
— Ваше высочество, — Ольга застала меня задумчивым. — Вы о чем-то грустите?
— Об Англии, Оленька. Об истории. О том, как случайности меняют судьбы народов.
Она не поняла, но кивнула.
— Вы странный, ваше высочество. Всегда думаете о чем-то далеком.
— О будущем, Оленька. Только о будущем.
---
В феврале я снова встретился с Умовым. Он показал мне новые результаты.
— Ваше высочество, мы добились устойчивой передачи сигнала на сто саженей! — радостно сообщил он. — И научились различать точки и тире.
— Покажите!
Мы пошли в лабораторию. Умов установил передатчик в одной комнате, приемник — в другой. Нажал ключ — и на ленте приемного аппарата поползли точки и тире.
— Что это? — спросил я.
— Просто тестовый сигнал, ваше высочество. Мы пока не умеем передавать осмысленные сообщения.
— Научитесь, — сказал я. — Обязательно научитесь. А теперь представьте, что такие аппараты стоят на кораблях. Капитан может связаться с берегом, с другими кораблями, с адмиралом. Как изменится управление флотом!
Умов кивнул.
— Я думал об этом, ваше высочество. Но пока наш аппарат слишком громоздкий и ненадежный.
— Значит, надо делать меньше и надежнее. И быстрее. Время не ждет.
---
В марте я познакомился с человеком, который занимался совсем другой областью — химией. Александр Абрамович Воскресенский, профессор Петербургского университета, учитель Менделеева.
— Ваше высочество, — говорил он. — Химия — это будущее промышленности. Из каменного угля мы можем получать красители, лекарства, взрывчатку. Из нефти — керосин, масла, и еще бог знает что.
— А из нефти можно делать топливо для двигателей? — спросил я.
— Для каких двигателей?
— Для таких, где топливо сгорает внутри цилиндра, а не снаружи.
Воскресенский задумался.
— Теоретически — да. Нефть можно перегонять, получать легкие фракции, которые будут испаряться и воспламеняться. Но таких двигателей пока нет.
— Будут, — уверенно сказал я. — Обязательно будут. И тогда нефть станет важнее угля.
— Вы так думаете?
— Я знаю, Александр Абрамович. Знаю.
Воскресенский посмотрел на меня с уважением.
— Ваше высочество, вы мыслите не по годам. Откуда в вас эта прозорливость?
— Из книг, — улыбнулся я. — Из книг и наблюдений.
---
Апрель принес новые встречи. Я познакомился с Павлом Петровичем Мельниковым, инженером-путейцем, который строил железную дорогу Петербург-Москва. С Аполлоном Александровичем Скальковским, горным инженером, исследователем Урала. С Федором Федоровичем Петрушевским, физиком, занимавшимся оптикой.
Каждый из них был талантлив по-своему. Каждый мог бы сделать для России много, если бы имел поддержку. И я старался дать им эту поддержку — словом, деньгами, связями.
— Ваше высочество, — сказал мне однажды Чичерин. — Вы создаете вокруг себя целое движение. Люди едут в Петербург, чтобы встретиться с вами. Это хорошо, но это опасно.
— Чем опасно, Борис Николаевич?
— Тем, что у вас появляются враги. Те, кому не нравится ваша активность. Консерваторы, которые считают, что наследник не должен заниматься наукой. Чиновники, которые боятся, что вы отберете у них власть. Интриганы, которые всегда есть при дворе.
— Я знаю, — кивнул я. — Но не могу иначе. Если я не буду двигать науку, кто будет?
— Может быть, она и так двинется, своим ходом?
— Не успеет, — покачал я головой. — Россия отстает. Мы должны наверстывать, и быстро. Иначе нас сомнут.
Чичерин вздохнул.
— Вы упрямы, ваше высочество.
— Я русский, — усмехнулся я. — Это одно и то же.
---
Май я провел в поездках. Строганов организовал мне тур по заводам Петербургской губернии. Я смотрел, как льют чугун, как куют железо, как собирают машины. Говорил с мастерами, с инженерами, с рабочими.
— Тяжело? — спросил я одного старого литейщика.
— Тяжело, барин, — ответил он, вытирая пот с лица. — Но работаем. Куда ж денешься?
— А платят сколько?
— Кто сколько. Я, например, тридцать рублей в месяц получаю. Квартира казенная, харчи хозяйские. Жить можно.
— А сыновья где?
— Старший со мной работает, средний в ученье, младший пока дома.
— Грамотный?
— Я нет, а сыновья — да. Старшего в школу отдавал, теперь читать умеет. Для работы полезно.
Я смотрел на этого человека и думал о том, что через пятьдесят лет такие люди станут костяком рабочего класса. И если их не просветить, не дать им образования, они пойдут за любым агитатором.
— Спасибо, — сказал я. — За работу спасибо.
Он поклонился, удивленный, что наследник разговаривает с ним как с равным.
---
Лето 1862 года выдалось тревожным. В Петербурге начались пожары, подожгли Апраксин двор, поползли слухи о поджигателях-нигилистах. Арестовали Чернышевского, закрыли «Современник». В воздухе пахло революцией.
Я сидел в своей комнате и писал дневник.
«Сегодня 15 июня 1862 года. В стране неспокойно. Реформа дала крестьянам свободу, но не дала земли. Революционеры недовольны, консерваторы тоже. Отец мечется между реформами и реакцией. А я сижу здесь, в Зимнем, и думаю о том, как спасти эту страну от нее самой.
Мои ученые работают. Яблочков и Умов передали сигнал уже на версту. Александровский строит подводную лодку. Чебышев создает теорию механизмов. Воскресенский исследует нефть. Если так пойдет дальше, через десять лет Россия обгонит Европу в техническом развитии.
Но успеем ли мы? Хватит ли нам времени? Революция может грянуть раньше, чем мы подготовимся.
Я должен быть готов ко всему. И защитить тех, кто мне доверяет».
Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Над Невой сгущались сумерки. Где-то в городе горели огни — то ли фонари, то ли пожары.
— Ольга! — позвал я.
— Да, ваше высочество.
— Завтра мы едем в Царское Село. Собирай вещи.
— Надолго?
— Не знаю. На всякий случай.
Она кивнула и вышла. А я остался один на один со своими мыслями.
Впереди было еще много лет. Много встреч, много открытий, много борьбы. Но главное — я был не один. Со мной были те, кто верил в будущее России. И вместе мы могли свернуть горы.