Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая

Она прислушалась к себе. Сердце билось ровно, наполняя тело ощущением жизни. В прежнем мире его ритм был приглушённым, осторожным, словно оно стеснялось напоминать о себе и извинялось за то, что всё ещё продолжает отсчитывать удары.

Морена медленно закрыла глаза, позволяя образам проплывать перед внутренним взором: сказки, драконы, гоблины Всё это казалось частью давно забытых детских грёз. Сейчас она откроет глаза и окажется в своей ванной комнате, перед забрызганным зеркалом, а всё пережитое окажешься лишь сновидением, причудливой игрой утомлённого разума.

Но реальность настойчиво заявляла о себе и даже ворон, неподвижно сидевший на камне, был частью этого мира и, что самое поразительное, говорил по-человечески.

Она вновь взглянула на ворона, он смотрел на неё с насмешливым спокойствием, будто знал то, о чём она и не догадывалась. В груди шевельнулось странное чувство. Гдето под слоями осторожности и сомнений, просыпалась вера в чудеса и готовность шагнуть за грань.

— Ты всегда умел говорить?

— Всегда, — Абрахас, слегка склонил голову. — Ты просто не спрашивала. Да и вряд ли стала бы прислушиваться к карканью, верно?

— А если бы спросила? — Морена всё ещё не могла до конца поверить в происходящее.

— Не поверила бы, — фыркнул ворон. — Ты из тех, кто видит только то, что укладывается в привычные рамки. Остальное отметаешь, даже не задумываясь.

В глубине души Морена знала что он прав. Сколько раз она слышала его карканье раньше и никогда не допускала мысли, что за этими звуками может стоять осмысленная речь.

Ещё одна попытка сесть, на этот раз без резких движений, опираясь на руки, давая голове время приспособиться. Головокружение было, но терпимое. Камень под ладонями был прохладным и сквозь него пробивалась мягкая бархатистая трава с мелкими цветами.

— Тот человек, — начала она. — Который вытащил меня из воды.

— Вэй, — ворон кивнул клювом. — Царевич и Страж границ. Скучный тип, но надёжный.

— Он притащил меня сюда?

— На руках, — подтвердил Абрахас, с той интонацией, когда не желают развивать эту тему.

Морена промолчала. Ей вдруг смутно вспомнилось ощущение на себе чужих и уверенных рук, запах мокрой одежды и сливы, качание, похожее на качание лодки. Она приходила в себя на мгновение и видела небо, частично его лицо, а потом снова потеряла сознание. Её никогда раньше не носили на руках.

— Что теперь? — тихо спросила Морена.

— Теперь жди, — повторил Абрахас и неторопливо почистил крыло, будто это было самым значимым занятием на свете. — Он скоро вернётся.

— Вэй вернётся? — Морена проследила куда был устремлён взгляд ворона и тоже стала вглядываться в ту сторону.

— Он самый, — произнёс Абрахас с оттенком торжественности, которую он тут же попытался скрыть насмешливым тоном. — Не волнуйся, долго ждать не придётся. Он, знаешь ли, не из тех, кто задерживается без причины.

В воздухе повисла тишина и Морена невольно задержала дыхание.

— Вот и он.

Она уже слышала лёгкие, почти бесшумные шаги, но в самой их поступи было чтото такое, от чего сердце дрогнуло и подсказало: это он, он вытащил её из воды.

Морена увидела молодого царевича шедшего по тропинке между сливовыми деревьями. Ветви низко склонялись к земле, усыпанные нежнорозовыми лепестками, и он проходил под ними с непринуждённой лёгкостью, будто сама природа уступала ему дорогу. Каждый его шаг был спокоен и уверен, словно он не шёл, а скользил по воздуху, едва касаясь земли.

Одежда на нём была необычной, как на страницах старинных свитков: длинный тёмносиний ханьфу с тонкой золотой вышивкой вдоль рукавов и по вороту. Ткань мягко струилась при движении, ловя отблески света. На поясе покоилась зелёная, полупрозрачная, с едва заметными прожилками нефритовая подвеска в виде цветка сливы. Через плечо была перекинута кисть для каллиграфии, слегка напоминающая меч.

Светлые, почти белые волосы были собраны в высокий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо, слегка прикрывая лоб. Он остановился в нескольких шагах от неё и посмотрел прямо в глаза.

Его взгляд поразил её до глубины души. Глаза были голубыми, ясными и отражали небо в безмятежный полдень. В них читалась лёгкая тоска, придававшая его лицу особую прозрачность, будто за внешней уверенностью скрывалась давняя, едва уловимая печаль. Но в то же время в этом взгляде таилась теплота.

— Очнулась, — сказал он. Голос был тихим, спокойным, как если бы они были знакомы сто лет и всё это время лишь ненадолго теряли друг друга из виду.

— Ты — начала Морена, и в горле вдруг пересохло. — Ты меня спас?

Он кивнул, плавным движением опустился на камень рядом с ней и аккуратно положил кисть на колени.

— Ты тонула в озере, Морена. Я увидел это и нырнул за тобой, вытащил. Ты кашляла, проговорила чтото про ворона и потеряла сознание, — произнёс он просто, без пафоса, словно рассказывал о чёмто обыденном.

— Прости, — сказала она почемуто, сама не понимая, за что извиняется.

Он улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и в глазах мелькнуло чтото тёплое, почти родное.

— Не извиняйся. Кодекс велит помогать тем, кто в беде, — ответил Вэй, слегка коснувшись нефритовой подвески на поясе. — Но даже и без кодекса я бы спас тебя, как и любой другой на моем месте.

— Кодекс? — переспросила она, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее.

— Воинский, — он кивнул на кисть через плечо. — Я из рода хранителей. Мы охраняем границу между мирами.

Морена внимательно оглядела его: кисть для каллиграфии, вышитые цветы на тёмносинем ханьфу, нефритовая подвеска в виде цветка сливы. Он был похож скорее на поэта, случайно забрёдшего не в ту историю, или на странника, забывшего, куда держит путь.

— И часто ты вытаскиваешь людей из воды? — спросила она, пытаясь скрыть растерянность за шутливым тоном.

— Впервые, — ответил он и на мгновение замолчал. — Обычно здесь никто не тонет. Это спокойное место.

— Тогда зачем ты здесь сидел? — Морена невольно подалась вперёд, ловя его взгляд.

Он не ответил сразу. Вместо этого посмотрел на деревья, где кружились лепестки сливы и на далёкие горы, окутанные лёгкой дымкой.

— Думал, — сказал он наконец, повернувшись к ней. — Думал о том, что будет дальше.

— И что будет? — тихо спросила она.

— Не знаю, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было чтото такое, от чего внутри потеплело. — А ты? Что ты здесь делаешь?

— Я — Морена запнулась. Что она здесь делала? Упала в озеро, которое, кажется, раньше было унитазом? Исчезла из собственной ванной комнаты? Оставила дочь, мужа, работу, жизнь, которую так долго терпела и которую, признаться честно, ненавидела? Мысли вихрем проносились в голове, но ни одна не складывалась в связный ответ.

— Я не знаю, — честно сказала она и впервые за долгое время почувствовала, что может позволить себе эту честность.

Ворон на ветке довольно каркнул.

— Каррр, — произнёс он с явным удовлетворением. — Хороший ответ.

Вэй слегка улыбнулся, переводя взгляд с Морены на Абрахаса и обратно.

— Значит, будем разбираться вместе, — сказал он спокойно, но в голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Здесь многое можно понять, если дать себе время. Ты как себя чувствуешь?

— Странно, — ответила Морена, прислушиваясь к себе. — Как будто я сплю. И всё вокруг сон, а я одна настоящая.

— Ты не спишь, Морена, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Ты здесь. Понастоящему.

— И что мне делать? — она села обхватив колени руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Ворон перелетел с камня на её плечо. Он слегка склонил голову, будто прислушиваясь к её мыслям. Паника поднималась откудато из глубины, сжимала горло, но она заставила себя выдохнуть и выговорить:

— Мне надо вернуться, — сказала она твёрже, чем ожидала. — Срочно.

— Зачем? — спросил Вэй спокойно, без удивления, как если бы заранее знал, что она это скажет.

— Как зачем? — она подняла на него глаза, и в них отразилась вся буря чувств, бушующая внутри. — Дочь. Муж. Работа. Я не могу просто исчезнуть, так нельзя. Я должна быть там, с ними.

Абрахас на её плече шумно вздохнул, расправил крылья и пробормотал:

— Каррр Опять эти «должна», «нельзя», «обязана». Мир чтоли рухнет, если ты на пару дней забудешь про свои цепи.

Вэй мягко улыбнулся, но ничего не сказал — лишь посмотрел на Морену с той же спокойной уверенностью, от которой почемуто становилось легче на душе.

Она замолчала. Потому что вдруг поняла: она не знала, что они делают без неё. Она никогда не знала. Всё это время она была там, всегда держала всё под контролем, следила, чтобы всё было вовремя, на месте, как надо. А теперь теперь она здесь. И не знает, что там.

— Злата наверняка не позавтракала, — прошептала она, и голос дрогнул. — Она никогда не завтракает, а потом у неё болит голова. А муж он даже не заметит, что меня нет. Или заметит, когда закончатся носки.

Ворон на плече хмыкнул, слегка встряхнул крыльями и пробормотал:

— Каррр Вечные женские тревоги: накормить, одеть, присмотреть. И заметь: никто не предлагает разделить обязанности. Зато разделить ужин — всегда пожалуйста.

Вэй смотрел на неё, будто понимал её чувства.

— Ты волнуешься о семье, это нормально, — мягко произнёс он.

— Да, — тихо ответила Морена, опустив взгляд.

— Я знаю, кто может дать тебе ответ, — он коснулся кисти, которая висела на поясе.

— Кто же это? — в её голосе прозвучала слабая надежда.

— Тот, кто видит всё, — он повернулся к ней, и в голубых глазах отразилась древняя мудрость. — Не беспокойся об этом.

Он поднялся с камня, склонился к своей походной сумке у входа и достал пару мягких туфель. Они были сшиты из тёмной кожи, а на носке каждого красовался вышитый маленький цветок. Следом он протянул лёгкую накидку цвета глубокого неба на рассвете.

— Здесь не ходят босиком, и ещё не время для летних костюмов. Нам придётся выйти.

Туфли пришлись в пору, будто впрямь были сшиты специально для неё. Накидка легла на плечи мягко, окутав едва уловимым ароматом: снова слива и чтото ещё, смутно напоминающее запах дома в том его образе, которой она помнила лишь по снам.

Вэй помог ей подняться, и они вышли.

Вэй поднял кисть. Плавным, отточенным движением провёл ею в воздухе и воздух засветился золотым, тёплым, живым светом.

Морена не знала, что он пишет, но чувствовала, как чтото меняется.

Ветер стих и птицы умолкли, казалось, что даже вода в ручье замерла, прислушиваясь к неведомой силе. Но уже спустя пару мгновений птицы запели громче, слаще, чем прежде.

— Он идёт, — сказал Вэй, опуская кисть.

— Тот, кто поможет мне? — прошептала Морена, невольно вцепившись пальцами в край его одежды.

Вэй хотел ответить, но не успел. Земля под ногами дрогнула, Морена не удержала равновесие и он подхватил её за локоть.

Сначала Морена подумала, что это землетрясение, но дрожь земли оказалась плавной, словно ктото огромный медленно шёл через лес, и каждый его шаг отдавался в почве мерным гулом.

Лепестки сливы взлетели в воздух, закружились в бешеном танце, образуя нежнорозовый вихрь. Они кружились всё быстрее, поднимаясь выше, сплетаясь в причудливые узоры, будто пытались сложить в небе неведомую картину. Вода в ручье забурлила, встревоженная неведомым присутствием: струи изгибались, вырывались из привычного русла, а камни на дне тревожно замигали.

— Каррр! — крикнул ворон. — Приготовься!

— К чему — начала Морена, но не договорила.

Раздался низкий, тягучий звук, похожий на вздох кита, только в сотни раз глубже.

— Каррр! — резко крикнул ворон, шумно взлетая на ветку повыше и нахохлившись. — Не смотри в глаза!

Морена не успела спросить, кому именно не следует смотреть в глаза, потому что из тумана, который вдруг сгустился до непроницаемой белой стены, медленно выступила огромная, величественная морда. С длинными усами, струившимися на ветру, как шёлковые ленты, колыхавшимися в такт дыханию существа. Золотые вертикальные глаза с узкими зрачками смотрели прямо на неё и видели самые потаённые уголки души.

За первой мордой появилась вторая, затем третья, четвёртая Девять голов покачивались на длинных, гибких шеях, словно цветы на стеблях, покачиваемые лёгким ветром. И каждая пара глаз смотрела на Морену посвоему: одни с любопытством, другие настороженно, третьи насмешливо

— Абрахас, что происходит? — прошептала Морена, чувствуя, как пересохло в горле, а голос едва повинуется.

Ворон склонил голову, слегка приподнял крыло, будто собирался пожать плечами, если бы умел.

— Дракон, — коротко ответил он. — Девятиголовый. Очень редкий вид. Очень нервный и опасный. Не делай резких движений.

— Что мне делать? — она с трудом заставила себя задать вопрос, стараясь унять дрожь в руках.

— Молчать и слушать. Это у тебя хорошо получается, — фыркнул Абрахас, но в его голосе прозвучала непривычная серьёзность.

Дракон был огромным. В книжках, которые она листала в детстве он был толстым, чешуйчатым и с короткими лапами. Но этот был длинным, гибким, чешуя переливалась всеми оттенками синего и зелёного — то темнела, словно глубокая морская впадина, то вспыхивала изумрудным блеском, будто солнечные лучи пробились сквозь лесную чащу. А усы, длинные и тонкие, струились на ветру, как нити тумана, сотканные из лунного света.

Самая маленькая голова, венчавшая тонкую шею, прищурилась, склонившись чуть вперёд:

— Это та?

— Та, — коротко ответил ворон, сидя на ветке и не сводя глаз с дракона.

— Точно та? — настаивала голова, и в её голосе слышалось едва уловимое сомнение.

— Точно, — твёрдо произнёс Абрахас.

Головы зашептались. Шёпот был похож на ветер в листве, на шум дождя по крыше, на шелест страниц старой книги, которую листает ктото неторопливо и бережно. Звуки сплетались в странную мелодию, то затихали, то вновь нарастали, наполняя воздух таинственной вибрацией.

— Тихо, — произнесла самая большая голова в центре. Голос её был низким, спокойным, властным — и все остальные мгновенно умолкли, склонив шеи в почтительном внимании.

— Ты — чужестранка, — она посмотрела на Морену, и взгляд золотых вертикальных глаз пронзил её насквозь, пытаясь прочесть самые сокровенные мысли. — Ты хочешь вернуться домой.

Морена невольно вздрогнула, ощутив, как от этих слов по спине пробежал холодок.

— Да — наконец выдохнула она, и голос прозвучал едва слышно, почти беззвучно. — Да, я хочу домой.

Одна из боковых голов слегка наклонилась, её зрачки сузились.

— Но разве дом — это только место? — спросила она мягко, почти задумчиво. — Или это ещё и состояние души?

— Тогда тебе нужно нарисовать портал, — произнесла большая голова, и её голос, низкий и глубокий, доносился из недр земли. — Но твои краски здесь не работают. Нужны другие — те, что рождаются из росы на лепестках утренней лилии, из пепла сгоревшей звезды, из слёз одинокого ветра. И кисть Кисть должна быть сплетена из девяти ресниц того, кто видел все миры.

— Девять испытаний, — добавила другая голова, с насмешливыми глазами, чуть склонившись к Морене. В её голосе звучала едва уловимая ирония. — Девять проблем этого царства, которые ты должна решить. Не просто задач, а узлов, завязанных временем, судьбой и волей тех, кто жил здесь до тебя.

Морена почувствовала, как внутри всё сжалось. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе:

— А если я не справлюсь?

— Тогда останешься здесь, — просто сказала большая голова. — Навсегда.

Морена невольно обернулась. Взгляд метнулся к ворону — тот молчал, нахохлившись, и в его чёрных глазах читалось чтото, чего она не могла понять: то ли предостережение, то ли скрытая поддержка. Потом посмотрела на Вэя. Он стоял неподвижно, руки опущены вдоль тела, но в его голубых глазах было чтото такое, от чего внутри шевельнулось странное чувство. Будто он знал, что она справится, даже если сама в это не верит.

Глубоко вдохнув, Морена распрямила плечи.

— Я согласна, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Девять голов замерли, прислушиваясь к чемуто невидимому.

— Ты уверена? — спросила мудрая голова, чуть склонив шею. В её взгляде читалась искренняя забота, она видела перед собой не просто чужестранку, а когото, кто может изменить ход событий.

— Нет, — честно ответила Морена, глядя прямо в золотые глаза. — Не уверена. Но я хочу вернуться домой. Больше всего на свете.

Дракон посмотрел на неё, его взгляд проникал глубже, чем просто в черты лица. Он видел всё, что было: её страхи, сомнения, годы, прожитые в тени чужих ожиданий. И всё, что будет: шаги, которые она сделает, решения, которые примет, путь, который ей предстоит пройти.

Одна из голов чуть склонилась, и из её ноздрей вырвался лёгкий дымок, с ароматом можжевельника.

— Первое испытание ждёт тебя там, где цвет забыл своё имя, — сказала мудрая голова, и её голос звучал, словно далёкий звон хрустальных колокольчиков. — Где обида стала стеной, непроницаемой и холодной, заслонившей свет. Ты умеешь видеть то, чего нет. Теперь придётся научиться показывать другим то, что есть — открывать глаза тем, кто привык смотреть сквозь реальность, будто она — всего лишь туман.

— Второе будет там, где время

— Довольно, — твёрдо сказала мудрая. — Она и так испугана.

— Я не — начала Морена, пытаясь возразить, расправить плечи, доказать, что готова ко всему.

— Испугана, — повторила мудрая, мягко, но непреклонно. — И это хорошо. Тот, кто не боится, не ищет дорогу домой. Страх — не слабость, а компас. Он показывает, куда идти, где граница, за которой начинается новое.

Дракон начал таять. Чешуя его меркла, теряя свои синие и зелёные переливы, головы исчезали одна за другой. Его очертания расплывались, растворяясь в воздухе, словно туман под лучами солнца. И последнее, что осталось, — взгляд в котором читалась древняя мудрость и едва уловимая грусть.

— Иди, — сказал дракон, и его голос теперь звучал едва слышно, как шёпот ветра в кронах деревьев. — И помни: тот, кто не видит цвета, не различает теней.

Морена осталась сидеть на траве, не в силах подняться. Она смотрела на туман, который медленно рассеивался, скрыв дракона без следа. Девять ресниц. Девять испытаний. Эти слова эхом отдавались в голове, стучали в висках, путались с дыханием.

Она хотела сказать «нет». Хотела крикнуть, что она не герой, не спасительница, что она просто женщина, которая упала в унитаз и хочет домой, к дочери, к привычной жизни, к тому, чтобы снова варить утренний кофе и слушать, как Злата ворчит, что овсянка опять пригорела. Хотела, но молчала. Потому что гдето глубоко внутри понимала: просто «вернуться» уже не получится. Чтото в ней изменилось, и мир вокруг больше не примет прежнюю Морену — ту, что пряталась за обязанностями, как за щитом.

Ворон спустился на её плечо, словно напоминая, что теперь она не одна. Его перья слегка щекотали шею, а когти едва ощутимо сжимали ткань одежды.

— Каррр, — сказал он, и в хриплом голосе прозвучала непривычная мягкость. — Ну что, художница, готова к приключениям?

— Не готова, — ответила она тихо, глядя на свои дрожащие руки. — Это и хорошо, — усмехнулся ворон, слегка наклонив голову. — Кто готов, тот не учится. Она повернула голову и увидела, что Вэй всё ещё стоит на том же месте. Смотрит на неё.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила она.

— Кодекс велит, — он улыбнулся уголком губ. — А я всегда следую кодексу.

— Даже когда не надо?

— Особенно когда не надо, — он поднял кисть с колен, перекинул через плечо. — Пойдём. Я покажу тебе дорогу.

Они пошли по тропинке между сливовыми деревьями. Ворон сидел на плече Морены, молчал. Вэй шёл впереди, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что она не отстала.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Вэй, — ответил он.

— Вэй, — повторила она. — Что это значит?

Он посмотрел вверх, туда, где солнце пробивалось сквозь облака. Косые полосы света падали на траву, на нежные лепестки и на его лицо. В их сиянии та давняя тоска, застывшая в его взгляде, перестала походить на печаль.— Лучи света, — сказал он. — Такие, что пробиваются сквозь тьму. И даже сквозь россыпь тысяч сливовых лепестков, кружащих на поверхности озера Именно изпод этой нежной россыпи я и вытащил тебя на берег.

— Лучи света, — сказал он. — Такие, что пробиваются сквозь тьму. И даже сквозь россыпь тысяч сливовых лепестков, кружащих на поверхности озера. Именно из-под этой нежной россыпи я и вытащил тебя на берег.

Глава 3. Первая ресница,или Как перестать быть невидимкой.

Дорога к гоблинамОни шли долго. Сначала по тропе между сливовых деревьев, где лепестки падали на плечи, как снег, которого не бывает весной. Потом через лес, где пахло хвоей и сырой землёй, и каждый шаг утопал во мху, будто здесь никогда не ступала нога человека. Потом по выжженному полю, где трава не росла уже много лет, а ветер носил пепел, который скрипел на зубах.

Они шли долго. Сначала по тропе между сливовых деревьев, где лепестки падали на плечи, как снег, которого не бывает весной. Потом через лес, где пахло хвоей и сырой землёй, и каждый шаг утопал во мху, будто здесь никогда не ступала нога человека. Потом по выжженному полю, где трава не росла уже много лет, а ветер носил пепел, который скрипел на зубах.

Вэй рассказывал о гоблинах. О том, что когда-то они были хранителями леса, умели договариваться с деревьями, знали язык зверей. Но люди вырубили лес, а гоблинов вытеснили на окраину мира. Теперь они живут там, куда никто не ходит, и строят свои дома из того, что люди выбросили.

— А почему вы их не прогоните? — спросила Морена.

— Это их место, — ответил Вэй. — Они имеют право жить там, где хотят.

— Даже если они мешают другим?

— Они никому не мешают. Они просто существуют. Но люди всегда боятся тех, кто просто существует.

Морена замолчала. Она знала это чувство. Быть невидимой. Быть ненужной. Быть той, кого можно выбросить, как старую вещь, и не заметить, что её больше нет.

Абрахас перелетал с дерева на дерево, иногда возвращаясь, чтобы каркнуть что-то неразборчивое. Его чёрные перья блестели на солнце, и в этом блеске было что-то древнее, что-то, что она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.

— Он что говорит? — спросила Морена.

— Что скоро будем на месте, — перевёл Вэй. — И что там сильно пахнет.

Он не соврал.

Запах долетел до них задолго до того, как они увидели сам город. Тяжёлый, сладковатый, приторный — смесь гниющих отходов, застоявшейся воды и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Морена зажала нос, но запах проникал сквозь пальцы, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься.

— Боже, — выдохнула она. — Что это?

— Гоблины, — усмехнулся Вэй. — Они не очень любят убираться.

— Не очень? — она смотрела на открывшуюся перед ними картину, и слова застревали в горле.

Город простирался насколько хватало глаз.

Дома из старых ящиков, крыши из ржавого железа, стены из спрессованного мусора, который держался только потому, что держался годами. Улицы, заваленные отходами, которые никто не убирал, потому что никто не помнил, что их нужно убирать. Всё было серым. Не серым от пыли — серым от времени. Серым от того, что краски выцвели, ушли, забыли дорогу сюда. Стены, лица, небо — всё сливалось в одну бесконечную, тягучую, безнадёжную серость.

Гоблины сновали по улицам. Маленькие, юркие, в лохмотьях, с острыми ушами и глазами, которые смотрели на мир с постоянным недоверием. Они проходили мимо друг друга, не поднимая глаз. Говорили, но слова были как вода — не задерживались, стекали, исчезали. Жили рядом, но не вместе. Сотни лет рядом, но каждый сам по себе.

Их заметили сразу. Или не заметили? Гоблины смотрели сквозь них, будто их нет. Никто не подошёл, не крикнул, не швырнул камнем. Просто — не видели.