Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая

Морена невольно прикрыла рот рукавом и едва удержалась , чтобы не сплюнуть, ветер разносил пепел и тот скрипел на зубах.

Вэй рассказывал о гоблинах. О том, что когдато они были хранителями леса, умели договариваться с деревьями, знали язык зверей и помогали поддерживать равновесие между миром людей и миром природы. Они пели деревьям песни роста, учили молодых охотников понимать следы, а в засуху находили скрытые родники.

Но люди вырубили лес, не слушая предупреждений, не замечая, как с каждым срубленным деревом ослабевала связь между мирами. Гоблинов вытеснили на окраину мира — туда, куда никто не ходит, где тропы теряются в тумане, а время течёт иначе. Теперь они живут там, строят свои дома из того, что люди выбросили: из обломков мебели, ржавых котлов, разбитых зеркал, лоскутов старых одежд. Из мусора они создают причудливые конструкции, которые на самом деле не просто жилища, а своего рода заклинания, попытки сохранить память о том, что было.

— А почему вы их не прогоните? — спросила Морена, невольно замедляя шаг. — Если они пришли на чужую землю

Вэй остановился, повернулся к ней. В его глазах отразилась тень давней печали.

— Это их место, — ответил он твёрдо. — Они имеют право жить там, где хотят. Там, куда их загнали.

— Даже если они мешают другим? — настаивала Морена. — Вдруг они опасны?

— Они никому не мешают, — Вэй покачал головой. — Они просто существуют. Живут тихо, стараются не попадаться на глаза, чинят то, что сломано, собирают то, что выброшено. Но люди всегда боятся тех, кто просто существует, особенно если они не похожи на нас. Боятся тех, кто помнит то, что мы забыли. Боятся тишины, которая говорит громче крика.

Морена задумалась. Перед глазами всплыли образы: гоблины, склонившиеся над ржавым котлом, в котором кипит чтото мерцающее; крошечные фигурки, перебирающие осколки стекла, складывающие их в узор, похожий на созвездие

Морена замолчала. Она знала это чувство — быть невидимой. Быть ненужной. Быть той, кого можно выбросить, как старую вещь, и не заметить, что её больше нет. Сколько раз она сама растворялась в заботах о других, становилась фоном для чужих жизней, пока её собственные желания оседали пылью на полках забытых мечтаний?

Абрахас перелетел с дерева на дерево, и снова вернулся усевшись на плечо Морены, чтобы каркнуть чтото неразборчивое. Он слегка поёрзал, устраиваясь поудобнее, и провёл клювом по рукаву её одежды.

— Он что говорит? — спросила Морена.

— Что скоро будем на месте, — перевёл Вэй. — И что там сильно пахнет.

Он не соврал.

Тяжёлый, сладковатый запах долетел до них задолго до того, как они увидели сам город. Смесь гниющих отходов, застоявшейся воды и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Морена зажала нос, но запах проникал сквозь пальцы, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься.

— Боже, — выдохнула она. — Что это?

— Гоблины, — усмехнулся Вэй. — Они не очень любят убираться.

— Не очень? — она смотрела на открывшуюся перед ними картину, и слова застревали в горле.

Город простирался насколько хватало глаз.

Дома из старых ящиков, крыши из ржавого железа, стены из спрессованного мусора, который держался только потому, что держался годами. Улицы, заваленные отходами, которые никто не убирал, потому что никто не помнил, что их нужно убирать. Всё вокруг было посеревшим от времени. Краски выцвели, ушли, забыли дорогу сюда. Стены, лица, небо — всё сливалось в одну бесконечную, безнадёжную серость.

Гоблины сновали по улицам. Маленькие, юркие, в лохмотьях, с острыми ушами и глазами, которые смотрели на мир с постоянным недоверием. Они проходили мимо друг друга, не поднимая глаз. Говорили, но слова исчезали ранее, чем доносились до другого уха. Жили рядом, но не вместе. Сотни лет рядом, но каждый сам по себе.

Путников заметили сразу, но не придали этому никакого значения. Гоблины смотрели сквозь них, будто их нет. Никто не подошёл, не крикнул, не швырнул камнем. Может было проверить, что в самом деле не видели.

— Что здесь происходит? Они нас видят? — шепотом спросила Морена.

— Видят, — ответил Вэй. — Но делают вид, что нет.

— Зачем?

— Привыкли, что их не видят. Теперь и сами не хотят смотреть.

Вэй остался на окраине, прислонившись к ржавой трубе, которая торчала из земли, как зуб старого великана. Абрахас взлетел на высокий столб, уселся, расправил крылья, стал похож на чёрное пламя.

— Это твоё испытание, — сказал ворон. — Дальше уж как-нибудь сама.

Морена сделала шаг вперёд. И сразу же поняла, что здесь всё иначе.

Первый день: убеждения.

В городе-свалке не шумел ветер, не перекликались птицы в вышине. Тишина была тяжёлой и сжимала грудную клетку, не давая вздохнуть. Морена слышала свои шаги, своё дыхание, стук собственного сердца. И больше ничего.

Она пробовала заговорить, но её не слышали. Пробовала коснуться плеча гоблина, который шёл мимо, но он не обернулся. Она стала такой же серой и невидимой, как стены из мусора, как лица гоблинов, как небо над головой.

Паника нарастала. Она кричала, угрожала, размахивала кулаками, швыряла мусор. В ответ ничего. Всё растворялось в тишине. Никто не оборачивался. Никто не смотрел. Никто не видел.

Морена блуждала по городу не зная, ни куда ей идти, ни что делать дальше. Улицы петляли, заводили в тупики, выходили на площади, заваленные хламом. Гоблины проходили мимо, не глядя. Некоторые толкали её, даже не заметив, что перед ними кто-то есть. Она падала, вставала, шла дальше. Колени были разбиты, на ладонях появились ссадины, но она не чувствовала боли. Только эту глухую, давящую тишину.

Она потеряла счёт времени и уже не знала, где она и что здесь делает. Серость проникала в неё, заполняла лёгкие, вены, каждую клетку. Теперь ей уже казалось, что она всегда так и жила в городе-свалке, где её никто никогда не видел и не слышал.

Она наткнулась на него случайно. Или он сам вышел ей навстречу. На окраине, у пустого очага, сложенного из старых кирпичей, которые помнили ещё тот, первый огонь. Он сидел на перевёрнутом ящике, перебирая угли, которых давно не было. Сам он был морщинистым и сгорбленным, а его руки, узловатыми, в чёрных разводах.

Он поднял голову. И впервые за всё время блуждания по помойному городу кто-то взглянул на неё и увидел. Не глазами, чем-то, что было глубже глаз. Возможно в нём самом ещё едва теплись некая искра, неумолимая тяга к жизни.

— Ты из мира, где краски ещё живы, что ты здесь забыла?

Другие гоблины зашипели и стали окружать их.Самый крупный, с длинными усами и рваной шляпой, вышел вперёд.

— Ты кто? — спросил он.

— Морена, — она старалась говорить твёрдо. — Я пришла поговорить.

— Тю, да о чём с тобою говорить, о чём?

— О том, что вы... — она запнулась, вспоминая слова Вэя. — Вы мешаете жить другим.

— Кому? — усмехнулся гоблин.

— Всем, — Морена обвела рукой свалку. — От вас воняет на много вёрст. Вы воруете вещи, которые вам не принадлежат.

— Мы ничего не воруем, — обиделся гоблин. — Мы находим.

— Вы забираете то, что люди выбросили.

— А что, они хотели это обратно? — гоблин достал из кучи рваную куклу. — Вот это? Или это? — он поднял ржавую кастрюлю. — Они это выбросили. А мы нашли. Значит, наше.

— Но вы должны...

— Должны? — гоблин прищурился. — А кто это придумал? Люди? Люди решили, что мы должны жить здесь, дышать этим, есть это. И теперь мы ещё и должны?

Он плюнул на землю.

— Убирайся, чужестранка.

— Тебе здесь нечего делать. Не лезь не в своё дело. Ишь самая умная нашлась тут. — Послышались разные голоса со всех сторон.

Морена хотела возразить, но гоблин уже отвернулся. Кто-то зашипел, кто-то засмеялся, кто-то швырнул в неё пустой банкой. И все очень быстро разошлись.

Она опустила голову и отступила. Солнце клонилось к закату, когда Морена вернулась к костру.

Вэй и Абрахас ждали на опушке.

— Не получилось, — с грустью и едва сдерживаемыми слезами промолвила она.

— Бывает, — ответил Вэй.

— Ты не переживай, — добавил ворон. — Первый блин комом.

— Я не переживаю, — буркнула Морена. — Просто... я думала, они будут слушать.

— Они слушали, — Вэй посмотрел на свалку. — Просто не поверили, что ты говоришь правду.

Второй день: угрозы и стыд.

Утром она проснулась от того же приторного, гнилостного запаха, к которому сложно привыкнуть. Гоблины уже не спали, они возились в кучах, что-то выискивали и шипели.

Морена смотрела на свалку вспоминая свой идеально чистый дом. Она тратила на это часы, дни, годы. Намывала полы, протирала пыль, раскладывала вещи по местам. Чтобы никто не сказал: «Какая неряха». Чтобы мать не сказала: «Я же тебя учила».

— Моя квартира могла бы стать такой же, — прошептала она. — Если бы я перестала убирать. Может, тогда они бы меня заметили?

Она почти потянулась за телефоном, чтобы снять кружок для мужа и дочери. Пусть посмотрят. Пусть увидят. Пусть испугаются. Но рука замерла на полпути.

Что это даст? Может что-то и изменится, но ненадолго. Надо признать, что чистый дом нужен был только ей, а домочадцам и так было нормально.

Она резко встала, отряхнула одежду и снова пошла к свалке.

Морена пошла к тому гоблину, который ответил ей вчера. На этот раз она решила быть твёрже.

— Слушайте, — сказала она громко. — Вы не имеете права жить здесь. Это земля людей.

Гоблины стали окружать её. Самый крупный, в рваной шляпе, обернулся.

— А ты кто, чтобы решать?

— Я... — она запнулась. — Я требую, чтобы вы убрались отсюда.

Гоблины переглянулись. Кто-то засмеялся, кто-то рыгнул, со всех сторон стали доноситься звуки улюлюканья и обидные шутки.

— Ты смешная, — сказал гоблин в шляпе. — Пришла, требуешь. А что дашь взамен?

— Я... — Морена растерялась. — Я не обязана ничего давать.

— Ага, — гоблин кивнул. — Как и все люди. Приходят, требуют, а сами ничего не дают. Убирайся, чужестранка. Пока мы добрые.

Он швырнул в неё гнилым яблоком. Морена отшатнулась, но не ушла.

— Я не уйду! — крикнула она. — Я буду стоять здесь, пока вы не...

— Не что? — гоблин подошёл ближе. — Не уберётесь? Не перестанете дышать? Не перестанете быть?

— Вы... вы! — Морена схватила первую попавшуюся банку и швырнула в ответ. — Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь отсюда!

Гоблины переглянулись, потом захохотали хватаясь кто за животы, кто за головы. Кто-то зашипел, кто-то подхватил банку и бросил обратно. Морена едва увернулась.

— Смешная, — сказал гоблин в шляпе. — Думает, если покричит, мы испугаемся.

— Я не кричу! — закричала Морена. — Я требую!

— Требуй, требуй, — махнул рукой гоблин. — Мы тоже требовали, когда нас из леса выгоняли. Помогло?

— Мы — гоблины, — сказал он. — А ты — чужестранка. Уходи.

Она выпрямилась, сложила руки на груди и сказала громко, как говорила когда- то дочери и супругу:

— Посмотрите на себя! Вы живёте в грязи. Разве сложно взять и убрать за собой, там протереть, тут починить. — она даже подняла с земли первое что попалось под руку, повертела и снова бросила в кучу. — Вы... вы недостойны называться хранителями леса!

Гоблины переглянулись. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову выше.

— А кто сказал, что мы хранители? — спросил гоблин в шляпе. — Люди? Люди сказали, что мы никто. Что мы ничтожества. Что мы не важны и не нужны. Что нас можно выкинуть, как мусор.

— И вы поверили? — спросила Морена.

— А что нам оставалось? — он развёл руками. — Мы жили в своём лесу. Соблюдали порядок, никого не трогали. А люди пришли, вырубили лес и выгнали. Сказали: «Вы никто. Вы не важны. Вы даже не люди».— Но вы... — начала Морена.

— Мы — гоблины, — перебил он. — А вы — люди. Вы всегда так. Сначала выгоняете, потом требуете, чтобы мы были удобными.

— И теперь, — гоблин в шляпе посмотрел ей прямо в глаза, — теперь мы живём так, чтобы нас заметили. Хоть так.

— Вы... вы специально? — Морена не верила. — Вы специально разводите грязь?

— А как ещё нас заметить? — усмехнулся он. — Мы маленькие. Мы некрасивые. Мы никому не нужны. Но если от нас воняет — нас замечают. Если мы шумим — нас слышат. Если мы мешаем — о нас говорят.

— Тем временем, разве это мы создали весь этот мусор?

— Не мы, нет не мы

— Это свалка, это то, что создали вы!

— Точно! Мы просто все собрали в кучу, чтобы нас не трогали.

Он пнул сломанный ящик.

— Это всё, что у нас есть.

Ночь уже наступила, Морена потерла переносицу и вернулась к костру, где сидели Вэй и Абрахас.

— Не получилось, — призналась она.

— Ты пыталась, это уже пол дела. — Вэй протянул ей мандарин.

— Она на них кричала, — заметил ворон. — Как её мать.

— Я не...

— Кричала, — подтвердил Вэй. — И требовала, стыдила. Они такого насмотрелись.

Морена не смогла уснуть.

Она сидела у костра, обхватив колени руками, и смотрела на свалку. В темноте она казалась не такой уж страшной, даже почти уютной. Гоблины тоже не спали, их тени мелькали между кучами, слышался тихий шёпот, иногда смех.

— О чём они говорят? — спросила она у Вэя.

— О тебе, — ответил он. — О том, что ты смешная. Что ты... другая.

— Что это значит? Как понять другая?

— Не знаю, — он помолчал. — Не такая, как все.

Морена смотрела на огонь. Вспоминала мать, которая заставляла её быть удобной и не высовываться. Не спорить. Не рисовать. Быть хорошей девочкой, хорошей студенткой, хорошим юристом, хорошей женой, хорошей матерью.

Она стала невидимкой.

— Они не хотят быть удобными, — прошептала она. — Они хотят быть замеченными. Даже если для этого нужно быть грязными.

Она посмотрела на свои чистые, ухоженные руки. Невидимые.

— А я? Кто я?

Вэй молчал. Абрахас, сидевший на ветке, приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.

— Кар-р-р, — каркнул он тихо. — Ты та, кто рисует цветы, которых не бывает.

Третий день: отчаяние

Утром она проснулась от того, что кто-то дёрнул её за волосы. Она открыла глаза, прямо над ней стоял маленький гоблин с огромными глазами. В руках он держал её расчёску.

— Отдай! — крикнула Морена.

Гоблин засмеялся и побежал. Морена бросилась за ним, споткнулась о какую-то банку, упала. Гоблины вокруг засмеялись.

— Верните! — крикнула она, вскакивая.

— А что ты дашь? — спросил гоблин в шляпе.

— Я... — она не знала.

— Ничего, — он развёл руками. — Как всегда.

Гоблины засмеялись громче. Кто-то швырнул в неё грязью, кто-то — тухлым яйцом. Морена стояла посреди свалки, вся грязная, злая и униженная.

— Зачем вы это делаете? — закричала она.

— А зачем вы это делаете с нами? — ответил гоблин. — Мы просто играем.

Она выбежала со свалки, упала на траву, зарыдала.

— Не могу. Я не герой. Я просто женщина, которая неизвестно как оказалась здесь и хочет домой.

Вэй молча сел рядом, но не стал утешать.

— Ты слышишь? — она подняла на него заплаканное лицо. — Я не могу! Я не знаю, как их убедить. Я не знаю, как быть... другой. Позови его! Позови дракона! Пусть он найдёт другой способ как вернуть меня домой!

Вэй всё так же молчал и не торопился звать дракона.

— Я всегда была той, кем меня хотели видеть другие! — крик сорвался на хрип. — Или думала, что меня хотят такой видеть. Я так не хотела расстроить мать, что потеряла себя. А где я? Где та, кто рисовала драконов? Где та, кто верила, что деревья могут цвести розовым?

Она замолчала. Голос стихал, превращался в шёпот.

— Её нет, потому что миру такие не нужны.

Вэй поднял кисть и медленно, плавно, будто рисовал по воде, провёл ею в воздухе. Иероглиф загорелся всеми цветами Авроры, которые она видела только на картинках, когда была маленькой. Он закружился в воздухе, уменьшился, свернулся и упал на ладонь Морены маленьким пирожком. Прозрачным, мерцающим, с начинкой цвета сливы.

— Что это? — прошептала она.

— Юэбин, — ответил Вэй. — Лунный пряник. В моём мире его едят, когда не видят решения. Когда кажется, что всё запуталось, и не знаешь, куда идти.

— И что? Помогает?

— Помогает вспомнить, что некоторые вещи нельзя решить криком. Некоторые нужно просто... переждать. Как луну. Она уходит, но всегда возвращается.

Морена смотрела на пряник. Он был тёплым и от него пахло сливой.

— А если она не вернётся? — спросила она.

— Вернётся, — он улыбнулся. — Она всегда возвращается.

Абрахас, сидевший на ветке, каркнул:

— Кар-р-р! Ешь давай, а то я съем. Я, между прочим, тоже устал. И нервничал. И вообще, я ворон. Мы не привыкли ждать, пока люди разберутся в себе.

Морена засмеялась и откусила кусочек. Пряник таял во рту, и вместе с ним таяли страх и усталость. Даже та глухая стена, которую она строила годами.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Попробую ещё раз.

— Только не кричи, — каркнул ворон. — И не требуй. Это выглядит немного жалко.

— А что тогда делать? Что ещё я могу?

— Быть собой. Какой ты была. Какой хочешь стать.

Она вытерла слёзы.

— Я сделаю это.

— Ты справишься, — кивнул Вэй.

— Мы в тебя верим, — каркнул ворон.

Ночь была холодной, и Морена снова не спалось.

Вэй уже уснул, а Абрахас улетел куда-то по своим делам. Морена взяла палку и начала рисовать, ещё раз окинув взглядом серые пейзажи. На пыли, которая покрывала всё вокруг, появлявшись диковинные узоры. Она не помнила, но руки делали. Как в детстве, когда она заполняла поля конспектов драконами с длинными усами, а мать говорила: «Займись делом. Что за глупости! Таких цветов не бывает».

И вот спустя столько лет она рисует тот же самый цветок. Представляя ярко-розовый цвет, как в её подкроватной книжке про Китай. Появлялись под её веткой и другие цветы, она рисовала их, когда верила, что краски могут всё, а мир оживал. Цвета возвращались.

— Красиво, — раздалось сзади.

Она обернулась. Маленький гоблин, который ранним утром украл расчёску, теперь он стоял в двух шагах и смотрел на рисунок.

— Это ты нарисовала? — спросил он.

— Я.

— А что это?

Гоблины снова стали окружать её и тихонько перешёптываться.

Они внимательно смотрели, но не на цветы, которые и Морена рисовала. На её руки, которые двигались так, будто никогда не забывали, как это делается. На её лицо, на котором не было ни тени, ни серости.

— Это цветы, — сказала она. — Их не бывает. Но они красивые.

— Нарисуй ещё, — попросил маленький гоблин, тот самый, который толкнул её, даже не заметив. Сейчас он смотрел, и в его глазах было искреннее любопытство, чего она не видела в этом городе.

Она продолжала рисовать.

Один из гоблинов подошёл ближе и сел рядом. Смотрел, как она выводит линии, как появляются лепестки, которых не бывает.

— А можно я тоже? — спросил он.

Она протянула ему палку, слегка расщепив её на конце, чтобы получилось как кисть. Он провёл кривую линию, но от этого не менее красивую.

— Получилось, — сказал он.

— Получилось.

К утру на поляне рисовали уже несколько гоблинов. Они сидели вокруг, рисовали на земле, улыбались, спорили, чей цветок красивее.

По морщинистым щекам старого мастера текли слёзы, и в каждой слезе отражался свет, которого здесь не было сотни лет. Гоблины обнимались, смеялись, говорили и теперь их слова звучали. Они начинали видеть друг друга. И себя.

— Мы думали, если будем громкими и грязными, нас заметят, — сказал старый мастер. — Но нас замечали только чтобы прогнать. А ты... ты нас увидела. Не за запах, не за шум. Просто увидела.

Он подошёл к куче мусора, порылся, вытащил что-то. Протянул Морене.

— Держи. Это тебе.

Обычный, синий пластиковый пакет.

— Он красивый, — сказал старый мастер. — Как небо.

Морена взяла пакет. Он шуршал в руках, как обещание. Как надежда. Как цвет, который возвращается туда, где его не было сотни лет.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Это тебе спасибо, — ответил старый мастер. — Ты вернула нам цвет.Морена сидела на земле, глядя на рисунки. Гоблины рисовали рядом, улыбались, спорили, а она вдруг поняла.

Она поддерживала чистоту в доме не потому, что мать научила. Не потому, что надо. А потому что ей самой это было нужно. Порядок — её способ контролировать хаос. Её островок безопасности.

— Я убираю не для вас, — прошептала она. — Я убираю для себя.

И почему-то стало легче.

Самый крупный гоблин, в рваной шляпе, которая когда-то была зелёной, долго смотрел на рисунки, на свои руки, на город, который они построили из обид. Он поднял голову. В его глазах загорелась надежда.

— А что, если мы вырастим новый лес?

Гоблины зашептались.

— Почему мы так живём? — спросил он. — Мы вырастим лес не назло людям. Для себя. Такой, что никто не вырубит.

Кто-то засмеялся, кто-то заплакал, кто-то, самый маленький, спросил:

— А можно?

— А почему нет? — ответил старший. — Мы гоблины. Мы умеем договариваться с деревьями. Мы умеем растить лес.

Он посмотрел на Морену.

— Ты поможешь? Нарисуешь, как он будет выглядеть? Чтобы мы знали, к чему стремиться.

Морена кивнула и от взмаха её ветки вырастали деревья с разноцветной листвой там, где их никто не сажал. Певчие пташки с ярким оперением, спали на ветках, чтобы проснуться с первыми лучами солнца и разбудить всех своими стихами. Лес, которого больше нет, становился лесом, который будет. Он вырастал из этого мусора, из пыли и серости, потому что кто-то поверил, что он может вырасти.

— Красиво, — сказал гоблин. — Так и сделаем.

Они просили её остаться. Старый мастер держал её за руку, не отпускал. Маленький гоблин прижимал к груди рисунок с цветком, который она нарисовала первым. Самый крупный гоблин уже отдавал распоряжения где копать, где сажать, где искать воду.

Морена хотела остаться. Впервые за долгое время ей действительно хотелось остаться. Здесь она была нужна тако, какая она есть. Здесь она имела вес и ценность.

Но Абрахас каркнул с высокого столба:

— Кисть. Не забыла?

Поднялся лёгкий ветер и из трещин в земле вырвался золотой, мерцающий свет, как первый луч солнца после долгой ночи.

Вновь наступила тишина.

Секунда. Другая.

И вот из этого света, из этого мерцания, из самой земли начал подниматься дракон.

Его голова при первой встрече была обиженной и недоверчивой, но теперь он склонился к Морене. Золотые с вертикальным зрачком глаза смотрели только на Морену.

— Ты увидела тех, кто перестал видеть себя, — сказала она. — Ты вернула им цвет. Это стоит ресницы.

Она выдохнула, и на ладонь Морены упала ресница. Она была ещё тёплой и даже источала запах сливы. Морена сжала её в кулаке, чувствуя, как тепло разливается по руке, поднимается выше, к сердцу.

Но дракон не исчезал.

— Вторая ресница ждёт тебя там, где время застыло, — погрохотал он. — Где люди и звери остановились, потому что боялись идти дальше. Ты научилась видеть цвет в сером. Теперь придётся научиться слышать время в тишине.

Морена хотела спросить что-то ещё, но дракон был уже высоко в небе.

Они отправились обратно через выжженное поле, лес, тропу между сливовых деревьев. Морена сжимала в руке ресницу и синий пакет, который шуршал при каждом шаге. Лепестки падали на плечи, на волосы, на руки, и она не стряхивала их. Её охватывали смешанные чувства, одновременно и лёгкость от снятого с плеч груза, и гнетущая тоска по дочери, почему она не может просто вернуться, сколько ещё времени она здесь потеряет?