Мама, душа моя
Женская составляющая факультета сильно превалировала над мужской, и, хотя деканом был мужчина, на МЖ явно царил матриархат, прежде всего благодаря замдекана, прекрасной Елене. Елена Павловна - лектор, доцент и просто сногсшибательно красивая женщина с львиной гривой светлых волос, была одной из знаковых фигур факультета Международной журналистики МГИМО. Её деятельность охватывала как теоретические аспекты филологии, так и практическую подготовку будущих медиаспециалистов. Нам, студентам, она служила не только образчиком профессионализма, но и эталоном безупречного вкуса и стиля.
На своих лекциях и семинарах, Елена Павловна вводила нас, курс за курсом, в профессию, объясняя специфику жанров, методы сбора информации и этические стандарты журналистики. Она учила работать с текстом, чувствовать нюансы стиля и мастерски владеть словом. Её занятия славились строгостью и высокими требованиями к грамотности и логике изложения. При этом, Елена Павловна легко и непринужденно давала нам, неоперившимся еще птенцам, возможность почувствовать себя птицами высокого полета. Сердца наши бешено колотились в груди от ощущения избранности и пьянящей радости бытия. Казалось, все дороги нам были открыты. Душа моя затаилась в ожидании счастья и побед.
На четвертом курсе я заметила у деканата объявление о вакансии в редакции журнала Cosmopolitan. Юному поколению читателей не понять хайпа: как можно рассматривать модный журнал в сравнении с серьезными печатными изданиями? Разве работа в глянце вообще достойна будущего журналиста-международника? Однако тогда глянец был окном в новый мир, и читатели раскупали миллионные тиражи журнала в одночасье, чтобы заглянуть в это прекрасное манящее будущее. Cosmo стал новым заветом для девчонок моего поколения. Мы свято и истово блюли все заповеди колонок красоты. Каким-то чудом, меня взяли помощником редактора отдела Бьюти. Так в мою жизнь пришел гламур.
Рекламодатели засыпали нас бесплатными образцами продукции. Моя дипломная работа про интеграцию России в международное медийное пространство тоже быстро спорилась, подпитанная авторитетом стремительно набиравшего обороты издательского дома и его связями во всесильной американской медиакорпорации со штаб-квартирой в Нью-Йорке. А тут еще подоспели пресс-туры, куда наводнившие российский рынок западные бренды стали приглашать и меня, младшего редактора. Гонг Конг, Куба Либра… В бешено крутящийся Нью-Йорк с победительницей конкурса Мэйбелин, в гламурный Париж на конференцию по случаю запуска новой помады Л’Ореаль, где мне сказали, что я удивительно похожа на блондинку в законе Риз Уизерспун … Ах, не ужели я стану одной из этих прекрасных див с обложек, неужели я всего этого достойна!
Однако, душа моя была не на месте:
- Ксения, мы теряем время, - беспокойно нашептывала она мне по ночам. – Ты топчешься на месте, дальше дорогу надо искать…
- Мы же делаем мир красивее, а красота, как говорится, спасет мир, - пыталась я возражать сонно.
- Не спасла красота твою мать. Не пришло, значит, время красавицам на себя в зеркало любоваться, руки на коленях сложив.
- Я – журналист, пишу о том, что вижу вокруг…
- Значит, Ксения, дальше носа своего ты не видишь. Все это лишь красивые картинки. Полюбовалась и будет. В детстве вон о космосе мечтала, а теперь решила, что будешь всю жизнь бусики туземцам продавать? Не дам я тебе покоя.
Для начала, завтра пойдешь к Прекрасной Елене, и скажешь, что больше не интересуешься развитием глянца в России.
На следующее утро я поймала свою научную руководительницу на лестнице. У Прекрасной Елены был лишь один недостаток: она курила как паровоз. В курилке и состоялся очень важный для меня разговор.
Помимо лекционной нагрузки, Елена Павловна курировала практику студентов и, что немаловажно, международные связи факультета. В начале нулевых в МГИМО стали появляться совместные с европейскими вузами магистерские программы по социально-политической тематике. Еще не понимая, куда меня гонит ветер перемен, и с какими ветряными мельницами предстоит сражаться, я решила подаваться на одну из таких программ.
- Елена Павловна, я хочу сменить тему… - Международный опыт… Журналистская этика… Общественная трансформация…
Прикурив тонкую сигарету, она прищурилась, медленно выпустила дым и спросила:
- Ксения, а ты не пожалеешь? Большинство девчонок позавидовали бы тому, что ты уже имеешь. Защищай диплом и двигайся дальше по карьерной лестнице в Independent Media. Создавай образ независимой женщины будущего. Позиция старшего редактора Бьюти у тебя почти в кармане. А международный опыт ты можешь получить и в глянце.
- Елена Павловна, - начала я. - Мы продаем девушкам мечты… Мне весело крутиться в этом мире сейчас. Но будет ли глянец так же актуален через пять, десять лет? Смогу ли я писать и на другие темы тоже, если останусь в мире макияжа и фотосессий?
- Чего ты тогда хочешь, куда решила путь держать? – улыбнулась Прекрасная Елена.
- Хочу подать в University College London на Media Studies.
- Что же, выбор не плох. – Это даст тебе понимание работы британской BBC опыт анализа медиа-текстов зарубежной прессы. Ну а уж дальше все зависит от тебя и тех текстов что ты прочтешь и напишешь. - Но имей в виду, готовой программы обмена с ними нет - ты готова все оплачивать сама? Я подозреваю, что сначала нужно будет выиграть грант.
- Елена Павловна, я все поняла. Где брать грант?
- Если пройдешь по квоте Британского Совета, можно попробовать зайти через школу славянских и восточноевропейских исследований - SSEES (School of Slavonic and East European Studies). Они только что вошли в состав UCL, а до этого мы с ними неплохо сотрудничали. – Ищи тему, желательно, что-то социально-политическое и резонансное, а пока отправляйся сдавать IELTS. – Имей в виду, нужно не меньше семерки.
Сдача очередного экзамена по английскому не сулила больших трудностей студентке МГИМО. А вот над поиском нового тезиса для магистратуры пришлось хорошенько задуматься, дабы убедить Британский Совет в необходимости выдачи мне гранта на обучение в Лондоне. Я знала, что оставляю позади, но понятия не имела, что хочу найти для себя там, в стенах UCL. Сказывалась разница программ: В МГИМО того времени журналистика была более «литературно-центричной», а в UCL — более социологической.
UCL был важным партнером для МГИМО. Студенты магистратуры могли проводить часть обучения в Лондоне, получая доступ к ресурсам библиотеки UCL, которая до сих пор считается одной из лучших в мире по социально-политической тематике. На рубеже веков ценились исследовательские проекты, посвященные трансформации постсоветского пространства. Такие программы финансировались через британские академические фонды. Чего же жаждала неприкаянная душа девы-воина, гнавшая меня вперед, какое тайное знание желала обрести? Не найдя Золотой реки на востоке, зачем рвалась все дальше на Запад? Чего искала она? И чем могла так заинтересовать Британский Совет я, чтобы убедить их предоставить грант на обучение в Англии?
На сайте SSEES я нашла информацию о деятельности пресс-группы, посвященной всему происходящему на постсоветском пространстве. Post-Soviet Press Group (PSPG) представляла собой еженедельный дискуссионный форум, действующий до сих пор при Школе славянских и восточноевропейских исследований Университетского колледжа Лондона. Каждый четверг студенты магистратуры, аспиранты и ведущие британские эксперты по региону собираются вместе, чтобы в неформальной атмосфере обсуждать текущую прессу, политические тренды и «горячие» события в России, странах СНГ, Центральной Азии и Балтии.
В то время в России зарождался новый культурный феномен, который называли «радикальным арт-акционизмом» или политическим перформансом. Мир красоты и арт-перформанса существовали в тесной близости, формируя новую молодежную культуру больших городов. Не последнюю роль в этом мире играли девушки, закладывая основы феминизма.
Российский Cosmopolitan начала 2000-х был по-своему революционным журналом для постсоветского пространства. Он продвигал идеи, которые можно назвать «мягким, глянцевым феминизмом»: учил женщину быть финансово независимой от мужчины, открыто и без стыда говорил о женской сексуальности, контрацепции и праве на удовольствие, что для консервативного постсоветского общества было шоком, продвигал образ Fun Fearless Female (Веселой, Бесстрашной Женщины). Этот «бесстрашный» образ касался как личной жизни, так и карьеры: уйти от токсичного мужа, потребовать повышения зарплаты, полететь одной в путешествие.
Политика же, а тем более радикальный уличный протест, маргинальное искусство и левые идеи, полностью противоречили зарождавшейся в России эстетике «гламура» и «потребления». Обливание чиновников майонезом или панк-акции на улицах не могли попасть на страницы журнала, ориентированного на рекламу дорогой парфюмерии и одежды. Cosmo создавал и продавал совершенно другую реальность.
Тема несогласия левой творческой и студенческой молодежи в Москве, пытающейся нащупать новые формы протеста, когда традиционные медиа начинают контролироваться государством, хорошо вписывалась в формат обсуждаемого на заседаниях лондонского клуба журналистики, но не российского Cosmo, где существовало табу на жесткую политику.
Поэтому за информацией в поддержку своей заявки на грант пришлось обратиться к коллегам в дико-популярный журнал «Афиша» - главный путеводитель по культуре Москвы и Петербурга того времени. «Афиша» начала 2000-х фактически легитимизировала контркультуру для широкого круга молодых интеллектуалов. Они обожали исследовать новые молодежные тренды и «неформат», открыто и с восхищением писали о движении за анонимное и бесплатное искусство, таких людях, как Осмоловский1[3], андеграундных выставках, левых радикалах и арт-группе «Война», из которой в последствии выросло радикальное феминистическое движение «Pussy Riot».
Самое ироничное произошло позже, в 2012–2014 годах, когда Pussy Riot уже прогремели на весь мир. Выяснилось, что участницы Pussy Riot (Мария Алёхина и Надежда Толоконникова) — это молодые, образованные, яркие, ухоженные столичные девушки. Они не были похожи на стереотипных угрюмых маргиналов из подполья. В каком-то смысле они и были теми самыми независимыми, дерзкими и «бесстрашными женщинами», которых взрастила эпоха 2000-х (в том числе через массовую культуру).
Когда случился суд над Pussy Riot, глянцевые журналы нового поколения (например, Snob) уже вовсю писали о них. А западные издания Cosmopolitan и вовсе стали ставить Толоконникову и Алёхину на свои страницы и брать у них интервью как у символов женской силы. Но это все было уже потом.
В начале 2000-х годов российский Cosmo и радикальный арт-активизм существовали в параллельных вселенных: один строил мир идеального женского успеха, а второй этот мир пытался разрушить. Так с какими девушками было по пути мне?
Если честно, я как будто в известную басню Крылова попала. Душа моя, лебедь, свободно расправя крылья, в любой момент готова была сняться с насиженных мест в поисках новых берегов. Щука, очевидно, отвечала за карьеру и была не прочь дальше плавать в глянцевых медийных потоках. Ну а рак что? Он к этой теме отношения вообще не имел, так как ему был чужд феминизм в любых проявлениях. Наверное, в упрямой голове рака уже могли зарождаться мысли о чем-то исконно женском: семейные устои, очаг, дети… Однако, попятиться в ту сторону ему никто не дал. В головном отделе мозга его идеи задвинули до поры.
И все же, рубикон был пройден – заручившись грантовой поддержкой исследования постсоветского арт-акционизма в московском отделении Британского Совета, сертификатом IELTS, подтверждающим знание английского на достойном университетского колледжа уровне, а также связями Прекрасной Елены в школе славянских и восточноевропейских исследований, я получила место в магистратуре UCL . Являлся ли постсоветский арт-акционизм хулиганством, новым типом гражданского общества или чистым искусством? Это я и вознамерилась выяснить с коллегами из SSES.
Бестелесную мою спутницу к тому моменту было уже не обуздать. Она была на коне, она пошла войной на все привычное и конформистское, дай ей только разгуляться… Как когда-то музыканты и сказочники, отправились мы с ней с песнями и плясками в дорогу в поисках мудрости других народов … Моя роль пока сводилась лишь к ведению путевых заметок.
Глава 9
School of Slavonic Studies
Я оказалась в Лондоне в конце августа, почти за месяц до начала занятий, и первое время пребывала в эйфории от переезда. Лейстэр Сквэр и Чайна Таун пестрили афишами всемирно известных мюзиклов и театральных постановок, Оксфорд Стрит предлагала многоголосной толпе туристов несчетное количество товаров на любой кошелек, а буржуазный Найтсбридж приводил в оторопь своей роскошью. В многочисленных городских парках разгуливали павлины, раскидывали шатры мобильные оперные площадки, стройные люди в белом красиво играли в теннис.
Не менее притягателен город был ночью. Черные кэбы деловито сновали между клубами Сохо и ресторанами Мэйфэр, развозя одетых в дорогое вечернее красоток всех мастей и их уверенно улыбавшихся спутников. Молодежь попроще наводняла Трафальгарскую площадь, танцевала под задорных уличных музыкантов, выступавших на ступенях величественной Национальной Галереи, и, время от времени, охлаждала свой пыл здесь же в фонтане, под безучастными взорами каменных львов и вознесшегося над площадью адмирала Нельсона. Хотелось тоже немедленно раскрепоститься и познакомиться с ночной жизнью города.
- Я хочу веселиться, хочу остаться навсегда в этом бесконечно прекрасном городе!
Но, похоже у моей совести были другие планы:
- Не будь вертихвосткой, девочка, - настороженно отвечала мне бестелесная дева. – Мы здесь для того, чтобы учиться.
UCL School of Slavonic Studies своими окошками-сотами напоминала обиталище пчелиной матки. В одном из архитектурных справочников Лондона Эдвард Джонс и Кристофер Вудворт пишут: «Вид здания не типичен для Лондона, такое строение более уместно смотрелось бы где-нибудь в Загребе. Очевидно, соответствует брифу заказчика». Похожие дома я встречала на каникулах в горах Черногории, так что не могу не согласиться с приведенной выше характеристикой – в самом что ни на есть центре Лондона, неподалеку от знаменитого Британского Музея, еще конкретнее - на Тавитон Стрит в районе Блумсбери, меня приветствовали братья-славяне.
Футуристический улей вмещал рои студентов-бакалавров, магистров и аспирантов, специализировавшихся на изучении политики, экономики и культуры стран Восточной Европы. Я курсировала между Тавитон стрит, где располагалась моя магистратура по политике и социологии, и Бэдфорд стрит, где посещала семинары по теории и практике средств массовой информации. Вообще у студентов-магистров царила полная свобода построения своего учебного плана, что давало возможность выбирать как курсы, предлагаемые школой славянских и евразийских исследований, так и журналистские модули. Как мне и обещала Елена Павловна.
Помимо предметов, связанных с исследовательскими методами, дискурс анализу и написанием диссертации, предлагались на выбор курсы по популярной культуре, национальной идентичности, гендерном равенстве и даже сексуальности. В рамках моего магистерского курса СМИ журналистский фокус был смещен с привычного МИДовского на молодёжную культуру и то, как молодые люди потребляют медиаконтент.
В МГИМО нам и в голову бы не пришло заговорить на семинаре по внешней политике о попкультуре, эти две вещи были несовместны. В UCL же на лекциях и семинарах всерьез обсуждалось, что можно узнать о международной политике государства из популярной культуры и наоборот, что можно сказать о попкультуре, анализируя внешнюю политику. В противовес государствоцентричной теории международных отношений, мы больше размышляли о самой природе интернационального, обращая внимание на то, как проявления «международной политики» можно обнаружить в мелочах повседневной жизни — от выпусков новостей до уличных протестов, и от проверок в аэропортах до рекламы моды.
После распада Советского Союза и краха канона соцреализма политическое искусство стало значительной силой, предлагая яркие, динамичные и нетрадиционные способы критики авторитаризма. Постсоветская арт-сфера предлагала художественные интервенции как метод, вдохновляющий массовые продемократические протесты в России и дающий основу для формирования новых социально-политических движений. Эту тему с большим интересом изучали лондонские социологи, журналисты и политологи.
Многомерные формы художественного самовыражения - от саунд-арта до инсталляций и перформансов нетрадиционных артистов - подпитывали дискуссии о продемократических инициативах и борьбе за признание прав миноритарных сообществ. Все это было лишь отчасти знакомым для меня племенем – пестрым, сумасбродным… Кто-то засветился ранее в театрально-выставочном пространстве Москвы, других я знала по работе в глянце. Было ли это истинным искусством, сложно сказать, но черт возьми, это были очень веселые времена, свобода и энергия новизны зашкаливали. Лондон наводнили опальные политики, инакомыслящие литераторы и артисты-новаторы. Создавались русскоязычные театры, клубы. С возникновением ютьюба стали появляться даже свои новостные каналы. Русскоязычный Лондон процветал и плодоносил. Короче говоря, с темой о постсоветском арт-акционизме я чувствовала себя в своей тарелке.
На первое время я остановилась у подруги в Ноттинг Хилле. С Леной мы когда-то познакомились в московской маршрутке, следовавшей к метро Юго-Западная, только я ехала с занятий в МГИМО, а она, будущий медик, направлялась в Пироговский Университет. Лена тоже недавно переехала в Лондон - к молодому человеку. Его семья иммигрировала по еврейской линии, когда он был еще ребенком, а с Леной они познакомились через общих друзей в Москве, где он был в командировке. Петя был выпускником финансового факультета одного из лондонских университетских колледжей. Благодаря своему знанию русского языка и британскому гражданству, он весьма быстро и удачно устроился на работу в один из российских банков, который искал амбициозных молодых людей в лондонском Сити для освоения новых рынков капитала.
Мне же было необходимо исследовать другой рынок – студенческого жилья. UCL Union или Студенческий Союз занимал отдельное здание на Гордон стрит и играл важную роль на кампусе. Там располагались кафетерий, спортклуб и отдел студенческих кредитов. В отличие от стоимости обучения, которую Британский совет перечислял университету напрямую, поиск и оплата общежития были личной обязанностью самого студента. Мне полагалась стипендия £700 в месяц, этого должно было хватить на скромное проживание. Злоупотреблять гостеприимством ребят дальше было неудобно, к тому же и без меня там происходила постоянная движуха.
Поскольку специальных приложений для поиска жилья тогда еще не существовало (как и смартфонов), я ежедневно просматривала доски бумажных объявлений, изучая списки проверенных арендодателей от университета. Получив в финансовом отделе бумажный чек (Traveller’s Cheque) с подъемными деньгами от Британского Совета, я остановила свой выбор на Hall House — небольшом, но удобном общежитии по адресу North Gower Street, особенно ценившемся взрослыми иностранными студентами.
В отличие от других общежитий, где питание входило в проживание, в этом корпусе не было столовой, поскольку он состоял из отдельных студий и квартир с кухонными уголками. В большинство общежитий с питанием студентам предлагались общие столовые с фиксированным временем завтрака и ужина, а комнаты были хоть и одиночными, но с общей ванной на этаже. Не горя желанием питаться в столовой по расписанию и делить с кем-то ванную, я соблазнилась на крошечную студию, где до располагавшейся на антресолях кровати надо было взбираться по узенькой лестнице. Впоследствии, резко проснувшись по будильнику, я не раз больно ударялась затылком о потолок. И все же я нисколько не пожалела о своем первом лондонском жилье: пусть душ больше напоминал одностворчатый шкаф, а на маленькой плитке можно было приготовить максимум яичницу из двух яиц, это был только мой личный плацдарм для покорения Лондона.
Обзаведясь адресом, я поспешила открыть счет в местном банке. После предоставления реквизитов Британский совет стал перечислять мне ежемесячную стипендию. Жизнь налаживалась! В начале 2000-х электронный банкинг только развивался, поэтому бумажные чековые книжки все еще были в активном ходу (хотя у нас в Москве банкинг наладился, как-то минуя эту стадию). Так или иначе, при открытии счета помимо дебетовой карты мне выдали чековую книжку. Раз в месяц, почти как британские леди и лорды, я гордо выписывала бумажный чек на имя университета и относила его в финансовый отдел кампуса.
Однажды, забежав в Student Union, чтобы передать очередной чек, на стене у кафетерия я увидела анонс предстоящей встречи с Анной Р., выпускницей нашей славянской школы и автором книги «Одежды Шамана». Журналистка и историк, в своей книге, написанной в стилистике путевых заметок или - выражаясь современным языком - трэвел блоге, Анна задокументировала историю коренных народов Сибири – жителей далекой, немного сказочной, малонаселенной ледяной страны.
Изучая культуру российской молодежи, я создавала и анализировала тексты, призванные заинтересовать жителей Москвы и Питера, ну может еще Екатеринбурга. Этот город-миллионник на границе Европы и Азии являлся последним форпостом цивилизации в том виде, в котором ее знало большинство жителей центральной полосы России. Взгляд Анны на коренных жителей Сибири задел меня, затронул доселе молчавшие струны моей души. Десятилетиями позже, мы как-то путешествовали семьей на поезде из Москвы в Суздаль, и моя взращенная в Англии дочь ответила подружке по телефону: я в Россию еду. Я засмеялась – Ты дескать, уже здесь - отождествляя Москву с Россией, однако она, как сторонний наблюдатель, четко подметила границу между столицей и остальной страной. Сибирь для меня была литературой, сказкой, почти вымыслом, вместе со своими коренными народами. В моем детстве мы все были советскими ребятами, в центре нашего мироздания стоял Кремль, а часы на Спасской башне были центром механизма, вокруг которого крутилась жизнь. Любой протест зарождался и подавлялся тут. Культурный центр был здесь же.
И вот иностранка-путешественница подняла эти нарративы о Сибири, где оказывается жили совсем иначе не похожие на нас люди. Я слушала о подавлении шаманизма, об индустриализации, нефтяных и горнодобывающих промыслах – об освоении этих земель моей цивилизацией, обо всем, что мы привыкли называть благами прогресса. А душа моя тихонько плакала, слушая о том, как уничтожали пастбища, терзали землю ее духов, разбирали курганы ее предков.
С интересом слушала я об Ак Дянг, что в переводе с алтайского означало «Белая вера» - уникальном религиозно-политическом движении, возникшем среди коренных алтайцев в начале XX века. Это было не просто духовное учение, а мощный мирный протест против российской колонизации и культурной ассимиляции.
К началу XX века алтайцы оказались зажаты между двух огней: с одной стороны, Российская империя активно заселяла Алтай русскими переселенцами, отбирала лучшие пастбища и насильственно крестила местное население через Алтайскую духовную миссию. С другой стороны, традиционное алтайское шаманство («черная вера») пришло в упадок. Шаманы, еще их называли камами, требовали дорогих кровавых жертвоприношений (скота), что разоряло и без того бедных кочевников, и не могли предложить понятный ответ на вызовы новой эпохи.
Движение зародилось весной 1904-го года, когда жителям долины Теренг в Усть-Канском районе Алтая явился всадник на белом коне в белых одеждах. Он провозгласил себя вестником Ойрот-хана — легендарного мессианского правителя, который вернется, чтобы восстановить былую независимость алтайцев. Движение также называли бурханизмом, так как оно соединило в себе элементы тибетского буддизма (отсюда «Бурхан» — искаженное «Будда»), старых алтайских мифов и некоторые черты христианства.
Приверженцы «Белой веры» проповедовали отказ от шаманизма. Они сжигали камские бубны и костюмы, объявляли шаманов обманщиками, связанными с подземными злыми силами. Вместо лошадей и овец богу подносили молоко, чегень (кисломолочный напиток), жгли веточки можжевельника (арчын) и привязывали к березам белые ленты (кыйра). Движение ратовало за пацифизм и чистоту: запрещалось проливать кровь, убивать животных без крайней необходимости. Проповедовались честность, отказ от табака и алкоголя.