Мама, душа моя

Глава 10

История, рассказанная Лукасом

Незаметно для себя мы с Лукасом проглотили какие-то сэндвичи c курицей в кафе у Гордона, а потом продолжили беседу на скамейке под липами популярного среди молодежи Рассел-Сквер, раскинувшегося неподалеку от здания студенческого союза. Вечера стояли еще теплые, до экзаменов было далеко и назад в общежитие спешить было не зачем. К тому же, если бы мне и захотелось отделаться от нового знакомого, нужно еще было улучить момент, чтобы вставить хоть слово. Речь его лилась, словно песня.

Высокий худощавый парень в футболке с надписью Coldplay и широких джинсах, Лукас вполне ожидаемо оказался моим ровесником, тоже студентом UCL. Обладатель растрепанных каштановых волос, веснушчатого носа и широкой белозубой улыбки поспешил сообщить мне, что вообще-то он родом из Нью-Йорка, приехал в Лондон целенаправленно поступать в Школу Славянских и Восточноевропейских Исследований и учится теперь здесь в магистратуре по антропологии, а на лекцию Анны его привел интерес к этнографическим методам изучения неформальных практик малых народов Южной Сибири. Необычная траектория, но в общем ничего сверхъестественного в этом не было. А вот то, что я услышала дальше, никак нельзя было назвать очевидным. Если я оказалась на той лекции случайно, то для Лукаса выбор Алтайского региона предметом своих изысканий был не случаен.

- Soo, Lucas. How did you end up here? - I mean, there should be plenty of unis offering anthropology in the States? – решила я поинтересоваться.

- Вот, Ксения, зришь в корень. - Я закончил бакалавриат по социальной антропологии в Гарварде. Мог пойти дальше в магистратуру, но география их этнографических исследований не включала в себя такие регионы, как Сибирь. То есть, конечно, предлагались Евразийские программы, но по отдельности - в социоэкономическом или политическом ракурсе. В США нет точного аналога SSEES как отдельной школы по изучению России в таком масштабе внутри университета.

- How on Earth did you even know what Altai was? – удивилась я выбранному им направлению.

- Моя мать – археолог. Яблочко от яблони не далеко падает, так у вас говорят? – Так вот: около десяти лет назад ей каким-то чудом удалось попасть в состав группы ученых из Новосибирска, которые занимались раскопками на алтайском плато Усть-Коксу. – Дженни тогда работала в Гарварде и, благодаря перестройке с гласностью, ей удалось познакомиться со своей сибирской коллегой, Натальей. Та только-что получила разрешение на экскавацию курганов на Алтае. В 1993-м году она пригласила мать присоединиться к экспедиции.

Дженни получила визу и полетела в Новосибирск, откуда уже вместе с Натальей, руководившей раскопками, и другими участниками экспедиции отправилась на высокогорное плато Укок в Республике Алтай, в районе границы четырех государств: России, Казахстана, Китая и Монголии. Это была высокогорная труднодоступная местность, около 2200–2500 метров над уровнем моря. Будучи женщиной невероятной силы духа и физической выносливости («Еще бы, мать выросла на ферме в Огайо», - добавил Лукас), Дженни охотно бралась за самую тяжёлую работу. Пока другие с трудом переносили акклиматизацию к высокогорью, она поднимала тяжёлые камни и таскала вёдра с водой для оттаивания льда, сковавшего древний саркофаг в обнаруженном кургане.

Захоронение Ак-Алаха-3 стало одной из самых значимых и загадочных археологических находок конца XX века. Тело принадлежало довольно высокой (1м 70 см) молодой женщине 25-28 лет с европеоидными чертами лица; находку Наталья предположительно отнесла к периоду Железного Века, что позже подтвердили и другие ученые Новосибирского отделения Российской Академии Наук. Мумия, датированная V–III веками до нашей эры, получила название «Алтайской принцессы» или «Ледяной госпожи». Уникальность находки заключалась в том, что линза льда внутри могилы позволила органике сохраниться в идеальном состоянии более 2,5 тысяч лет.

Археологов поразило богатство захоронения. Рядом с погребальной камерой находилась часть, отведенная жертвенным лошадям. Хвосты их были убраны лентами. Саркофаг был украшен лебедями из войлока. Внутри него лежало тело женщины в наряде из шёлка и великолепном головном уборе. Это был высокий (около 60–80 см) парик, обильно украшенный золоченными деревянными фигурками. Его основой служил войлочный колпак, на который наклеивались собственные волосы женщины и конский волос. На нем располагались фигурки оленей, птиц и фантастических существ. Самой заметной деталью была высокая вертикальная деталь («перо» или накосник), на вершине которой находилась фигурка оленя, стоящего на шаре. Этнографическое исследование обнаружило, что такая прическа-убор, скорее всего, символизировала «древо жизни» или связь с верхним миром богов.

Также большой научный интерес представляли татуировки, покрывавшие её руки. Самая интересная - алтайский грифон (олень с клювом грифона и рогами козерога) на левом плече. Это сложнейшее искусство свидетельствовало о высоком уровне развития народа, к которому принадлежала девушка. По специфическим татуировкам и одежде захоронение было отнесено к древней пазырыкской культуре Южной Сибири.

Находке на плато Укок был присвоен статус охраняемого наследия ЮНЕСКО, а местные жители и вовсе провозгласили найденную древнюю женщину госпожой Кадын, своей богиней-прародительницей, охраняющей покой земли от злых духов. Распространению легенды о царском или даже божественном происхождении таинственной принцессы поспособствовал сюжет, изображенный на древнейшем из сохранившихся ковров, который был найден в другом Алтайском кургане неподалеку от плато Укок еще в начале 1920-х годов экспедицией Руденко, впервые рассказавшей о пазырыкской культуре. Он сейчас представлен в Эрмитаже. На нем пазырыкский воин – вождь, принимает символы власти из рук сидящего на троне женского божества. На мысли о царственном статусе женщины в захоронении Ак-Алаха наводил и характер захоронения – оно было одиночным, тогда как в других курганах останки женщин находили только с мужскими. Ученые, естественно, больше полагались на найденные в могиле артефакты, чем легенды алтайцев о божественном происхождении принцессы с плато Укоку. По их мнению, найденная ими дама была, вероятнее всего, жрицей или камкой.

- Мать никак не отпускали Алтайские горы, - продолжил Лукас. Она решила вернуться на Укоку год назад и пропала там во время землетрясения. По крайней мере, с тех пор я от нее ничего не слышал. Поиски, организованные американским консульством, ни к чему не привели: тело так и не нашли. Местные поговаривали, мол, духи забрали за то, что что «принцессу» потревожила. - Мне только и осталось, что вспоминать ее рассказы о найденной мумии с татуировкой грифона на плече. И вот я здесь, пишу диссертацию о пазырыкцах и ищу варианты отправиться в экспедицию в те края - закончил свое повествование Лукас.

Я долго молча смотрела на своего спутника, пораженная услышанным. Перед глазами отчетливо вырисовывался образ моей задушевной спутницы. - «Что за чертовщина, что он тут плетет, я сплю? Этот обычный с виду парень просто экстрасенс какой-то, или я совсем сбрендила. Может мне пора в больничку к психиатру: по ночам с бестелесными девами беседую, теперь еще наяву видения начались?»

Позвякивание ключей у ограды сада на время отвлекло меня от роившихся в голове мыслей, и мы с Лукасом побежали к выходу, чтобы не остаться ночевать под открытым небом. Погода в Лондоне, как известно, капризна и своенравна, почти как Ледяная Дева, о которой теперь было известно не только мне одной.

Глава 11

Карнавальная ночь

Мне приснилось небо Лондона-а-а…

В нем приснился долгий поцелуй.

Мы летели вовсе не держась.

Кто же из нас первый упадет?

В последние выходные августа мне позвонила Лена.

- Так, Ксень, ты собираешься? – выпалила она бодро, пока я еще сонно потягивалась в своей кровати под потолком.

- Куда? Сегодня же воскресенье! – запротестовала я.

- Как куда, к нам в Ноттинг Хилл. Сегодня всей толпой идем на карнавал. Петя будет с бывшими однокурсниками, познакомим тебя с парнями.

- А я, между прочим, уже кое с кем познакомилась…

- Да? Я так и увидела, как Лена одобрительно кивнула хорошенькой головкой в черных кудряшках. – Молодец, значит, приводи его с собой. – Как зовут?

- Лукас, он антрополог, - я села в кровати, окончательно проснувшись.

- Ну и прекрасно, поизучает нравы и обычаи выходцев с Карибских островов! – резюмировала Лена. – Ждём вечером у нас, - выпалила Лена и повесила трубку.

Я выглянула в окно: природа поприветствовала меня проливным дождём, но ей не удалось изменить траекторию намечавшегося праздника. С Лондоном у меня возникла негласная договорённость: я не жалуюсь на его плаксивый характер, а он, по моему заказу, переводит часы на летнее время. Через полчаса в лёгком сарафанчике и босоножках я стояла на пороге у Лукаса.

- Ksenia, my sunshine, - это сон, или ты пришла в мои объятья? – обратился он ко мне и дурашливо распростёр руки.

- Ваш кофе, сэр, - вручила я ему бумажный стаканчик из Старбакса.

- Надеюсь, ирландский, с виски? – Лукаво подмигнул Лукас.

- Виски будет позже, а также ром, пунш, и много обнажённых женщин, - парировала я.

- Это сон, я так и знал, - констатировал Лукас – надо вернуться в постель, опасно ходить во сне, - он шутливо потянул меня к кровати.

- Проснись и пой!

- Но у меня нет голоса!

- Тогда танцуй, ибо мы отправляемся на карнавал, - категорично заявила я.

Немного истории: карнавал в Ноттинг Хиле не такой большой, как в Рио, но всё же это самое масштабное уличное действие в Европе, число посетителей которого достигает двух миллионов людей. Он проводится ежегодно в последние выходные августа. Корни карнавала связаны с прибытием в Великобританию тысяч мигрантов из Карибского бассейна после Второй мировой войны. Рабочих рук не хватало, и граница Великобритании была открыта для жителей британских колоний, которые становились водителями автобусов или продавцами в розничных магазинчиках. В 1958 году в Ноттинг-Хилле охватили протесты, направленные против чернокожих жителей. В ответ на напряжённость журналистка и активистка Клаудия Джонс, родившаяся в Тринидаде, организовала первый карибский карнавал в небольшом помещении с целью укрепления общины и демонстрации карибской культуры британскому обществу.

В современном виде многонационального районного фестиваля карнавал проводится с1966-го года. Тогда на празднике в Ноттинг-Хиле выступил тринидадский музыкант Рассел Хендерсон со своей группой стальных барабанов. Когда музыканты начали шествие по улицам, за ними последовали сотни людей -так возник формат уличного карнавала в Лондоне.

Стартуя невинным парадом детских танцевальных коллективов и веселых барабанщиков в воскресенье утром, к вечеру карнавал набирает обороты. Танцуют смуглокожие профессиональные танцовщицы в ярких соблазнительных костюмах, повсюду жарят барбекю, толпы полуголой молодежи пританцовывают под зажигательные карибские ритмы, изрядно заряженные пивом и коктейлями. Людские потоки движутся по улицам Ноттинг Хилла в сторону Паддингтона, где они выплескиваются на набережную вдоль каналов. Дальше вечеринки продолжаются на многочисленных лодках. Какой же невероятный и многогранный город Лондон! Кого тут только не встретишь!

Вот в такую атмосферу праздника окунулись мы с Лукасом, едва выбравшись из метро Ноттинг Хилл. Крепко держась за руки, чтобы не потеряться, мы почти на ощупь стали прокладывать себе путь в сторону Сассекс Гарденс, где жили Лена с Петей. Вокруг стоял густой дым. Он вобрал в себя букет запахов травки и разгорячённых тел, ароматы жареной кукурузы и мяса, сдобренных карибскими, нигерийскими или китайскими специями.

Мы двигались вместе с людским потоком, то ускоряясь, то останавливаясь возле очередной музыкальной платформы. Из огромных колонок грохотал регги, потом его сменяла сока, затем вдруг врывались африканские барабаны. Казалось, что каждая улица звучит на собственном языке. Я вдруг поняла, что вот это и есть мой Лондон. В Москве были русские и иностранцы. А в Лондоне, каким его узнала я, почти все были иностранцы, и эта многоголосная толпа одновременно влекла и пугала меня.

Я посмотрела на своего спутника. Как истинный американец, он улыбался каждому встречному, будто знал этот город с рождения, хотя приехал в Лондон всего на год раньше меня. Наверное, именно эти два качества, уверенность и оптимизм, больше всего привлекали меня в Лукасе. «Гражданин мира», - подумалось мне. Наверное, именно такой внутренней свободы жаждала и моя душа?

Над толпой медленно проплывала платформа, украшенная гигантскими тропическими цветами и перьями. На ней танцевали девушки в золотых и бирюзовых костюмах. Музыка ударила в грудь тяжёлой волной басов.

- Ну как тебе? – прокричала я Лукасу в ухо.

- Похоже на антропологическую экспедицию, - засмеялся он. Только обычно информанты не предлагают исследователю ром с колой каждые пять минут.

- И каковы первые выводы учёного?

- Люди везде одинаковые. Им только дай повод выйти на улицу и забыть, кто они по понедельникам.

Мы купили по пластиковому стакану пунша и двинулись дальше. Толпа то сжимала нас, то разбрасывала в разные стороны. В какой-то момент нас подхватил общий танец. Никто никого не приглашал - просто несколько сотен человек одновременно начали двигаться под барабаны. Рядом плясали пожилые ямайки, подростки в дредах, обычные клерки, которые завтра снова наденут костюмы, туристы с фотоаппаратами, дети на плечах у родителей. Лондон словно сбросил все свои привычные маски.

Когда мы наконец добрались до квартиры Лены и Пети, там уже собралась шумная компания. Кто-то сидел на полу с бутылкой вина, кто-то спорил о политике, кто-то травил студенческие байки. Петя жарил сосиски под гордым названием барбекю на крошечном балконе.

- Ну что, антрополог, - встретила нас Лена, - изучил местные племена?

- Да, и пришёл к выводу, что русские эмигранты - самые шумные из них.

Все дружно рассмеялись.

Позже, когда разговоры распались на отдельные островки, мы с Лукасом оказались у открытого окна. Издалека ещё доносилась музыка карнавала.

- Ты скучаешь по дому? - неожиданно спросил он.

Я задумалась. - Иногда. По языку. Есть вещи, которые невозможно сказать на чужом языке. Или можно, но они звучат не так.

- Everything you say makes perfect sense to me, – но иногда слова просто не нужны, - сказал Лукас и поцеловал меня.

На улице кто-то пел, фальшиво и громко. В соседнем доме вспыхнул свет. Где-то вдали ещё продолжался карнавал. Мне же казалось, что настоящий праздник происходит сейчас, в этой маленькой комнате, где среди малознакомых людей и случайных разговоров моя жизнь вдруг сделала едва заметный поворот.

Глубоко за полночь уставшие, но беззаботно счастливые, какими можно быть только в юности, мы вышли из съёмной квартиры Лены и Пети и закурили. Метро было уже закрыто.

- Может, нам туда? – кивнул Лукас в сторону небольшой гостиницы, расположившейся в старинном викторианском особняке напротив.

«Heaven» - гордо провозглашала вывеска над козырьком здания. «Мест нет» - строго возвещала табличка в окне цокольного этажа, где дремал консьерж, развалившись на банкетке. На нас опустилась чёрная, теплая, безмятежная ночь.

Я и Лукас, два одиноких странника в ещё чужом, но соединившем нас городе, лежали на траве Гайд-парка и вглядывались в ночное небо Лондона. Неподалеку у пруда устроились на ночлег белые лебеди. Душа моя больше не металась в одиночестве. Начинался новый день, первый день учебного года, тот день, когда нас стало двое.

Глава 12

Срочный контракт на любовь

Утро нового дня было шумным. Прекрасные ночные лебеди по утру обернулись громко крякающими утками. Не менее нагло сновали вокруг бесноватые жирные белки, выпрашивая еду у первых редких прохожих. Третьим будильником вступили тарахтящие газонокосилки. Мы окончательно проснулись и, взявшись за руки, побрели в поисках кофе. Первым нам попался Speakers’ Corner - уголок ораторов. Больше смахивало на утренник в психушке, но может если долго вслушиваться, обнаружится здравое зерно… Нам, однако, было не до их словоизлияний, молодые организмы требовали более прозаичной пищи. Мы позавтракали мороженым у итальянских фонтанов, и двинулись дальше.

В Кенсингтонском дворце в тот момент никто не жил, музей ещё не открылся, и мы на секунду залюбовались белокаменным памятником королеве Виктории на центральной аллее, застыв в тишине.... «Как замечательно в этом респектабельном районе, рано никто не встает», – две наши непутёвые, гудящие в унисон после вчерашних коктейлей, головы жаждали покоя. Не тут-то было: на построенный когда-то принцессой Дианой для сыновей пиратский корабль уже десантировалось несметное количество морских пехотинцев возрастом 3+. Лето подходило к концу, но школы ещё не открылись.

Среди всей этой суеты нам повстречался Питер Пэн. Только он не вопил и не дёргался, а неподвижно стоял на страже ещё пока безмятежной глади озера Серпентайн, что отделяет Гайд Парк от Кенсингтонских садов.

Пока я разглядывала памятник, Лукас, моя лохматая муза, счастливо и безмятежно хлопал глазами с недосыпа - такой же мальчишка, который никак не повзрослеет (только живой). В голове родилось стихотворение:

Ну что ж, привет, герой из детской книжки

На дудочке из бронзы ты играешь мёртвыми губами

Не просто одному стоять годами

Пусть даже бронзовому, но мальчишке

И не страшны тебе ни зверь, ни человек

Немного птицы портят жизнь, но это поправимо

Куда опасней и больнее целый век

Стоять как столб, пока вся жизнь проходит мимо

Что я помню о тех первых двенадцати месяцах, прожитых в моём сказочном городе жизни? Они пронеслись мимо, словно вихрь…

В ранней юности я ощущала себя хрустальной фигуркой на рояле - ангелом бестелесным, обречённым жить среди людей, грубых и невоспитанных. Я выживала, не позволяя увлечениям влезать в мою голову и отвлекать от поисков великого предназначения. Инфантилизм, конечно, следствие чрезмерной опеки (призрачной!) со стороны души покойной матери и ей сочувствовавших бестелесных дев. Но путь к сердцу женщины существует, в отличие от мужчин, у которых всё через одно место – желудок, достаточно лишь время от времени предугадывать и исполнять желания девушки. Пусть даже сумасбродные. Никто раньше не предугадывал и не исполнял моих желаний. В моей тщательно выстроенной, стеклянной сиротской камере, которой я отгородила себя от опасностей и несовершенства окружающего мира, делать это было просто некому.

Говоря о великом предназначении, я не думала о какой-то сногсшибательной корпоративной карьере. Выросшая в компании нарисованных жирафов и книжных мушкетёров, я жаждала лишь благородных подвигов во благо человечества и прекрасных принцев с чистыми помыслами. Поэтому мне так импонировал Лукас в своём бескорыстном стремлении узнать и понять народ за тысячи километров от места его рождения. Народ, интерес к которому, возможно погубил его мать.

Наступила осень. Я с головой ушла в учёбу. Принимала участие в еженедельных заседаниях постсоветской пресс-группы на факультете. Мой щедрый рыцарь без копейки за душой, подарил мне ноутбук. Самый настоящий, персональный лэптоп! Лукас, по своему обыкновению, вёл себя как царь горы. И я рядом чувствовала себя королевой. Это было по-настоящему царское подношение. Маленькое и очень симпатичное по имени Асус – мыслимое ли дело?

Теперь я могла работать над диссертацией в парке, в кафе, да где угодно – изучать нравы и взгляды британской молодёжи, сравнивать с тем, о чём писала я, о том, что осталось позади, в России. Мне под кожу всё больше заползал Лондон с его соблазнами и вызовами, но я почему-то чувствовала себя неприкаянной …

Мне было страшно заглянуть внутрь себя, такой там царил душевный кавардак. Мир был таким большим и сложным, а я маленькой и слабой. Лукас, милый, непосредственный, хватит ли у тебя сил на двоих? А может, их достанет и у меня? Сколько можно быть хрустальной вазой, ждать, что кто-то взрослый скажет куда идти и что делать? Я изучала протестную культуру, писала об арт-акционизме, но как, например, найти смелость и честно высказать от А до Я, всё что за душой? От меня ожидали крепко сбитую продемократическую работу, осуждающую тоталитаризм. Но я не могла отделаться от смутного ощущения, что и этот взгляд однобокий, попахивающий колониализмом, western eye. Этот западный взгляд, с одной стороны, пропагандировавший свободу, одновременно диктовал с позиции цивилизационного превосходства, что хорошо, а что плохо, лишая народы огромной Евразии права на самобытность.

При этом, я была очень счастлива и влюблена – в Лукаса, в Лондон, в себя в Лондоне… Этот город - шумный, разгульный, в то же время чопорный, торжественный, величественный уже крепко привязал меня к себе.

Понимая, что пока не раскрыла и малой толики его тайн, я не хотела покидать Лондон навсегда.

Однако, в 2005 году ещё не существовало схемы, автоматически дававшей всем иностранным выпускникам право остаться на год-два для поиска работы. Существовала программа Science and Engineering Graduates Scheme (SEGS) для выпускников определённых научно-технических специальностей, но в этот поезд мне было не запрыгнуть.

Незадолго до Нового года, я вызвала на кофе Лену, благо госпиталь, где она проходила практику в рентгенологическом отделении, находился недалеко от моего факультета. Подруга прибежала запыхавшаяся – в Англии ей приходилось работать в поте лица, чтобы пройти переаттестацию и подтвердить свой полученный в России диплом специалиста по лечебному делу. Старше всего на пару лет, по жизненному опыту и умению устраивать свою жизнь она могла мне дать сто очков вперёд. В свои двадцать пять она уже успела переехать в Москву из Саратова, побывать один раз замужем, развестись, встретить Петю, снова переехать, на этот раз в Лондон и теперь, параллельно с встраиванием в систему NHS, Лена готовилась к очередной свадьбе. Британское здравохранение в то время испытывало нехватку квалифицированных кадров, активно нанимая на работу иностранцев. По всем фронтам моя подруга шла в наступление.