Спор царевичей

Глава 1

Глава первая. О споре братском да о дорожке в пекло

За дубовым столом, что стоял посреди горницы в тридцатой палате царского терема, бранились два брата. Старший, Иван Царевич, в сапогах из змеиной кожи да в кафтане, расшитом черепами супостатов, одним пальцем размельчал в крошево каленый орех. Младший, Семён-царевич, мужик хлипкий, больше по библиотекам да по травничкам шныряющий, нервно теребил кисть пояса.

— Слабо, Ваня, — процедил Семён, отодвигая от себя чарку с медовухой. — А слабо тебе Долину Нечисти с одного маха переехать? Говорят, там даже бесы дороги в штаны наложить норовят.

Иван хмыкнул, и хмык его прозвучал как удар булатной палицы по сырой земле.

— Долина? — переспросил он, лениво вращая в пальцах нож для резки хлеба, каковым ножом он в прошлый вторник зарезал дюжину лихих разбойников. — Да я эту Долину верхом на Хромом Волке на спор проеду. Не просто проеду, а все двадцать сказочных мест одно за другим на спор обругаю или перехитрю.

Семён подался вперед, глаза его загорелись масленым огоньком.

— А давай на великий заклад? — шепотом спросил он. — Твою саблю «Змеедушу» на мою коллекцию травы сон-зелья. Ежели проедешь — сабля твоя при тебе останется, а я тебе вдобавок свой черный плащ-невидимку отдам. Ежели нет — саблю мне.

Иван прищурился. Сабля «Змеедуша» была его единственной настоящей любовью (после того как три его невесты сбежали, не выдержав его характера). Клинок, выкованный из ребра Змея Горыныча, сам пел в сече и требовал крови.

— Идет, — Иван Царевич хлопнул ладонью по дубу так, что доски треснули. — Свидетелем будет Кощей Бессмертный, он как раз мимо на вахте в караулке курил. Эй, Кощей!

Сухой, как щепка, старик с горящими зелеными глазами просунул голову в дверь.

— Чего тебе, нахал? Опять на спор поехал?

— Засвидетельствуй, старая кочерга. Ежели я за три дня не вернусь из Долины Нечисти, проехавши двадцать мест, — саблю отдам Семену.

Кощей крякнул, почесал костяным пальцем затылок.

— А ежели ты, Иван, там сгинешь? Кому саблю тогда?

— Не сгину, — оскалился Иван. — У меня зуб на нечисть особый. С детства не люблю, когда дорогу переходят.

Утром следующего дня, еще до первых петухов, Иван Царевич оседлал своего верного Хромого Волка. Волк был серый, зубастый, с одним глазом (второй выбили в битве с Чудом-Юдом), и сильно хромал на правую переднюю лапу, но бегал при этом так, что ветер за ним сворачивал шею.

— Ну что, брат Семён, — Иван натянул рукавицы из кожи василиска. — Гляди в оба. Считай дни.

Семён стоял на крыльце, кутаясь в шубу, и ехидно улыбался.

— Первое место, Ваня, — напомнил он, разворачивая свиток. — Избушка Бабы Яги на опушке. Она старуха с характером. Обычно царевичи к ней ласково: «Бабушка, повернись ко мне передом…» А ты как собрался?

Иван сплюнул через левое плечо.

— Бабка Яга? Эта пеньковая голова? Я ей, этой старой проститутке, быстро укорот дам. Не трогай, говорю, меня, а то ножки от избушки откручу.

С этими словами он вонзил шпоры в волчий бок, и зверь рванул с места так, что из-под когтей высеклись искры, а Семёнова шапка слетела на землю от воздушного потока..

Два часа скачки через мшистые болота, через колдовские перелески, где ветки сами хватали за портки, — и вот она, избушка.

Стояла она, родимая, на краю Долины Нечисти. Не просто стояла, а нагло так, всем своим скособоченным фасадом перегородив единственную тропку. На курьих ножках, с крышей из человеческих черепов (уже проржавевших) и с наличниками, вырезанными в виде зубов. Дым из трубы валил черный, вонючий, пахло жжеными поганками и старыми юбками.

Баба Яга сидела на крыльце в кожаном переднике и курила трубку, набитую сушеными мухоморами. Увидела всадника, прищурила свой единственный глаз (второй был повязан черной тряпицей).

— Фу-фу-фу! — проскрипела она. — Русским духом пахнет! Что, царевич, мимо не проедешь? Аль жисть надоела?

Иван Царевич спрыгнул с Волка. Не поклонился, шапку не снял. Наоборот, руки в боки упер, ногу на пенек поставил и глянул на Ягу таким взглядом, от которого у самого Кощея желчь вскипала.

— Слушай сюда, старая карга, — голос Ивана прозвучал как наждак по стеклу. — Дорогу давай. Живо. Со всей своей дырявой избушкой сваливай в овраг.

Яга поперхнулась дымом. Трубка выпала из зубов.

— Ты… ты это кому, щенок? — зашипела она. — Да я тебя в ложке утоплю! Да я тебя в ступе перемелю! Да я…

— Заткнись, старая проститутка! — рявкнул Иван Царевич.-- Ты чего это меня затыкаешь?! И ты видел как я проститутничаю, чтоб оскорблять?!-- Кащей в прошлом годе, на своем восьмитысячном дне рождении рассказывал, нажрался самогона и поведал. Как ты, рванина, после Потопа, когда все вылезли на горе Арарат и радовались, вы, остались в ковчеге и ... того ... Причем ты содрала с него денег - как быдто девкой была, нецелованной.

В наступившей тишине даже мухоморы перестали расти. Хромой Волк испуганно прижал уши. А Баба Яга медленно приоткрыла рот, из которого вывалилась недожаренная лягушачья лапка.-- Вот же старое засушенное трепло, А?! А ведь клялся что любит ...

Иван между тем не шутил. Он выхватил из ножен саблю «Змеедушу». Клинок загудел, засветился алым, потому что чувствовал близкую драку.

— Я сказал, — Иван шагнул к избушке, — старая подзаборная шлюха. Ты меня слышала? Сгони свою халупу с дороги. А нет — я сейчас лично подойду, отрублю одну курью ножку от твоей избушки.

Он щелкнул лезвием по бревну, и бревно задымилось.

— Окорочок, — продолжил Иван, нарочито облизывая губы, — мы с волком зажарим на углях. Посолим поганками, поперчим мухомором и сожрем. Прямо у тебя на глазах. Хрум-хрум. А потом я отрублю и вторую ножку, и третью, и четвертую. И твоя избушка рухнет прямо на твою же костяную башку.

Баба Яга побелела. Это страшное зрелище: белая Яга. Она даже заикаться начала.

— Но… но ты же царевич! Тебе положено быть вежливым! — пропищала она. — По этикету! Сначала спросить: «Избушка-избушка, повернись ко мне передом…»

— Плевал я на твой этикет с высокой башни, и на твой "передок", покрытый плесенью — отрезал Иван. Размахнулся саблей. — Раз. Считаю до трех.

— Не надо! — заверещала Яга. — Бабка я бедная, одинокая! — Она сползла с крыльца, вцепилась в курью ногу. — Гера! Куд-куда! Родная! Не дай себя отрубить!

Избушка затряслась. Куриные ноги, покрытые чешуей и старыми шпорами, начали перебирать, как у испуганной наседки. Земля под ними заходила ходуном.

— Два, — спокойно сказал Иван и занес саблю для удара по суставу левой ноги.

— УХОЖУ! УХОЖУ, ЧТОБ ТЫ ПОДОХ! — заорала Яга, вскакивая в ступу. — Антихрист! Отродье Змеево! — Она схватила помело, но не для полета, а чтобы быстрее отвязать избушку от пеньков.

Избушка жалобно скрипнула, приседая на все четыре конечности, и, хромая, побежала в сторону. Куры ведь — они и есть куры. Бегает избушка не быстро, но тут от страха она припустила галопом, только перья (лучина) полетели во все стороны.

Баба Яга, сидя в ступе верхом на помеле, уносилась следом и орала на всю Долину:

— У-у-у, проклятый царевич! Чтоб тебя в следующем месте разорвало на куски! Чтоб тебя Леший из штанов вытряс! Чтоб тебя Кикимора за… за уши оттаскала!

— Скатертью дорожка, бабуля! — крикнул ей вслед Иван Царевич, пряча саблю в ножны. — Передавай привет своим мммм... женихам!

Хромой Волк захохотал по-волчьи, скалясь в три ряда зубов.

— Ну что, Семён, — сказал Иван сам себе, глядя на небо, где его брат, наверное, сейчас сидел у волшебного зеркала и подглядывал. — Один ноль в мою пользу.

Он вскочил на волка, хлопнул его по крупу, и они помчались дальше, вглубь Долины Нечисти, к остальным девятнадцати местам. Впереди ждал его Леший на трех соснах, Кикимора в болоте, Водяной с русалками, а также говорящая печь, да Змей Горыныч на заправке (змеиной).

Но это, как говорится, уже совсем другая история, и расскажет о ней брат наш меньший, Семён-царевич, если слезами не умоется, проиграв плащ-невидимку.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава вторая. Картежный переполох на богатырской заставе

Иван Царевич скакал на Хромом Волке через Долину Нечисти, довольный, как сто чертей после удачного торга. Первое место он проскочил с треском, бабку Ягу разогнал по кустам, саблю даже не затупил. Настроение было хоть в бочку закатывай — ядреное.

Волк под ним фыркал, стряхивая с усов паутину сгнившую, и вдруг встал как вкопанный.

— Чего встал? — рявкнул Иван.

— А ты глянь, — буркнул волк хриплым басом. — Застава.

Прямо посреди дороги, на ровном пятачке, где трава была вытоптана в хлам, сидели три здоровенных мужика. Сидели на бревнах, накрытых попонами, и в карты резались. Рожа у каждого — кирпичом, бородищи — лопатами, плечи — как перекладины у виселицы.

Илья Муромец. Добрыня Никитич. Алёша Попович.

У Ильи колода в ручищах хрустела, Добрыня прикурил от пальца (который горел синим пламенем — это у него от зелья богатырского бзик такой), а Алёша Попович сидел бочком, одним глазом в карты глядел, а вторым в закром за спиной — там у него краплёная колода припрятана была.

— Эй, богатыри! — крикнул Иван, не слезая с волка. — Дорогу дайте! Царское дело!

Никто даже ухом не повёл.

— Я говорю, — повторил Иван громче, — подвиньтесь, оглобли! Мне двадцать мест проехать нужно, я на споре!

Илья Муромец, не поднимая головы, выкинул на стол шестёрку пик и сказал в усы:

— Ходи, Добрыня, с червей.

— Тьфу ты, — Иван спешился. Подошёл вплотную. — Вы меня слышите, дубы стоеросовые?

Тут Алёша Попович наконец поднял свои бойкие глазки, хихикнул по-девичьи (но с подвохом) и говорит:

— Слышим, царевич. Да только дорога наша. Застава. По правилу богатырскому: никто не проедет, пока с нами в дурака не сразится.

Илья отложил карты, тяжело так вздохнул — аж у Ивана кафтан зашевелился.

— Верно, — прогудел он. — Сыграешь с нами, Иван. В дурака. Выиграешь — проедешь. А нет — ворочай оглобли назад. Потому как негоже герою по Долине без картежного навыка шляться.

— Да я в дурака с пелёнок режусь! — хмыкнул Иван, садясь на пенёк напротив. — Давай колоду.

Сели играть. Добрыня сдал. Иван открыл карты — на руках два короля, дама, валет и девятка с тузом. Красота!

— Хожу с девятки, — бодро сказал Иван.

Алёша Попович прикрыл глазки, хвать — и откуда-то из-за голенища выкинул десятку. Ту же масть.

— Крыто, царевич. Дальше.

Иван ходит с короля. Добрыня, не глядя, откуда-то из-за пазухи достаёт туза.

— Э, — сказал Иван. — А туз у тебя откуда? Я только что короля видел у себя...

— Тебе показалось, и не заглядывай в чужие карты — ласково улыбнулся Добрыня, сверкнув глазами, от которых у баб истерика случалась. — Играй давай.

Иван ходит с валета. Илья Муромец крякнул, подул в кулак — и оттуда выпал туз червей.

— Да вы ж мухлюете, медведи! — заорал Иван.

— Кто, мы? — удивился Алёша, в этот момент незаметно меняя две карты в рукаве. — Мы люди честные, былинные. Не имеешь права оскорблять.

Игра закончилась быстро. Иван остался в дураках. Три богатыря заржали — так, что у Хромого Волка шерсть на загривке дыбом встала, а у ближайших деревьев листья осыпались.

— Ну да ладно, — сказал Иван, скрипя зубами. — Случайность. Давай по новой. Но в другие игры. В буру умеете?

Илья Муромец аж поперхнулся собственной бородой.

— В буру? Это где на червонец кон? Да мы в буру ещё когда твоего отца царевичем не называли, уже играли! Садись!

Снова сели. Добрыня сдал. Иван глянул — карта огонь. Тройка бубей, двойка крестей, туз пик. Начинает.

— Десять червонцев? — предложил Иван.

— Идёт, — кивнул Илья.

Иван ставит. Богатыри переглядываются. Алёша улыбается масленой улыбочкой. Добрыня чешет затылок — и в этот момент у него из уха выползает шестёрка червей, падает на колоду.

— Ты что, карты в ухе носишь? — спросил Иван.

— Ухо чешется, — ответил Добрыня. — Не твоё дело.

Играют. Иван объявляет буру. Богатыри делают вид, что думают. На самом деле Алёша ногой под столом пихает Илье краплёную карту. Илья невозмутимо бьёт буру Иванa тузом, которого в колоде отродясь не было.

— С какого перепугу у тебя туз? — вскипел Иван.

— С перепугу, — сказал Илья. — Ты бы, царевич, меньше в карты пялился, а больше на дорогу смотрел. Проиграл.

Иван проиграл. Опять.

Богатыри заржали пуще прежнего. Алёша Попович схватился за живот и заверещал тоненько:

— Ой не могу! Ой уморил! Два раза подряд продул! Царевич, а? Картёжник великий!

— Ну всё, — Иван встал, пнул пенёк ногой. — Хватит дурью маяться. Давай в секу. По червонцу. Выиграю — проеду.

— В секу? — переспросил Добрыня, убирая сдачу в карман (куда-то в глубину штанов, где явно была дыра в пространстве). — Будь по-твоему.

Сдают. Иван берёт карты — красота неописуемая. Два туза, король. Секу!

Алёша Попович приподнимается, смотрит в свои карты, потом в Ивана, потом в небо. Потом шепчет что-то Илье в ухо. Илья кивает. Добрыня смотрит строго.

— Секу, — говорит Иван ещё раз.

— А у нас, — говорит Илья, — знаешь что? — и выкладывает на стол три карты, которые Иван даже разглядеть не успевает, потому что Алёша быстренько их рукой накрывает.

— Джокеры? — спрашивает Иван с подозрением.

— Что-то вроде того, — ухмыляется Алёша. — Проиграл, царевич.

— Как проиграл? Я не видел ваши карты!

— А ты не гляди, — советует Добрыня. — Ты доверяй. Мы ж богатыри. Нам врать — грех.

Ржут все трое. Даже Хромой Волк отвернулся, чтобы не видеть этого позора.

Иван вскочил, саблю наголо, но вовремя опомнился. Против трёх богатырей даже с саблей «Змеедушей» делать нечего — размажут по поляне тонким слоем и скажут, что так и было.

— Ну чёрт с вами, — сказал он, сплёвывая. — Давайте последний раз. В другую игру. Я спец в эту игру. Я в ней с пяти лет никому не проигрывал.

Илья Муромец прищурился:

— В какую такую?

Иван ухмыльнулся, выпрямился во весь рост, руки в боки, подбородок вверх.

— В очко !

Тишина наступила такая, что слышно было, как черви под землёй крестиком вышивают.

А потом богатыри подпрыгнули.

Все трое. Как ужаленные.

— Фу-фу-фу-фу! — заорал Илья Муромец басом, от которого у Ивана сабля в ножнах задребезжала. — Фу, мать твою в дышло!

— Фу, чтоб тебя разодрало! — подхватил Добрыня, отпрянув от стола, будто тот загорелся.

— Фу-фу-фу, меркель, проститутка старая! — заверещал Алёша Попович, отбегая к берёзке и закрывая лицо руками. — Мы тебе кто, блядуны придорожные?!

Иван опешил.

— Вы чего? Игра как игра...

— Молчать! — рявкнул Илья Муромец, наступая на него грудью, от которой у любого медведя инфаркт случился бы. — Мы тебе не европейцы, мать твою! Не англичане да макроны с обамами этими, чтоб мы тут с тобой... в ОЧКО... да ещё и ручкались!

— Да я не в том смысле... — начал Иван.

— А в каком ещё, сука, смысле? — подскочил Добрыня, сверкая глазами. — Ты, может, ещё предложишь в «козла» на раздевание? Или в «пьяницу» с поцелуйчиками?

— Ишь ты, "люди добрые", — всхлипнул Алёша из-за берёзы, — и не очень добрые, и вообще никакие! Если узнают, что мы, три богатыря, с мужиком в очко на дороге резались, нас же из всех былин вычеркнут! Из фольклора выкинут! В пабликах засмеют!

— Позорище, — процедил Илья. — На старости лет такого наслушаться. Ты, царевич, проваливай, откеда приехал. Точнее — куды ехал. Вали, говорю, пока ты при памяти, да пока мы добрые.

— Но вы же сказали: выиграю — проеду, — попытался возразить Иван.

— Мы сказали — в честные игры, — отрезал Добрыня. — А то, что ты предлагаешь... — он перекрестился на ближайшую ворону, — это даже не на спор. Это - дно. Проваливай. Задумал он тут ... гомосятину какую-то ...

И три богатыря, не сговариваясь, подхватили свои бревна, карты, краплёные колоды, недопитые ендовы и быстренько отбежали на край леса. Там присели за кустами, спинами к Ивану, и принялись яростно креститься и сплёвывать через левое плечо.

Иван постоял, почесал затылок, потом медленно обернулся к Хромому Волку.

— И чё это они? — спросил он.

Волк вздохнул, как старый философ.

— Иван, — сказал он. — Ты, конечно, мужик отважный. Но дурак. Полный, абсолютный и с саблей. Садись уже, поехали. Третье место вон за поворотом. Там Леший на трёх соснах. Он хотя бы в карты играть не умеет.

Иван вздохнул, забрался на волка, и они поскакали дальше, оставив трёх богатырей за кустами в глубокой культурной травме.

— Ну ничего, — буркнул Иван себе под нос. — Я ещё покажу этим старпёрам, где раки зимуют.

— Где? — поинтересовался Волк.

— В очк... — начал Иван и осекся. — Ладно, молчи. Погнали.

Конец второй главы.

Глава 3

.

Глава третья. Леший, пари и богатырская лысина

После позорища с богатырями Иван Царевич скакал на Хромом Волке злой, как сотня голодных барсуков. Молчал. Только зубами скрипел — аж искры из-под усов летели. Волк тоже помалкивал: знал, когда с хозяином лучше не связываться.

Дорога тем временем пошла дремучая. Сосны — в три обхвата, с корявыми лапами, что тянулись к седоку, норовя шапку сбить. Мох висел с веток, словно старые бороды. Воздух сделался густой, пахло грибами, гнильцой и чем-то еще неуловимо паскудным — то ли лисьей мочой, то ли самим лешим несло.

— Иван, — сказал Волк, останавливаясь. — Дальше я не пойду.

— Это еще почему?

— А ты глянь.

Прямо перед ними дорога сворачивала влево, но сворачивала так неестественно, будто кто-то скрутил её, как веревку, и завязал узлом. А в центре этого узла, на трех соснах, сидел… Леший.

Не просто сидел, а развалился. Одна нога на одной сосне, вторая на другой, третья — да, у лешего их было три, все кривые, в мху и с огромными ногтями, похожими на когти — болталась на третьей сосне. Сам он был здоровенный, лохматый, весь в шишках и прошлогодних листьях. Рожа — зеленая, борода из лишайника, глаза — два болотных фонаря, горят желтым.

В одной руке Леший держал кружку мутного лесного кваса (такого, что ложка стояла), в другой — зажаренную ворону на палочке.

— О, — сказал Леший, жуя ворону вместе с перьями. — А вот и гость. Здорово, царевич. Давненько ко мне никто не заезжал. С прошлого года, как один купец на спор пошел — до сих пор по болотам прыгает, лягушек целует. Думает, царевну найдет.

— Здорово, зеленая образина, — ответил Иван, спрыгивая с волка. — Дорогу давай. Мне некогда с тобой лясы точить.

Леший хмыкнул, отхлебнул из кружки, крякнул — и у него из ушей повалил зеленый пар.

— Дорогу? — переспросил он. — А на поребрике не хочешь? Я тут, знаешь ли, хозяин. Имею право развлекаться. Ты, царевич, на спор едешь? Я чую. Азартом от тебя разит, как от борзого щенка.

— И что с того?

— А то, — Леший спрыгнул с сосен, приземлился на все три ноги и почесал пузо, где из пупка рос мелкий подберезовик, — что я тоже на спор могу. Давай, царевич, сыграем в одну игру.

— Опять в карты? — поморщился Иван, вспоминая богатырские фокусы.

— Какие карты, тьфу, — Леший сплюнул через плечо. Плевок попал в куст, и куст тут же завял. — Мы лесные люди, мы в телесное верим. Смотри сюда.

Он отошел на три шага, встал посреди поляны, поднял свои три руки к небу и сказал:

— Сделаю я сейчас сальто. С места. Без разбега. Чистое сальто-мортале. Если не сделаю — ты, царевич, от меня отстаешь и едешь дальше, как ни в чем не бывало. А если сделаю — то я тебя брею.

Иван прищурился:

— Бреешь? Это как?

— А так, — Леший оскалился, показав зубы, похожие на старые гвозди. — Посажу тебя на пенек, намотаю твою царевичскую шевелюру на кулак и сдеру. Всю. До последнего волоска. Так выбрею, что даже кикиморы, когда тебя увидят, плеваться будут. Потому что лысая башка — это, конечно, смешно, но лысая башка с царской короной — это уже беда.

— А если ты сальто не сделаешь? — уточнил Иван.

— Не сделаю — значит, твоя взяла, — ляпнул Леший и тут же прикусил язык, поняв, что сказал лишнего.

— Моя взяла? — оживился Иван. — То есть, если ты не сделаешь сальто, то я тебя брею?

— Нет! — замахал руками Леший. — Не так! Я оговорился!

— Нет, так, — Иван уже улыбался во весь рот. — Ты сам сказал. Волк, ты слышал?

— Как не слышать, — подтвердил Волк, скалясь. — Сказал: «Не сделаю — твоя взяла». При свидетеле.

Леший заскрипел зубами, заскреб себя по зеленой башке, с которой посыпались прошлогодние листья.

— Ну уж нет! — рявкнул он. — Я Леший! Меня брить — себя не уважать! Давай по-честному: если я сальто не делаю, то я сбриваю свои усы. Но не всю бороду! Усы — и всё!

— Бороду, — сказал Иван. — Всю. До последнего волоска. И бакенбарды эти мохнатые — тоже.

— Да какие бакенбарды! Это у меня лишайник полезный!

— Тем более сбрить, — отрезал Иван. — Соглашайся, зеленая голова. Или мы с волком поедем дальше в обход, а я Кощею скажу, что ты от спора прячешься. Кощей таких знаешь как наказывает? В погреб сажает, заставляет лесную бухгалтерию вести.

Леший побледнел. Побледнеть на зеленой роже — это было зрелище не для слабонервных.

— Ладно, — сдался он. — Ладно, хитрый ты царевич. Смотри.

И начал готовиться.

Он поставил кружку на пенек. Снял с себя жилетку из бересты. Попрыгал на трех ногах, разминаясь. При этом одна нога у него отдельно выбивала дробь, вторая — топала, третья — просто тряслась, как осиновый лист.

— Смотри, царевич, — сказал Леший, — таких чудес ты в своем тереме не видал.

И он начал.