Спор царевичей
Леший присел. Все три ноги согнулись, как у лягушки. Руки — все три — взметнулись вверх. Он оттолкнулся от земли с такой силой, что под ним образовалась ямка глубиной в пядь.
Тело Лешего перевернулось в воздухе. Медленно. Очень медленно. Иван даже успел разглядеть, что у Лешего на затылке растет еще одно лицо — маленькое, злое и безглазое, которое прошамкало: «Поберегись!».
Он перевернулся один раз. Потом второй. На втором обороте у него из кармана вылетела запасная кружка, разбилась об сосну, и сосна загорелась синим пламенем. На третьем обороте Леший попытался поймать себя за пятку, промахнулся и…
Шмякнулся.
Шмякнулся он так, что земля вздрогнула, с трех сосен осыпались все шишки, а Хромой Волк подпрыгнул и сказал: «Ну и ну».
Леший лежал на спине, раскинув три ноги в разные стороны. Из-под него торчал маленький гриб-подберезовик, который тут же завял от огорчения. Леший моргал желтыми глазами, смотрел в небо и шевелил губами.
— Не… не засчитается, — прохрипел он. — Я хотел на четыре оборота. Мне помешала… гравитация. Она, нечистая, лесная, кривая.
— Засчитается, — сказал Иван, доставая саблю «Змеедушу» и делая шаг вперед. — Ты сальто не сделал. Ты сделал «шмяк». Это другое.
— Да я почти!
— «Почти» не считается. Давай сюда свою зеленую бороду.
Леший вскочил. Лицо его из зеленого стало серым — от огорчения и стыда.
— Ах ты, княжеская морда! — закричал он. — Да я тебе не дам себя брить! Я Леший! Я хозяин леса! У меня есть права!
— Какие права? — удивился Иван.
— Лесные! — рявкнул Леший и подпрыгнул на месте, пытаясь сделать второе сальто, но на этот раз с разбега.
Он разбежался, оттолкнулся от пенька, перевернулся в воздухе и приземлился прямо на собственную кружку. Поскользнулся. Шмякнулся во второй раз. Теперь уже мордой в муравейник.
Муравьи, надо сказать, были не рады. Они вылезли из всех щелей и начали кусать Лешего за уши, за нос и за третью ногу, которая, как выяснилось, была самой чувствительной.
— Ай-ай-ай! — заорал Леший, вскакивая и начиная плясать на трех ногах. — Снимите! Снимите их, ради всего лесного!
Иван стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Хромой Волк сел рядом и захохотал, показывая все свои зубы.
— Ну что, — сказал Иван, когда Леший наконец вытряхнул муравьев из штанов (и из третьей штанины, которая была специально для третьей ноги). — Бреемся?
— Да пропади ты пропадом, — простонал Леший, потирая искусанную спину. — Садись. Но брить буду я сам. И не подсказывай.
— Брить буду я, — твердо сказал Иван. — Ты проиграл, я брею. Таков уговор.
Леший тяжело вздохнул, сел на пенек и понурил свою зеленую голову.
Иван подошел сзади, достал из-за пояса дорожную бритву (взял на всякий случай у Семена перед отъездом, думал, пригодится). Бритва была острая, с костяной ручкой, на которой было вырезано: «Брею аккуратно, но больно».
— Голову не дергай, — сказал Иван. — А то не только бороду сниму, но и уши.
Процесс был долгий, занятный и сопровождался такими звуками, что даже волк закрыл глаза лапами. Леший всхлипывал, ойкал и иногда просил пощады, но Иван был неумолим. Он брил основательно: сначала убрал всю бороду, потом усы, потом брови (лешие очень гордятся своими мохнатыми бровями), а под конец прошелся по затылку, где рос тот самый маленький лишайник.
— Готово, — сказал Иван, вытирая бритву о траву и отступая на шаг, чтобы полюбоваться работой.
Леший встал, пощупал свою голову. Голова была гладкая, как лед на зимнем пруду, и блестела на солнце, как начищенный котелок.
— Ну как? — спросил он дрожащим голосом у Волка.
Волк открыл один глаз, посмотрел и закрыл обратно.
— Страшно, — сказал Волк. — Ты теперь похож на гигантскую зеленую поганку, которую ощипали. Или на очень огорченный бильярдный шар.
— А кикиморы? — спросил Леший, вспоминая свою же угрозу. — Кикиморы при виде меня теперь плеваться будут?
— Кикиморы, — хихикнул Иван, убирая бритву, — кикиморы при виде тебя теперь не то что плеваться будут — они будут креститься и убегать. Потому что лысый леший с такой рожей — это даже для Долины Нечисти перебор.
Леший подошел к луже, глянул на свое отражение и тихо завыл. Там, из воды, на него смотрело нечто совершенно нелепое: зеленая лысая голова, маленькие обиженные глаза и торчащие в разные стороны три уха (третье у него выросло на макушке, но раньше его скрывали волосы).
— Что ты со мной сделал, царевич, — прошептал Леший. — Кто я теперь?
— Теперь ты просто Леший без бороды, — ответил Иван, вскакивая на Волка. — Может, поменьше станешь дурачиться на дороге, побольше делом заниматься. Скатертью дорожка, зеленый!
Они поскакали дальше, оставив Лешего стоять на трех ногах, трогать свою лысую макушку и смотреть в лужу с выражением глубочайшего отчаяния.
— Хорошо поспорили, — сказал Леший сам себе, поглаживая гладкий подбородок. — Правильно. По-честному. Без обмана.
Он вздохнул, нахлобучил берестяную жилетку прямо на лысую голову и побрел обратно на три сосны — отсыпаться и отращивать бороду заново. Говорят, у леших она растет быстро, особенно если поливать лесным квасом.
А Иван Царевич, довольный, с бритвой за поясом, мчался дальше по Долине Нечисти, гадая, кого ему придется брить в следующий раз.
Впереди его ждала Кикимора, Водяной, Русалки и еще пятнадцать сказочных ужасов. И у каждого из них было что-то, что можно было сбрить.
Конец третьей главы.
Глава 4
Глава четвертая. Кикимора, бобры и одно очень обидное утро
Иван Царевич скакал на Хромом Волке дальше, при полном порядке: шапка набекрень, кудри из-под нее выбиваются, усы смоленые торчат в разные стороны, сабля «Змеедуша» на боку позвякивает. Леший, голый и лысый, остался позади на трех соснах — отращивать бороду и проклинать день, когда связался с царевичем.
— Иван, — сказал Волк, притормаживая у березовой рощицы. — Ты это... шапку бы поправил. А то она у тебя набекрень съехала, вид такой разбойничий. Кикимора испугается.
— А пусть пугается, — ответил Иван гордо. — Это боевой вид. Леший оценил, и богатыри оценили, и кикимора оценит.
— Кикимора — баба, — напомнил Волк. — Бабы, может, и оценят, только потом замуж позовут.
— А я женат не был и не собираюсь, — отрезал Иван. — Так что плевать.
Тут дорога снова сузилась и превратилась в тропинку, которая вела прямо к болоту. Посреди болота стояла чахлая береза, а под березой, на кочке, сидела она.
Кикимора.
С виду — вроде бы девка. Лет двадцати с хвостиком, в сарафане грязном, с венком из осоки на голове. Только лицо зеленоватое, глаза желтые, а руки длинные, с ногтями, которыми можно было бы ложки вырезать, не вставая из-за стола.
Сидит Кикимора, ножкой болтает. И не просто сидит — ломается. Весь из себя нецелованный цветочек болотный строит: головку набок, губки бантиком, ресничками хлопает. Пальчиком — тем самым, когтистым — водит по сарафану, а сарафан на ней, надо сказать, такой, что на груди дырка, и в эту дырку Кикимора что-то щупает.
Щупает и вздыхает.
— Ох, — говорит, — тяжела жизнь болотной девушки. Никто не ценит, никто не понимает. Одна я, бедная, нецелованная...
Иван придержал Волка, спрыгнул и пошел пешком. Подошел поближе. Кикимора его заметила, но вида не подала. Продолжала щупать себя в том самом месте, где у обычных девок положено быть двум важным хозяйственным предметам. У нее там, судя по всему, была кочка — маленькая, болотная, но она ее щупала с таким выражением, будто это была драгоценность государственной важности - как у Анны Семенович.
— Здравствуй, красна девица, — сказал Иван, хотя красного в ней было только одно — ногти после недавнего завтрака (лягушка, видимо).
— Ой, — пискнула Кикимора, делая вид, что только что его заметила. — Ой, а кто это ко мне пожаловал? Неужто царевич? А я тут, понимаешь, такая вся... одинокая... нецелованная...
Она снова пощупала себя за пазухой, проверяя, всё ли на месте.
— Так я и есть царевич, — сказал Иван. — Иван. Мне бы через твою тропинку проехать. А у тебя тут перегородка.
Действительно, прямо за Кикиморой тропинку перегораживала странная конструкция — из веток, тины, старых лаптей и одной ржавой косы. Такая маленькая, но очень наглая болотная перегородка.
— Проехать? — Кикимора перестала щупать себя и томно приподняла бровь. — А ты знаешь, царевич, сколько девок болотных тут стоят, перегородки сторожат? Мы, между прочим, не железные. Нам удовольствие нужно.
— Какое удовольствие? — насторожился Иван.
Кикимора томно вздохнула, провела когтем по своей зеленой щеке и сказала:
— Поспать бы мне с кем. Пару раз. Для здоровья болотного. Тогда, может быть, и перегородку расплету. А нет — стой тут, пока не засохнешь, как прошлогодний камыш.
Иван скрестил руки на груди. Волк за его спиной хмыкнул.
— Спать? — переспросил Иван. — С тобой?
— Ну а что такого? — Кикимора обиженно надула губы и снова пощупала себя за пазухой (там что-то хлюпнуло). — Я, между прочим, девка хоть куда. Зеленая, стройная, ноги от ушей. Нецелованная, между прочим. Ни один жених не подходил — все боялись, что загрызу в первую брачную ночь. Ну, загрызу, и что? Зато весело.
— Слушай, — сказал Иван, и в голове у него зашевелилась одна хитрая мысль. — А хочешь, я тебе место покажу, где ты будешь не пару раз, а неоднократно? Каждый день, можно сказать, удовольствоваться по полной программе? И даже не с одним, а с целой компанией?
Кикимора аж подпрыгнула на своей кочке. Глаза желтые загорелись, как два болотных фонаря.
— Где?! — заверещала она. — Где, говори скорее! Я туда бегом! Я туда лягушек закидаю!
— Не спеши, — усмехнулся Иван. — Сначала слушай. Это недалеко отсюда. За лесом, за оврагом, есть речка. А на речке живут... бобры.
— Бобры? — Кикимора разочарованно скривилась. — Это которые плотины строят? Скучные, работящие...
— А вот и нет, — поднял палец Иван. — Эти бобры особенные. Они, понимаешь, каждую весну новую плотину строят. И каждый раз — с таким удовольствием, с таким рвением, что загляденье. Ты бы видела, как они брёвна таскают. Как хвостами шлёпают. Как потом сидят, довольные, и плотину свою обследуют — всё ли ладно, всё ли крепко. Это, я тебе скажу, такое зрелище — не оторвешься.
Кикимора задумалась. Почесала когтем под мышкой.
— И каждый день? — спросила она.
— Каждый божий день, — подтвердил Иван. — С утра до вечера. А ты придешь, сядешь на бережку и будешь... ну, смотреть. Удовольствоваться. Неоднократно. Как говорится, глазами, ушами и всей зеленой душой.
— А можно будет... поучаствовать? — робко спросила Кикимора.
— Участвовать? — Иван сделал серьезное лицо. — Ну, если бобры позовут. Они народ суровый, но справедливый. Может, и позволят хвостом пошлёпать. Или бревно подержать. Главное — не лезть в плотину, когда они её строят. А то могут и покусать. Но покусают — и то удовольствие, верно?
Кикимора уже не сидела на месте. Она вскочила, забегала вокруг своей кочки, потирая длинные руки.
— И где, говоришь, эта речка? — спросила она, жадно глотая воздух. — А бобры большие? А много их? А шлёпают громко?
— Очень громко, — заверил Иван. — На всю округу. И бобров — тьма-тьмущая. Целое царство бобриное. И каждое утро они выходят на стройку — и начинается такое... я тебе даже рассказывать не буду, лучше один раз увидеть.
— Веди! — заорала Кикимора. — Веди скорее!
— Погоди, — остановил её Иван. — Сначала перегородку расплети. Уговор дороже денег.
Кикимора, не говоря ни слова, подбежала к перегородке и начала сдирать её с такой яростью, что ветки летели во все стороны, старые лапти разлетались в труху, а коса упала в болото и тут же утонула — видимо, болото обрадовалось новому экспонату.
— Готово! — крикнула она через минуту. Тропинка была чиста. — А теперь веди меня к бобрам!
Иван не спешил. Он медленно подошел к Волку, медленно вскочил в седло и сказал:
— Так вот, слушай внимательно. Сейчас я тебе расскажу, как до этих бобров добраться. Ты запоминай и не перебивай.
И тут Иван Царевич рассказал Кикиморе один очень поучительный анекдот.
Так вот, как мне лиса вчера жаловалась - плакала. Говорит вчера пошла через плотину, так бобры поймали и всей семьей изнасиловали. Сегодня там проходила - опять поймали и целый час насиловали. Потом молчала-молчала, да и не выдержала - и завтра опять там пойду!
— И так, — закончил Иван, — лиса та к бобрам пока больше не ходила, хоть и пообещала. А плотина до сих пор стоит. И они ждут там. Вот такая история.
Кикимора слушала, открыв рот. Глаза её желтые расширились, потом сузились, потом снова расширились. Зеленое лицо пошло пятнами.
— То есть... — медленно сказала она. — То есть бобры... это всё? Эта плотина... и лиса...
— А что ты хотела? — пожал плечами Иван. — Жизнь она такая. Не всё то удовольствие, чем кажется.
Кикимора замерла. Потом взвилась. В прямом смысле — подпрыгнула на полтора аршина, взметнув полы сарафана, и с диким воплем бросилась к тому месту, где только что была перегородка. Но перегородки уже не было — она сама её снесла.
— ТЫ! — заорала Кикимора, тряся кулаками в сторону Ивана. — ТЫ МЕНЯ ОБМАНУЛ! НЕТ ТАМ НИКАКИХ БОБРОВ! ИЛИ ЕСТЬ, НО НЕ ТАК! ВСЁ НЕ ТАК!
— Почему же не так? — спокойно спросил Иван. — Бобры там есть. И плотину они строят. И шлёпают хвостами. Просто удовольствие — оно у каждого своё. Ты хотела смотреть — вот и смотри. Никто не запрещает.
Кикимора зарыдала. Но рыдала она недолго — потом резко вытерла слезы (и зеленую соплю) рукавом и сказала:
— Ладно. Ладно, царевич. Я тебя запомнила. Но дорогу я тебе открыла — езжай. А я... — она подозрительно сощурилась, — а я всё равно схожу к этой речке. Проверю. И если ты меня обманул — я к тебе в терем ночью приду. И буду там...
— Не надо, — сказал Иван, натягивая поводья. — В тереме у меня бухой Кощей ночует. Он не любит, когда кто-то без спроса в его комнату лезет. У него, знаешь, склероз — он сначала стреляет, а потом спрашивает.
Кикимора поперхнулась. Пьяного Кощея она боялась даже больше, чем трезвого царевича с саблей.
— Езжай, — буркнула она, отворачиваясь и начиная снова щупать себя за пазухой (видимо, для успокоения). — Езжай, пока я добрая.
Иван не стал ждать, пока доброта Кикиморы кончится. Он вонзил пятки в бока Волка, и они помчались по освобожденной тропинке дальше, оставив позади болото, зеленую девицу и ее несбывшиеся надежды на бобровое счастье.
— Иван, — сказал Волк на бегу. — А бобры там хоть есть?
— Есть, — ответил Иван. — Я сам их прошлым годом видел. Плотину строили. Шлёпали, кряхтели, удовольствие получали — не оторвешься. Только Кикиморе туда лучше не ходить.
— Почему?
— Потому что бобры — народ нервный. Как увидят зеленую тетку с когтями, которая на них пялится и щупает себя за пазухой — такую плотину в момент разберут и в лес уйдут. А мне потом Леший скажет спасибо. Да и Леший теперь лысый, он и так не в духе.
Волк засмеялся, и они поскакали дальше, к пятому месту Долины Нечисти, где их ждал Водяной с русалками.
Конец четвертой главы.
Глава 5
В
Глава пятая. Русалка, тариф и одна очень страшная история
После Кикиморы, которая так и осталась на болоте щупать себя за пазухой и размышлять о бобрах, Иван Царевич скакал бодро и весело. Кудри его развевались, усы топорщились, сабля «Змеедуша» на боку позвякивала в такт скачке.
— Иван, — сказал Волк, сбавляя ход. — Дальше брод.
— Ну и что?
— А то, — Волк остановился как вкопанный и прижал уши. — Дальше я не пойду. Там русалки.
— Трусишь? — усмехнулся Иван.
— Не трушу, а адекватно оцениваю риски, — обиженно ответил Волк. — Русалки — они коварные. Заманивают, щекочут, а потом — хвать — и под воду. Я, между прочим, плавать не умею. Я волк, а не морж.
— Да ты в брод, по колено, — успокаивал его Иван.
— По колено мне хватит, чтобы русалка за хвост схватила, — буркнул Волк и уперся всеми четырьмя лапами в землю. — Нет. Ни за что. Хоть саблю на меня наставляй.
Иван слез с волка, подошел к броду. Вода в реке была темная, спокойная, а посередине, где брод, так и вовсе стоячая. Кувшинки плавают, стрекозы летают, тишина — благодать. И как раз на самой середине, на мелководье, вода вдруг забурлила, и из нее появилась… русалка.
По пояс. Как положено. Верхняя половина — девица хоть куда: волосы длинные, зеленоватые, в них кувшинки запутались; личико бледное, глазки огромные, губы бантиком. Нижняя половина — ну, сами понимаете, хвост чешуйчатый, которым она по воде бьет, брызги во все стороны.
— Ой, — сказала русалка томно, поправляя волосы. — А кто это к нам пожаловал? Неужто царевич? А чего это ты, царевич, на волке, а не на коне златогривом? Все нормальные царевичи на конях златогривых ездят. А ты — на волке. Странный ты какой-то.
— Волк быстрее, — ответил Иван, не желая вдаваться в подробности.
— Быстрее, говоришь? — русалка кокетливо наклонила голову. — Ну-ну. А чего это ты, царевич, на том берегу стоять? Может, через брод хочешь?
— Хочу, — признался Иван. — Мне дальше ехать. Двадцать мест на спор.
— На спор? — русалка оживилась, глаза её загорелись холодным зеленым огнем. — Это хорошо. Я люблю споры. И торги люблю. Так вот, царевич, тариф тут у меня простой.
Она вылезла из воды чуть повыше, оперлась локтями о берег и сказала:
— Десять раз «полюбить» — и проедешь. Десять раз — и брод твой. Всё честно, всё по-божески.
Иван задумался. С одной стороны, Кикимора предлагала всего пару раз, а эта — сразу десять. С другой стороны, Кикимора была зеленая и кочковатая, а эта — вроде бы ничего, только хвост. С третьей стороны, Иван был царевич, а не какой-нибудь там… ну, сами понимаете.
— Десять? — переспросил он, делая вид, что торгуется.
— Десять, — твердо сказала русалка и хвостом шлёпнула по воде. — Не десять — не проедешь. И волк твой пусть не упирается — мне его хвост не нужен, у меня свой есть.
Волк, который всё это время стоял в отдалении и дрожал мелкой дрожью, услышав про хвост, попятился еще на несколько шагов.
— Иван, — жалобно сказал он. — Иван, может, в обход? Может, через лес? Через болото? Через пасть Змею Горынычу?
— Не ной, — отмахнулся Иван.
И тут его осенило. Осенило так, что он даже козырнул сам себе мысленно. Вместо того чтобы вступать в эти сомнительные переговоры, вместо того чтобы «любить» десять раз какую-то чешуйчатую девицу, можно попробовать… напугать её.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов