Сказание о быте Кощеевом

Сеновал.

Одним тёплым летним вечером устроились юные Милава и Серый на сеновале соседа. Щекотал нос душистый аромат травы, кололи босые ноги жёсткие стебли. Валялись на земляном полу скинутые лапти.

Зарывались с головой в свежее сено Мила и Серый, едва слышали скрип отворяемой двери. Опосля выныривали и едва сдерживали рвущийся наружу смех, вытаскивали друг у друга застрявшие в волосах травинки. Крепко обнимал Милаву Серый да прижимался к мягким её губам, словно хотел впрок нацеловаться.

— Женишься, тогда и целуй сколько хочешь, — отпихнула Мила Серого, шутливо погрозила пальцем. — Не медли, а не то выдаст отец за старика замуж.

— Женюсь. По вечерам ты при лучине прясть станешь, а я — смотреть на тебя, — не остался в долгу Серый. Заалели щёки Милы.

Слышались с улицы негромкие голоса да смех. Мычали коровы в ожидании вечерней дойки, блеяли в загоне овцы. Залетал свежий ветер через неплотно закрытую дверь, ворошил и без того взлохмаченные волосы.

У соседа Кощея с начала страды бежал сон от глаз.Едва закончилась весенняя, как началась летняя. Не успеешь и глазом моргнуть, осеняя уборочная — тут как тут. За всем нужен глаз да глаз. Не ровен час придётся самолично быть на работах, следить за батраками да наказывать нерадивых за огрехи. Лето припасиха, зима прибериха. А нечестиваявозняв его-то сене донимала пуще прежнего.

Ко всему прочему, третьего дня ходил он к отцу Милы. Хотел посватать дочь его.

— Девка она ладная крепкая, к работе приучена с лет малых, — обрадовался купец, что нашёлся достойный жених.

Рассмеялась в лицо незадачливому жениху Мила, вихрем умчалась из избы. Только дверь хлопнула. Разозлился отец. Осерчал Кошей,совсем сна лишился. А тут бесстыдники эти на его сеновале утехам плотским предаваться вздумали.

Подумал Кошей и пошёл домового кликать. Ванька — домовой строптивый. С норовом, языком дурным даглазом. На кривой козе не подъедешь.

Взял было кнут Кощей, но передумал, положил на лавку,полез в ларь за пряником печатным. Сдул пыль с него, разломил с усилием,покрошил крупно в плошку с молоком снятым. Надо задабривать.

— Выходи давай, бездельник, — рыкнул Кощей. — Дело есть.

Зашуршало, загремело за печкой. Завыло глухо в печной трубе. Вылез из-под подпечья заспанный домовой. Рубаха помята, на носу сажа, в волосах паутина.

Недобро зыркнул на Кощея:

— Чего надо?

— Ах, ты тунеядец эдакий! — крикнул на него Кощей. — Что ты за домовой? В углах паутина, в мисках плесень.

Задумчиво опустил Ванька глаза, макнул палец в плошку.

— Куда ты руками грязными лезешь? Хочешь чтобы молоко скисло? — взъярился Кощей.

Вынул домовой палец из плошки, отёр о рубаху, нагло посмотрел на Кощея голубыми невинными глазами да молвил:

— Твоё молоко давно простоквашей стало.

— Нечего грязными руками лезть.

— А кто мне ложку обещал? Ей-то молоко сподручнее хлебать будет, — поскрёб Ванька нечёсаную макушку. Посыпался сор на пол.

— Седмицу назад кто с радостным воплем упёр новую ложку с маками и не спросил позволения?

— То с маками была… — молвил Ванька, не мигая глядя на Кощея. — С васильками хочу!

— Изверг ты, пакостник!

— Кто старое помянет — тому глаз вон…

— А кто забудет, тому — оба, — промолвил Кощей и глаза его вспыхнули яростью.

— Ей-ей, — попятился назад домовой. — Пугать то зачем? Чай, не кошка глазами сверкать. Чего надо-то, спрашиваю?

— На моём сене двое бесстыдников засели. Распутству предаваться вздумали. Пугни их хорошенько. Поостерегутся в другой раз по чужим дворам шляться да добро портить, — повелел Кощей, тыча пальцем в сторону сеновала.

— Я — домовой, а не кикимора какая-то, — обиженно засопел Ванька. — Как работать — первый, как задобрить — дырка от бублика. И пряник чёрствый, на прошлогодней ярмарке, видать, купленный.

— Дармоед ты, — прорычал Кощей. Кнут, словно живой, сам прыгнул с лавки в его руку.

— Что кнут-то сразу? Пошутил я. Не серчай, а то припадок хватит. Кто за знахарем тебе побежит? Некому кроме меня. То-то и оно.

Размахнулся Кощей, свистнул-щёлкнул кнут у Ванькиного уха. Опрометью побежал домовой в сторону сеновала.

На рассвете босая Мила в одной нательной сорочке вернулась крадучись в родную избу. Спряталась на лежанке за занавеской да безутешно прорыдала в подушку, пока не уснула.

Кинул Ванька кошку на непутёвую пару. Упала кошка на Серого, заорала пронзительно. Почуяла в парне оборотня, зашипела, изогнула коромыслом спину и умчалась прочь. Мелькнул в приоткрытой двери хвост. Перекинулся волком Серый, рыкнул глухо да умчался вслед за кошкой. Замертво упала Мила. Заплёл Ванька длинные золотые волосы в косички тонкие по три волоса, умыкнул одежду раскиданную да утопил оную в реке, кинув для верности камень тяжёлый. Поглядел на пузыри, зевнул да пошёл домой.

Спокойно спалось Кощею в ту ночь.

Коровий мор.

Выдалось лето ныне жаркое да засушливое. Обмелели берега речки, что бежит огибая деревню, сеном стала трава на лугах. Довольно одной искры и вспыхнет всё в единый миг. Высох деревенский пруд. Некуда стало гонять гусей да уток. Выглядывали из засохшего ила камни, подставляли свои бока солнцу жаркому.

Ревела от голода тощая скотина в сараях. Падали на потрескавшуюся землю — к великой радости местной детворы — не успевшие созреть яблоки.

Вот-вот превратятся в пепелище некогда плодорохные земли.

Нежданно-негаданно объявилась в деревне коровья смерть. Чесали языками бабы у колодца, дескать, видели они каждая кошку чёрную и бегущего за ней косматого волка. Не к добру всё это. На утро зашли в сарай проверить бурёнок, а те слабые да колелые лежали. Горе-то какое. Знамо дело, порчу кто-то наслал. Пробежала она поперёк людской дороги чёрной кошкой и волком косматым, в коем угадывалась погибель скорая. Придут из лесу звери дикие да обглодают всех до белых косточек.

А на Кощеевом поле, пьянчуга местный сказывал, что видал полуночниц красоты небывалой. Померещилось ему, поди, пропойце эдакому. Поплевали суеверно бабы через плечо и разошлись восвояси с полупустыми вёдрами.

У отца Милы горе большое: единственная дочь всё в девках сидит. Стыдно людям в глаза посмотреть. Намедни приходил сосед, убежала девка. Посмеялась над Кощеем. Мол, куда мне первой красавице за тебя старика идти.

А какой он старик? Голова сединой не тронута, поступь уверена. Батракам спуску не даёт, иной раз и сам работу проверить выходит. Будь то косьба иль обмолот. Стоит грозной тенью над батраками покамест те потом обливаются. И неурожая у него нет, и простоя. Закончилась одна работа, отправляйся на другую. И так пока всё не сделается. А работа вьётся бесконечной ниткой и не видно конца ей. Одним словом, образцовый хозяин.

А эта непутёвая упрямиться вздумала. Кому она теперь оборотнем пришлым порченая нужна будет? Придётся идти на поклон к соседу да разведать заодно отчего стадо у него цело иполя зелены.

Вернулся Кошей в дом после полудня. Затворил быстро дверь, не пуская внутрь воздух горячий. Опустился устало на лавку.

Неспокойны были ныне вороны в дворовой пристройке. Как назло, второго дня получил расчёт ответственный за птиц батрак. Пришлось самому Кощею вычищать воронятню, задавать птицам корм да воду.

Хорошо, что запруду устроили: вода всегда будет. А при случае можно мальков запустить, подрастить и пускать деревенских рыбачить. За медную монету.

Подсобил Ванька. Стоит вознаградить домового за дельный совет. Был где-то пряник свежий и молоко утренее в погребе. Налил Кощей молока в плошку, рядом пряник в обертке положил.

— Выходи давай, — кликнул Кощей домового, — заслужил пряник свежий.

Вылез Ванька из тёмного угла за печкой, взглянул на хозяина заспанными глазами, неспешно добрёл до плошки. Обмакнул палец в молоко, облизал с задумчивым видом.

— Утреннего надоя, — молвил его Кощей. — Заслужил, пей давай.

В один присест выпилВанька молоко, зашуршал оберткой.

— Говорил я тебе, что нарядить батраков в белые сорочки и устроить запруду — верная идея. Никто из деревенских не догадается. Увидят девиц в белом, так подумают, что померещилось. Хорошо, что сам догадался вначале лета ручей от реки отвести, а то сидели бы как все без зерна и скотины, — прочавкал пряником Ванька.

Сверкнул глазами Кощей на словоохотливого домового.

— А будет мне ложка с васильками?

— Будет, — пообещал Кощей. Но увидев радостное лицо домового, промолвил мстительно:

— По осени, после ярмарки.

Нахмурился Ванька, засопел сердито и отправился в свой угол за печкой.

Вернулся с базара батрак, положил на стол перед Кощеем кошель с выручкой.

Раскрыл Кощей узел на горловине, высыпал на стол содержимое. Сплошь медяки. Серебра да золота у деревенских отродясь не водилось. Оставалась надежда на большую осеннюю ярмарку — приедут купцы из других деревень, богатых.

— Поросят всех продали, — отчитывался батрак, — мешок ранних яблок, да курей всех. Одни петухи остались. Не берут отчего-то люди петухов чёрных.

— Не берут…Ступай.

Остался один Кощей. Подпер голову рукой.

— Ванька! — сердито кликнул он домового.

— Чего разорался? — донёсся голос из-за печки.

— Вылезай, шкодник.

Осторожно выглянул Ванька из-за печки, несмело приблизился к Кощею, опасаясь гнева хозяйского.

— Может я царевич заколдованный, а ты все обозвать норовишь.

— Бездельник ты и советчик никудышный. Не вышла твоя затея с чёрными петухами. Не берут их для зашиты от нечистой силы. Остерегаются, — грозно посмотрел Кощей на домового. — Думай, как покрыть убыток.

Почесал Ванька затылок, прошёлся с видом задумчивым взад-вперёд.

— Лешего встретил утром. Говорил, лес шумел без ветра.К дождю, видать.

Задумался Кощей. А ведь верно, вороны ныне тоже беспокойно летали по пристройке. Точно, к дождю.

— Пусти по деревне слух, будто чёрный петух во дворе защищает от нечисти. А перо из хвоста чёрного петуха сожжённоедо заката оберегает от коровьего мора. Смотри, Ванька, не продадуться твои чёрные петухи, выгоню взашей.

— Кто в здравом уме выгонит домового, — пробубнил Ванька, отправляясь в закуток за печью.

— Без ложки останешься, — пригрозил Кощей.

Обернулся Ванька, показал язык и скрылся за печкой.

Закончив с делами, отец Милы собрался с духом да отправился к соседу. Мириться. Стоило ему ступить за порог, как чуть не был сбит пробежавшим мимо батраком с чёрными петухами в обеих руках. Орали истошно чёрные птицы.

Что за напасть?

Не стал он кликать и догонять батрака, пошёл к избе Кощеевой.

Дошёл до забора, хотел было постучать, как распахнулась калитка, выпуская дородную жену мельника с шевелящимся и кудахтающим мешком в руке.

— Тоже за петухами пришёл, — прогудела мельничиха, протискиваясь со своей ношей, — торопись, покудова всех не разобрали.

Подивился в очередной раз отец Милы беспокойству и необычайному оживлению деревенских к вечеру ближе. Шагнул во двор. А там толпа отчаянно торговалась за оставшихся петухов. Тут и до драки недалеко.

Поприветствовал Кощея отец Милы, войдя в избу.

Оторвался Кощей от подсчета монет, что россыпью лежали на перед ним на столе, смерил гостя тяжелым взглядом.

— С чем пожаловал? — спросил он, возвращаясь к прерванному подсчету.

— Не ведаешь ли, от чего суета такая в деревне с петухами чёрными? — издалека начал разговор отец Милы.

— А ты разве не слыхал, что нашлось избавление от коровьего мора? Чёрный петух во дворе спасёт от всякой напасти, а сожжённое перо его от коровьего мора.

Задумался отец Милы. Вот отчего батрак бежал, словно гадюкой укушенный, и едкий дым стоял по всей улице.

— Когда же мне уследить за всеми? — повинился он. — Сам знаешь, коровы мрут, посевы сохнут, воды в колодце уж не осталось. Да и дочь моя непутёвая, непослушанием своим седых волос в голове добавила.

— Мне что с того? — Кощей расставлял подсчитанные монеты столбиком по десятку.

Вздохнул тяжко отец Милы, оперся ладонями о колени, обдумывая свои слова.

— Виноват я пред тобой, что захватил твой кусок земли по весне. И за дочь свою прости. Глупая она девка…Но работящая.

Ничего не ответил Кощей, словно и не услышал признания. Пересчитал столбики медяков, аккуратно выстроенных в ряд, вписал вырученную сумму в книгу учёта. Прибыли не было, но и убыток был не велик. Можно побаловать Ваньку, купив ему заветную ложку.

— Много наторговал? — поинтересовался отец Милы.

— Ни много, ни мало, — ответил Кощей. — Говори, зачем пришёл.

— Может возьмёшь мою дочь себе? Если не в жены, то в работницы? Девка она ладная, работящая…

— Слышал я это, — перебил его Кощей.

Заинтересовался Ванька разговором, зашуршал, выглядывая из-за печки. Заметил Кощей домового и украдкой показал ему кулак. Молчи, мол, да не показывайся на глаза.

— Кому она оборотнем порченая в жены нужна будет? А она вязать, вышивать да плести кружева мастерица, — не отступал отец Милы, надеясь сбыть дочь с рук.

Затянулась тишина, даже Ванька затаился за печкой в ожидании решения хозяина.

— Освободилось у меня одно место, — задумчиво промолвил Кощей, — пускай приходит твоя девка на утренней заре. Возьму ее птичьим пастухом.

Гроза началась под утро. Громыхало и лупило так, что разбудило весь дом. Обмелевшая было река дотянулась до берегов, доверху наполнилась колода для скота и вымоины на дороге. Позеленела трава и листва на деревьях.

«Заслужил, все же, Ванька свою ложку», — подумал Кощей.

Праздник урожая.

Ах, что это было за вино. Домашнее. Смородина пополам с рябиной — лёгкое, с кислинкой, будто глоток осеннего утра. А это какое? Вишнёвое. Переносила сладость в летний зной, когда гнулись под тяжестью вишнёвые ветки, когда сами падали в раскрытые ладони спелые ягоды.

Закружились в хороводе стены от незаметно выпитых бутылок. Заплясали перед глазами полки. Понеслись вскачь.

Попробовать что ли во-о-он то, на верхней полке? Ничего, не убудет. Всем достанется на празднике. Сколько их тут ещё, бутылок? Прорва и меньше не становится. А он должен проверить всё ли готово к празднику.

Не подвела мельничиха: её самое лучшее, словно мёд. Пело оно о травах летних да о днях жарких, когда замирало всё в полуденной дрёме. Выскользнула из руки пустая бутылка, упала на пол, закатилась под полку, спряталась в тени.

Склонилась на грудь лохматая голова.

Слава богам, благополучно окончилось лето. Посвежел, напоенный солнцем, воздух, пропитался запахом опавшей листвы. Не помешала урожаю летняя засуха — не такому обильному, когда клонились к земле золотые колосья, но и не столь скудному, как боялись в разгар лета.

Знатно пришлось тогда потрудиться.

Стоило поблагодарить богов — что не мешали и не помогали людям, вершить своё дело — да устроить праздник урожая. Отдохнут день-другой деревенские от суеты летней, сил наберутся. А после праздника молотьба начнётся — не труд, а почти что весельсе. Знай, маши цепом, а там и не заметно, как солнце за деревья укатится.

Отчего же так холодно и жёстко? Кто украл тюфяк с одеялом? Стёганое пуховое одеяло и тюфяк, набитый травой летошней…

Пробрался в дом чужак, подсыпал яд в еду и питьё. Точно яд. Вот, уже руки-ноги отнялись, всё плывёт, язык не ворочается, а голова, словно тисками, сжата.

Видать, помер он и плывёт связанный в утлой лодочке в мир посмертный. Остался позади яркий солнечный свет, ждёт впереди туман да тишина. Молод он ещё, не пожил толком. Жалко себя стало: никому он сиротинушка был не нужен и никто ему слова доброго не сказал. Кричали да работать заставляли.

Отчего-то хотелось пить. Была бы воля, реку осушил бы — всю, до капли последней.

Река. По реке плывёт он в мир посмертный.

Повернулся он и упал в…

Погреб. Сырой, тёмный, пропахший землёй и сыростью. Видать, точно попал он в мир посмертный. К бесам.

Но отчего знакомо всё? И откуда столько бутылок пустых — точно пиршество нечисти всякой. Коль похож мир посмертный на его погреб, то с солёными огурцами та дубовая бочка в углу. С укропом да хреном, с листом смородиновым.

Точно она. Родненькая. Забрался Ванька на ящик с морковью, с усилием отодвинул крышку бочки. Скрипнула та, будто дверь древняя в мир иной.

Ударил в нос душистый пьянящий запах рассола.

Сглотнул Ванька набежавшую слюну.

Перегнулся, чтобы зачерпнуть рукой рассола. Скользнули пальцы по мокрому.

«Так даже лучше», — подумал Ванька и захрустел огурцом, чувствуя, как силы возвращаются в тело.

Спокойно и тихо было в бочке. Закрыл глаза Ванька. Пахло вином и укропом.

Взял Ванька ещё огурец, коли есть это жизнь посмертная, то не столь плоха она.

— Справный ныне год вышел, — порадовался Кощей, подводя итоги и рассчитывая сколько и чего он продаст. Сколько купить придётся и не предстоит ли чего спешного.

Встал спозаранку Кощей, когда небо только светлеть начинало, а роса тяжёлыми каплями лежала на траве, принялся кликать Ваньку. Не отзывался домовой.

«Спит, верно, где-то лодырь», — подумал Кощей и принялся одеваться. Хотелось ему объехать поле, на котором вечером будет срезание последнего колоса.

Тих и пуст был дом: разошлись по домам батраки, загодя дела переделав. А вечером соберутся вместе за большим столом.

Шумно и грязно было у пристройки с воронами. Сидели большие птицы на высоких деревьях да кричали громко, будто ругая кого-то. Заглянул Кощей в пристройку. Сбежала домой непутёвая девчонка, не выполнила работу свою.

— Верну вечером лентяйку домой, с отца ущерб стребую, — пробормотал Кощей, хмуря брови.

Вычистил он пол, задал птицам корм да воду и отправился в конюшню. Ещё с вечера сказал он… Дал наказ Ваньке подготовить коня утром ранним.

Стоял конь в своём деннике, неторопливо выбирал из кормушки кусочки моркови. Висели рядом на стене седло с уздечкой, аккуратно развешенные, не тронутые с вечера.

— Дармоед, — промолвил Кощей.

Волей-неволей сам взялся он за дело. Приговариявая слова ласковые, почистил Кощей коня, расчесал гриву ему, заплёл косички.

Мрачно подумал, затягивая подпругу:

«Если и на поле его не будет…»

Всхранул конь, дёрнулся, когда увлечённый в свои мысли Кощей сильно затянул ремень. Ослабил Кощей подпругу, погладил коня по морде. Ткнулся тот мордой в ладонь, высунул язык, выпрашивая сахар.

Усмехнулся Кощей, достал из кармана кулёк, отсыпал на ладонь пару кусочков. Аккуратно взял их конь мягкими губами, выдохнул шумно, фыркнул в лицо хозяину. Похлопал его по шее Кощей, взялся за поводья. Впереди был долгий день. А Ваньку он всё-равно отыщет.

Не оказалось на поле Ванька и колоса. Вели в сторону леса следы, видные на влажной земле, — туда, где высокие тёмные ели смыкались над тропой, словно ворота в мир иной.

Скрипнул зубами от ярости Кощей, поскакал обратно. Свистел в ушах ветер, клокотал гнев в груди.

«Пакостник!» — бушевал Кощей, пока конь нёс его к дому.

Резко осадил он коня у ворот, спрыгнул на землю.

Обыскал Кощей все дворовые пристройки. Нигде ни следа Ваньки.

Завидела разъярённого хозяина птичница, замешкалась на миг, застыла с миской зерна в руках. Воспользовался этим чёрный петух — единственный не проданный, минувшим летом. Порхнул он резко да выбил миску из рук птичницы. Просыпалось зерно у ног широкой полосой.

Сбежались куры и утки, кинулись его клевать да драться. Поднялся в миг громкий ор, взлетели выше забора вырванные перья. Распинал Кощей ногами птицу, взглянул грозно на птичницу и направился к дому.

Не оказалось на чердаке Ваньки. Зато нашлись свекольные соцветия, рассохшееся корыто, дырявый горшок; заботливо припрятанные и укрытые рогожей мешок мякины да лён-стланец.

Оглядел хмуро Кощей находки, пнул ногой корыто.

Всё выше катилось солнце.

Вернулся в дом Кощей, обыскал все закутки и комнаты, заглянул в лари и горки в чулане. В одном оказалась двойная стенка.

— Так и норовят обобрать! Как будто мало я им плачу. Пою, кормлю, крышу над головой даю.

Спустился в погреб Кощей да прилип подошвами сапог к полу. Выругался, зажёг светец.

Раскатились по полу уцелевшие бутылки, камнями самоцветными блестели осколки. Разукрасили деревянный пол липкие лужи, а из огуречной бочки в углу слышался тихий храп.

Подошёл Кощей к бочке, заглянул внутрь, увидал спящего Ваньку с огурцом в руке.

— Ах, ты поганец! — рявкнул Кощей.

— Дайте поспа-а…ать, — зевнул Ванька.

— Поспать!

— Как ужасен посмертный мир и бесы, что его населяют. Нате! Подавитесь, — швырнул Ванька огурцом в беспокоящих его бесов. — Голоса точь-в-точь, как у…

Увидел домовой яростный блеск глаз хозяина.

Полетел обратно надкусанный огурец, ударил Ваньку в лоб. Опустил Кощей руки в бочку, схватил за шиворот барахтавшегося домового, притопил слегка.

— Пусти, — выдохнул Ванька.

Схватил его за шкирку Кощей, встряхнул, словно тряпку — разлетелись в стороны мелкие брызги.

— Сам сказал последить за подготовкой к празднику. Вот я и проверял. Хорошее вино. Мельничх..чих…но самое лучшее. Не стыдно на стол поставить. Да чего ты злишься-то, — пробормотал Ванька, когда встряхнул Кощей его еще раз, — вон его вина столько. Ничего и не убыло. Бутылку-другую попробовал.

— А перебил с десяток! Кто должен был Всполоха к утру подготовить да за колосом следить?

— Твой конь укусил меня, — пожаловался домовой и поднял перемотанную тряпицей руку. — А что ему будет? Колосу? Кому он нужен?

— Кому-то нужен, — резко отпустил ворот Кощей, шлёпнулся Ванька на пол. — Чтобы без колоса назад не возвращался.

«Убегу, — запальчиво пообещала себе Мила, — ночью. Пойду, как все домой, а сама убегу в лес к Серому. Он сказал, избушка у него на примете есть. Как-нибудь проживём».