Геракл
Через две недели мы снова были в кузне дядьки Ликомаха, готовые смотреть на то, как рождаются наши ножи.
Кузнец, сосредоточенный и молчаливый, деловито раскалил глиняные формы в углях, чтобы выжечь последнюю влагу, а затем, ловко подцепив их длинными клещами, поставил вертикально в тлеющую золу. Мы увидели, как из узкого литникового отверстия тонкой струйкой пополз и закапал на угли растопленный воск, вспыхивая короткими жёлтыми язычками и наполняя воздух медовым запахом пасеки, дико контрастирующим с кузнечной гарью. Это было завораживающее, почти магическое действо — уничтожение одной формы для рождения другой.
Потом он поставил в самое пекло горна глиняный тигель, доверху набитый ломаной бронзой. И тут же прикрикнул на своего вечного, как тень, спутника — худого, молчаливого раба-фракийца, сидевшего на корточках сбоку от горна: «Дуй, Кала! Не зевай!»
Тот, не меняя бесстрастного выражения, с привычным, выверенным движением начал качать примитивный кожаный мешок, удивительно похожий на уродливую волынку. Конструкция была до отчаяния простой: одна трубка для надувания и одна — для наддува воздуха прямо в сердцевину горна. Раб старательно, с присвистом, вдувал в мешок воздух, а затем, навалившись на него грудью и ловко работая коленями, сдавливал ёмкость, выгоняя поток в огонь. Мускулы на его шее натягивались, как канаты. Это был тяжёлый, изматывающий труд, а результат — неровное, прерывистое шипение пламени.
Мы заворожённо наблюдали, как тусклые куски металла в тигле начали оплывать, сливаться в сверкающее, жидкое, нестерпимо яркое озеро цвета расплавленного солнца. Когда поверхность его заколыхалась и покрылась сине-зелёной окисной плёнкой, Ликомах, прищурившись, кивнул, быстрым движением сгрёб с поверхности шлак и, проворно зацепив тигель крюком, начал литьё. Тонкая, ослепительная струя бронзы с шипением устремилась в литник. Казалось, он льет сам свет.
Когда последняя капля сошла, а формы, залитые, начали остывать, дымясь и потрескивая, во мне не выдержал прогрессор.
— Дядя Ликомах, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал деловито, а не по-детски восторженно, — а давай мы тебе другие меха сделаем. Хорошие. Для наддува. Не как эта старая… кожаная мошонка. А ты нам — скидку на свои товары. Тоже хорошую.
Кузнец, вытиравший пот со лба грязной тряпицей, замер и медленно повернулся ко мне. Его брови, лпадйнные жаром горна, поползли вверх.
— Другие меха-то? — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — А на кой-прах они мне? Так ещё мой прадед, да икнётся ему в царстве Аида, на таком же самом дул. И дед, и отец. Исправная штука.
— Поток воздуха будет сильным, — не отступал я, чувствуя, как Иолай смотрит на меня с привычной смесью восхищения и тревоги, — и ровным, как поверхность воды в безветрие. Значит, жар будет яростнее и набираться станет в разы быстрее. Ты или работу закончишь скоро, и отдыхать больше станешь, или за те же сроки втрое больше заказов выполнишь. А это, — я хитро подмигнул, повторяя однажды услышанную от отца поговорку, — лишняя денежка, дядя. А она, как известно, лишней не бывает.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Ликомах смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом густые усы его дрогнули, и он громко, от души расхохотался.
— Ишь ты! Прям Гефест малолетний! Ладно, стратег, — постучал он толстым пальцем по моему лбу, — уговорил. Коли сделаете свои чудо-меха, и они вправду работать будут — скидка вам моя, на всю жизнь. А пока… — он ловко разбил молотком уже остуженные глиняные скорлупки форм, извлёк оттуда два матовых, ещё тёплых бронзовых клинка и, парой точных ударов отсек литники, ловко насадил на хвостовики готовые рукоятки. — …Вот ваши ножи, сорванцы. Пользуйтесь. И дуйте отсюда, пока я не передумал насчёт скидки! — Но в его глазах, прищуренных от дыма, светился уже не просто смех, а живой, неподдельный интерес.
Счастливые, мы понеслись домой, словно на крыльях. Иолай скакал, размахивая своим ножом, сверкавшим в косых лучах заходящего солнца, и напевал что-то победное. Он радовался своему ножу — остро отточенному, идеально лежащему в маленькой ладони куску власти и самостоятельности. Моя же голова гудела, как пчелиный улей, от планов и чертежей. Я уже мысленно раскраивал кожу, подбирал породу дерева для рам и представлял, как буду убеждать отца. Главным аргументом должна была стать не наша прихоть, а холодный расчёт: повышение эффективности труда уважаемого горожанина, каковым был Ликомах, сулило политические дивиденды самому Амфитриону.
Как ни странно, преодолеть отцовский скепсис оказалось проще, чем мы ожидали. Возможно, сыграла роль наша недетская настойчивость, подкреплённая точными техническими описаниями. Возможно, Амфитрион, как стратег, увидел в этом скрытую выгоду — укрепление связей с ремесленником, чья продукция была жизненно важна для любого воина. А может, ему просто стало любопытно. Так или иначе, мы получили не только добро, но и неожиданную поддержку в виде ресурсов: большой, добротно выделанный кусок бычьей кожи, несколько отборных досок из плотной древесины и — что стало настоящим подарком — личное распоряжение выделить нам на время раба по имени Скиф.
Скиф был особенным. Он не был похож на других рабов — сгорбленных, с потухшим взглядом. Это был немолодой уже мужчина, попавший в плен где-то на северных границах. Он у отца отвечал за сложные хозяйственные работы: починку телег, устройство запруд для полива, вязание хитрых узлов и плетение корзин. Его ценили не столько за грубую силу, хотя и её было не занимать, сколько за редкую сметливость и «золотые руки». Когда мы, волнуясь, изложили ему суть проекта, начертив схему на утрамбованной земле двора, он долго молча смотрел, почесывая щетинистый подбородок, а потом одобрительно хмыкнул: «Дельно придумано».
Так начались три недели упорного, сосредоточенного труда. Работа кипела в сарайчике на краю участка. Скиф, оказавшийся ещё и искусным кожевником, кроил и сшивал кожу, прокладывая швы конским волосом, пропитанным в том самом нашем костном клее. Я, вспоминая уроки труда из невероятно далёкого будущего, выстругивал деревянны направляющие. Иолай же стал незаменимым помощником, подающим инструменты и срисовывающий углём на глиняной табличке наши эскизы. Я даже «изобрёл» для точной подгонки труб простейший кронциркуль из двух согнутых бронзовых полосок — Скиф оценил это приспособление одобрительным кивком. В процессе мы спорили, смеялись, пачкались в глине и сале для пропитки кожи, и постепенно наш проект из фантазии превращался в осязаемый, пахнущий деревом и сыромятной кожей механизм. Скиф, обычно молчаливый, иногда оживлялся и предлагал свои хитрые усовершенствования — например, систему из двух верёвок и блока, чтобы качать меха было легче.
Ещё одна неделя ушла на финальную сборку, прошивку, проклейку всех стыков и испытания. Мы пристроили меха на временной стойке и по очереди качали. Свист ровного, мощного потока воздуха, вырывавшегося из сопла, был для нас музыкой победы.
И вот, в одно ясное утро, наша экспедиция двинулась к кузнице. Гордые, как полководцы после триумфа, мы с Иолаем шли впереди. За нами шагал невозмутимый Скиф, а позади, постукивая по камням колёсами, ехала грузовая телега, запряжённая парой осликов, которой управлял один из дворовых. На телеге лежало наше детище, укрытое от пыли холстиной. Завершал шествие сам Амфитрион, следовавший с видом человека, который наблюдает за рискованной, но забавной авантюрой.
Замена старой «недоволынки» на новые меха прошла на удивление быстро — не зря мы так тщательно замеряли диаметр глиняной воздуходувной трубы в горне Ликомаха. Конструкция, к нашей гордости, встала как влитая. Даже скептически хмурящийся кузнец не смог скрыть одобрительного «хм» при виде аккуратной работы.
Наступил решающий момент. Скиф, не дожидаясь указаний, подвесил каменный груз на верёвку, идущую к нижней ручке мехов, перекинул её через закреплённый на балке блок и, взявшись за верхнюю рукоять, сделал первый, плавный взмах. Раздался сочный, плотный звук, не похожий на хриплое пыхтение старого мешка, и из сопла ударил ровный, упругий поток воздуха. Он врезался в груду угля в горне, и произошло чудо: тусклые, тлеющие угли вспыхнули ослепительным, почти белым сиянием, будто в сердцевине огня родилась крошечная звезда. Жар волной хлынул на нас, заставив отступить на шаг. Пустой тигель, поставленный в пламя лишь для пробы, начал накаляться докрасна за считанные мгновения.
Ликомах, кузнец, видавший виды, замер, широко раскрыв глаза. Он молча наблюдал за танцем пламени, за тем, как металлическая пыль на дне тигля начинала плавиться с неестественной, пугающей скоростью. Он покачал головой, не в силах совладать с изумлением, и выдохнул, глядя то на меха, то на нас:
— Убедили… Клянусь бородой моего прадеда, убедили. Ваши меха дышат, как живой дракон. Не иначе, сам Гефест, бог-кузнец, вложил вам эту мысль в голову. — Он обернулся к Амфитриону, и в его голосе звучало уже не просто уважение, а нечто вроде благоговения перед очевидным чудом. — Лавагет, я сегодня же принесу благодарственную жертву у своего домашнего алтаря. За таких сыновей… и за такой подарок моей кузне.
А мы с Иолаем стояли, пытаясь сохранять скромный вид, но внутри ликуя. Это была не просто победа инженерной мысли. Это был наш первый, крошечный, но реальный след, оставленный в этом мире. И мы чувствовали, что это только начало.
Комментарии:
[1] Халк (χαλκός) — дословно, «медь», «бронза». А патина у неё какого цвета? Правильно, зелёного.
[2] Ликомах (λυκομάχος) — дословно, «тот, кто сражается с волком». Ага, это отсылка к нему самому.
Глава 6 Учат в школе, учат в школе...
Когда нам с братом исполнилось шесть лет, отец взял нас за руки и отвёл в палестру. Вообще-то, в палестре по всем законам богов и людей тренируются пайсы. То есть, мальчишки, достигшие двенадцати лет и уже начавшие расти, как сорная трава. И остаются они там, пока не достигнут возраста эфебов — то есть, лет до восемнадцати. Но отдавать в палестру пайдонов, то есть, детей, — это отец, конечно, учудил на всю катушку. Была бы это любая другая палестра, его бы высмеяли и посоветовали приводить нас лет через пять - шесть. Но, палестра была его. И учителей нанимал он. И платил им он же. Так что, учителя, все как один, богоравные герои, или, как минимум, их братья, только взлохматили нам волосы и пообещали отцу не жалеть нас.
Справедливо полагая, что нам, по нашему малолетству, не потянуть на равных с учениками, которые старше нас в два раза, учителя гоняли нас в составе малой группы, то есть, отдельно от всех остальных. Вот и получалось, что все ученики диск кидают, а мы с Иолаем бегаем, круги наматываем по стадиону. Потом, когда основная группа, вспотевшая и довольная, переходила к бегу, нас забирал Автолик, учитель борьбы, и мы, пыхтя и увязая, пытались осваивать приёмы. Все пошли бороться, а нам уже Кастор,учитель копейного боя, выдал по копью и мы со все дури тычем ими друг в друга. Наконечники, конечно, деревянные, но в пузо такое получить - приятного мало. То есть, выходило, что учили нас тому же самому, что и всех, только нагрузки у нас были свои. И назвать их детскими лично у меня язык не поворачивался. Впрочем, после дня тренировок у меня вообще мало что поворачивалось.
Единственное, что у нас было общим со всеми, — это перерыв на обед с лепёшкой, сыром и разбавленным вином, да момент завершения занятий, когда все валились на траву у источника. Именно в эти минуты мы и пересекались со старшими — не как равные, а как диковинные зверьки, на которых можно было посмотреть свысока, потыкать пальцем или, что случалось чаще, испытать на прочность.
***
Такой проверкой на прочность и стал наш первый серьёзный конфликт. Он материализовался в один из тех знойных, пыльных дней, когда солнце, казалось, выплавляло из воздуха саму лень. Основная группа только что закончила изнурительную стойку в строю под раскалённым небом, и мы с Иолаем, довольные окончанием своей порции бега, пили воду у глиняного кувшина, стоявшего в тени портика.
К нам подошёл Ментор. Для нас, шестилетних, он казался настоящим исполином — длинный, угловатый, двенадцатилетний подросток, чья тень накрыла нас с головой. Лицо его уже теряло детскую округлость, на верхней губе пробивался тёмный пушок, а в глазах светилось привычное высокомерие старшего ученика. Он остановился, упёр руки в боки, и его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по нашим ещё детским туникам и худым ногам.
— Э, мелкота, — начал он, и его голос, ломающийся на хриплых нотах, звучал как неоспоримый указ. — Видали вон тот щит у стены?
Мы кивнули, хотя прекрасно знали каждый щит в оружейной. Это был стандартный шит пехотинца, деревянный, обтянутый кожей, с бронзовыми бляхами, но уже порядком потёртый и помятый в учебных стычках.
— Значится так, — продолжил Ментор, выдерживая паузу для важности. — К завтрашнему утру он должен блестеть. Чтоб в нём, как в зеркале, умываться можно было. Или, скажу проще… — Он наклонился чуть ближе, и от него пахнуло потом и пылью. — …Должен блестеть, как у кота яйца. Всё понятно?
Воцарилась тишина. Иолай замер, широко раскрыв глаза. В его взгляде читался не столько страх, сколько чистое, незамутнённое изумление от столь вульгарного и конкретного образа. Я же почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок. Это была не просьба. Это был ритуал подчинения, проверка на покорность. Сказать «нет» значило сразу вступить в открытую, заведомо проигрышную войну. Но сказать «да» — признать себя слугами.
Мы переглянулись. В глазах брата я увидел ту же самую мысль, что созревала и во мне. Я коротко, почти незаметно кивнул.
— Конечно, чего же тут непонятного, — ответил Иолай, и его голос прозвучал удивительно спокойно и даже услужливо. Он даже сделал шаг вперёд, всем видом показывая готовность к служению. — Твой щит должен быть как у кота яйца. Ясное дело.
— Сделаем, — тут же встрял я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, деловитая покорность. — Что нам, трудно что ли? Только дай знать, какого именно кота ты имел в виду? Рыжего, полосатого? Чтобы блеск был аутентичный.
Ментор на секунду опешил от такой готовности и уточняющего вопроса. Он ожидал страха, упрёков, возможно, слёз. Но не этого спокойного принятия странного приказа.
— Да любого! — буркнул он, отмахиваясь. — Главное, чтоб блестел. К завтрашнему дню. Не подведите — познакомитесь с моим кулаком поближе.
Он развернулся и зашагал прочь, к своим приятелям, уже довольно перешёптывавшимся. Мы же остались стоять у кувшина. Иолай выдохнул и посмотрел на меня.
— Ну что, — спросил он тихо, и в глазах у него заплясали весёлые чертики, — будем делать, как он просил?
— Дословно, — ответил я, и мы оба, не сговариваясь, ухмыльнулись. Унизительная метафора только что превратилась в чёткое техническое задание. И у нас уже был план, как его выполнить с максимальной точностью и художественной выразительностью.
Идея родилась мгновенно, а её воплощение потребовало тихой, вдумчивой работы в тот же вечер, после ужина. С нашей неожиданной просьбой пустить в оружейную комнату «на минутку, чтобы посмотреть на настоящие щиты» мы обратились к самому неформальному из учителей — Автолику, преподававшему борьбу. Он был человеком могучего телосложения, с вечно насмешливым прищуром. Автолик считался сыном Гермеса и был большим докой в плане хитростей, обмана и воровства. Увидев наши серьёзные лица и услышав столь «благородный» мотив, он лишь хмыкнул, достал ключ из складок своего хитона и бросил его мне.
Мы промелькнули в полутемную, прохладную комнату, пахнущую олифой, деревом и металлом. Щит Ментора стоял в углу, прислонённый к стене, неприглядный и потёртый. Работы было на час, но мы решили подойти к делу с душой. Сперва мы отдраили бронзовые бляхи до ослепительного, зеркального блеска, используя мелкий песок и тряпицу. Щит действительно стал похож на полированный золотой диск, отражая пламя нашей масляной лампы. «Блестит, как надо, — констатировал Иолай». Я кивнул. Теперь предстояла творческая часть.
Мы тихо выскользнули во внутренний двор палестры, где в сарайчике хранились хозяйственные запасы. Там, среди прочего, лежал мешок с овечьей шерстью, ещё не обработанной, клочковатой и жестковатой. Мы отщипнули два больших, пушистых клока. Дальше всё было делом техники и эстетики. Усевшись в укромном уголке за казармой, мы с величайшим тщанием, будто жрецы, творящие священный символ, начали сваливать из шерсти два аккуратных, плотных шара размером с кулак. «Чтобы были как настоящие, — нашептывал я, — им нужна… фактура». Мы вплетали в основу более темные, грубые волокна, создавая иллюзию «растительности». Результат был достоверным и отталкивающе живым.
Завершающим штрихом стал клей. Не простой, а наш фирменный, «попробуй отодрать». Он застывал намертво, превращаясь в каменистую субстанцию. Аккуратно, с помощью палочки, мы нанесли его на тыльную сторону наших «шедевров» и с торжественной серьёзностью приклеили их прямо в центр щита, симметрично и гордо. Композиция была завершена. Два мохнатых сфероида величественно красовались на зеркальной поверхности, создавая сюрреалистичный и невероятно смешной контраст.
На следующее утро мы с невинными лицами наблюдали из-за колоннады. Ментор, разморённый сном и уверенный в своей победе, лениво подошёл к оружейной стойке. Его рука потянулась к сверкающему, как он думал, щиту. И замерла. Его лицо, обычно такое самоуверенное, начало медленно менять выражение — от недоумения к непониманию, от непонимания к осознанию, а от осознания — к немой, багровой ярости. Он несколько секунд просто смотрел, не веря глазам, водя пальцем по шершавой, приклеенной намертво «фактуре».
— КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! — его рёв, хриплый и разъярённый, разорвал утреннюю тишину палестры. — УБЬЮ!
Его товарищи, сначала столпившиеся вокруг, чтобы оценить блеск, теперь ничего не могли ему ответить. Они уже более получаса пытались удержать рвущийся наружу хохот. Теперь, глядя на багровеющее лицо Ментора и на невозмутимые, пушистые «яйца», их сдержанные хрипы переросли в неконтролируемые, давящиеся смехом всхлипы. Они тихонько похрюкивали в изнеможении, привалившись к стенам оружейной комнаты, не в силах вымолвить ни слова. Самый блестящий щит в истории палестры стал и самым несчастным. А мы, удовлетворившись реакцией, поспешили на утреннюю пробежку, оставив за собой очаг полного, абсолютного и совершенного конфуза.
Выскочив на свежий воздух тренировочного поля, красный, как варёный рак, Ментор метался взглядом по двору. Пар из ушей, казалось, вот-вот станет видимым. Его взгляд, дикий и не фокусирующийся, почти сразу нашел нас. Мы, собственно, уже заждались его и наматывали свой третий размеренный круг, делая вид, что полностью поглощены совершенствованием выносливости.
Увидев нас, он издал нечленоразделенный рык и рванул с места, как выпущенная из катапульты балка. Ноги у него были длиннее наших почти вдвое, и, как мы ни старались поддерживать бодрый темп, сокращавшаяся дистанция говорила сама за себя. Я бежал, чуть повернув голову, отслеживая преследователя. Сзади раздавалось тяжелое, свистящее дыхание и гулкие удары сандалий по утрамбованной земле.
Я видел также то, чего не видел ослеплённый яростью Ментор. Из глубокой тени колоннады, опоясывавшей палестру, за нами с бесстрастным, профессиональным интересом наблюдали двое. Учитель Автолик, массивный, как глыба, прислонился к каменному столбу, скрестив на могучей груди руки. Рядом с ним, поджарый и жилистый, стоял учитель Кастор, мастер по оружейному бою, с характерной, изучающей усмешкой в уголках рта. Первый, собственно, и был нашим молчаливым соучастником, вчера вечером пустившим нас в оружейку с тем самым ключом. Они не вмешивались, но их присутствие было для нас лучшим прикрытием — на их глазах расправа была невозможна. Это была проверка в чистом виде.
Когда тяжёлое дыхание Ментора стало слышно прямо за спиной, а расстояние сократилось до пяти стремительных шагов, я скомандовал, чётко и громко, как на параде:— Делай раз!
Мы, будто по волшебству, развернулись на бегу — я через правое плечо, Иолай через левое. Вместо панического бегства мы вдруг оказались лицом к лицу с нашим преследователем, приняв устойчивую, расставленную стойку. На лице Ментора мелькнуло удивление, смешанное с торжеством — он думал, что мы замерли в страхе.
— Делай два! — тут же, без паузы, рявкнул Иолай, и его команда была для нас сигналом.
Две наши руки, уже зажавшие с начала пробежки гладкие, отборные камешки — наши «любимые битки», — метнули их с короткого замаха. Не в лоб, где кость крепка, а в цель поменьше и уязвимей. Оба камешка с мягким, но отчётливым «чпок-чпок» встретились с лицом Ментора, подбив, словно ключом, оба его глаза. Он не взревел, а странно ахнул, как мех, из которого вырвали воздух, и застыл на месте, вскинув руки к лицу, ослеплённый болью и неожиданностью.
— Делай три! — это уже мы с Иолаем крикнули в унисон.
Две наши ноги с разворота подбивают под колени застывшему Ментору. Маваши гери джодан, он же лоу кик. Мы с братом, конечно, не могли сломать таким ударом ствол молодого дерева, как делают бойцы муай-тай на моей старой памяти, но колени двенадцатилетнего Ментора, застывшего в растерянности, были куда слабее древесины. Парень со стоном рухнул на четвереньки.
— Маленьких, — восторженно заорал Иолай, чьё лицо сияло не злорадством, а чистым спортивным азартом, — Маленьких обижают!
И он, как рысь, набросился на поверженного эксплуататора, не для жестокой расправы, а скорее с видом победителя, тычущего палкой в поверженного зверя. Разумеется, я составил брату компанию, начав с вполне безобидного, но унизительного тыкания пальцем в спину и дерганья за хитон. Правда, я успел заметить краем глаза, как в тени колоннады учитель Автолик, тот самый суровый борец, больше не мог сдерживаться. Он, подёргиваясь от хохота, сползал по гладкому стволу колонны, беззвучно трясясь от хохота, и безуспешно пытался утирать слёзы громадным кулаком. Он, похоже, ещё не был знаком с нашим особым, психологическим боевым кличем. Это зрелище было для меня наградой круче любой победы.
Шум на поле, естественно, привлёк всеобщее внимание. Смех одних и приглушённые стоны Ментора скоро достигли ушей тех, чьё мнение в палестре было законом. Ещё до того, как мы с Иолаем успели в полной мере насладиться плодами победы, в проёме главного входа появилась знакомая, внушительная фигура. Амфитрион.
Он шёл неспешно, но его походка, всегда лёгкая и упругая для его габаритов, сегодня была особенно весомой. Солнце отбрасывало от него длинную тень, которая накрыла сначала Ментора, корчащегося на земле, а затем и нас. Его лицо, обычно открытое и сдержанно добродушное, было высечено из камня. Он обвёл взглядом картину: плачущий от обиды и физической боли старший ученик, два его сына, стоящие поблизости с видом невинных агнцов, и полукруг зевак, в котором уже не было и намёка на смех, только почтительное молчание.
— Встать, — произнёс отец. Одно слово, ровное и холодное, как лезвие.
Ментор, всхлипывая, поднялся, неуклюже отряхивая пыль с колен и локтей. Его лицо было перекошено, под глазами уже наливались сине-багровые круги будущих фингалов. Он попытался что-то сказать, забормотал о порче, об издевательствах, о том, что «эти чертенята»…
Амфитрион поднял руку. И Ментор замолчал, будто ему в рот бросили горсть земли.
— Показать, — скомандовал отец, кивнув в сторону оружейной.
Мы всей процессией двинулись обратно в прохладный полумрак комнаты. Щит всё так же стоял на виду, сияя бронзовым лбом и демонстрируя своё сомнительное «украшение». Увидев его снова, Ментор издал новый, сдавленный стон. Амфитрион подошёл, склонился, внимательно рассмотрел творчество. Его плечи подрагивали. Секунду, другую он молчал. Потом медленно выпрямился.
— Так, — сказал он, и в его голосе вдруг появились знакомые нам, металлические нотки командира, разбирающего стычку в лагере. — Ментор. Ты отдал приказ о приведении казённого имущества — а именно, учебного щита — в надлежащий вид. Приказ, судя по всему, был точен и образен. Он исполнен. Недостатки в формулировке приказа — на совести командира. Твоя задача теперь — устранить… последствия его исполнения. Ты будешь чистить этот щит. До тех пор, пока он не будет выглядеть как новый. Без посторонних… элементов.
Ментор остолбенел. Его рот открылся и закрылся без звука. Это был не выговор, не порка — это была куда более изощрённая кара. Ему приказывали собственноручно, под всеобщим взглядом, снимать то, что стало символом его позора. И делать это долго и тщательно.
— А чтобы тебе, — продолжил Амфитрион, поворачиваясь к нам, и в его серых глазах промелькнула та самая, едва уловимая искорка, которую мы знали так хорошо, — не было скучно и одиноко за этим почётным занятием, вы, мои виновники торжества, составите ему компанию. Вы будете бегать. Круги. До тех пор, пока работа Ментора не будет мной принята. В наказание за порчу казённого имущества.