Геракл
Затем встал вопрос дерева. О, это была эпопея! Я знал, что нужна ель для верха, она обеспечит резонанс, и клён для дна и обечаек, он даст твердость и отражение звука. Но прийти к плотнику и сказать: «Дай мне радиальный распил ели выдержкой десять лет» — я не мог. Пришлось действовать хитростью и грубой силой.
Я разжился хорошей, широкой еловой доской, которую честно свистнул из запасов нашего отца. У неё был только один крошечный недостаток. Она была в два пальца толщиной. А мне нужно было три. Миллиметра.
— Ты хочешь сделать из этого дощечку толщиной с лепесток? — Иолай смотрел на меня как на умалишенного, вертя в руках тяжелую плаху. — Мы будем скоблить её до старости.
— Не будем, если применим науку, — ответил я, доставая бронзовые клинья.
Сперва мы аккуратно раскалывали доску вдоль волокон. Это требовало ювелирной точности. Одно неверное движение молотком — и драгоценная ель ушла бы в щепки. Но боги (или мои навыки из прошлой жизни) были милостивы. Мы получили заготовки толщиной в полпальца.
А потом начался ад. Мы скоблили. Бронзовыми скребками, кусками пемзы, острыми ножами. Часами. Днями. Стружка летела во все стороны, покрывая пол сарая мягким ковром. Пальцы сводило судорогой.С кленовой доской, которая была гораздо твёрже еловой, помучиться пришлось втрое дольше. Клён сопротивлялся, он был вязким, плотным, упрямым.
— Я ненавижу деревья, — ворчал Иолай на второй неделе, сдувая опилки с очередной заготовки. — Я буду воином. Мечом махать проще.
— Терпи, казак… тьфу, терпи, герой, атаманом будешь, — бормотал я, проверяя толщину деки на просвет. Солнце должно было просвечивать сквозь неё мутным янтарным светом.
Самым сложным этапом было изготовление гнутых обечаек — боковин. Я отколол от кленовой заготовки длинную узкую полосу и мы долго прогревали её в пару над кипящим котлом.
— Ещё! Она должна стать мягкой, как кожа! — командовал я.
Рабыня-кухарка смотрела на нас с суеверным ужасом, когда мы врывались на кухню и держали доски над её котлом.Затем, с помощью брата, я, обжигая пальцы, согнул распаренную древесину на нашей форме со штырями
Пока оно остывало и сохло в тенёчке, принимая новую форму, я занимался грифом. Его я вырезал из прямой, выдержанной ясеневой доски. Ясень — дерево воинов, из него делают копья. Мой инструмент тоже должен быть оружием. Гриф должен быть идеально ровным. Никаких анкерных стержней у меня не было, поэтому я делал его чуть толще, надеясь на прочность ясеня.
Иолай помогал мне без вопросов, хотя на работу уходило всё наше свободное время. Он просто видел мой энтузиазм и заражался им.
Только однажды, когда мы шлифовали накладку грифа куском акульей кожи, добытой у финикийских торговцев, он сказал:
— Я не знаю, что это и зачем оно надо, но мне такую же штуку сделаем.
Пока сохли гнутые боковины для инструмента Иолая, мы занялись самым неприятным — струнами.
Кишки. Овечьи кишки. Много овечьих кишок.
— Это отвратительно, — констатировал Иолай, зажимая нос.
— Это искусство, — возразил я, хотя меня тоже подташнивало.
Мы чистили их, вымачивали в щелоке, скручивали на специальной раме и пропитывали воском. Нужно было сделать разные калибры — для басов потолще (скручивая несколько жил), для верхов — потоньше. Басовые струны я попытался обмотать тонкой медной проволокой, вытянутой ювелиром по моему заказу. Получилось грубовато, но звук стал глубже и звонче, чем у простых жил.
Потом мы варили клей. Рыбий клей. Для чего в течение недели терроризировали всё ту же несчастную кухарку, требуя выдачи нам всех плавательных пузырей от осетров и сомов, которых подавали к столу.
— Зачем вам рыбьи потроха, господа мои? — причитала она.
— Это для жертвоприношения Посейдону! — врал Иолай с честными глазами.
Пузыри мы промыли уксусом, мелко-мелко покрошили ножами и залили дождевой водой. Потом долго варили на слабом огне, помешивая деревянной лопаточкой, пока варево не превратилось в густую, липкую массу, способную склеить даже разбитое сердце, не то что дерево.
Наконец, наступил момент сборки. Мы склеили деки с обечайками, приклеили гриф, установили порожки из вываренной кости. Внутри корпуса я разместил систему пружин (веерную, как у Торреса, да простит меня анахронизм), чтобы тонкая ель не лопнула под натяжением струн.
Инструменты были просушены, пропитаны горячим льняным маслом с добавлением пчелиного воска для защиты от влаги и прогреты на жарком солнце. Древесина заиграла золотистыми оттенками.
Я натянул струны. Колки я выточил из самшита, они вставлялись в головку грифа на трении, как у скрипки. Настройка была мучением, но когда я наконец добился строя E-A-D-G-B-E…
Я провел пальцем по струнам.
Трунь!
Звук был… другим. Глубоким. Долгим. Он вибрировал в животе, отдавал в руки. Это было не короткое «плинк» кифары. Это был голос.
— Странная у тебя кифара получилась, братюня, — заметил Иолай, с опаской трогая свой инструмент. Точно такой же, как мой.
— Бери выше, братюня, — ответил я, прижимая струны на грифе. Лады мы навязали из жил, так что их можно было двигать для точной настройки мензуры. — Это не кифара. Это — гифара! (Автор интересуется, а во сколько годиков вы узнали, что слово «гитара» — это на самом деле искаженное «кифара»?).
***
Следующие три месяца мы жили двойной жизнью. Днем мы терпели уроки Лина, изображая бездарностей, мучающих кифары. А вечером и ночью, заперевшись в дальних покоях, мы репетировали.Я учил Иолая аккордам.— Смотри, это Ля-минор. Палец сюда, этот сюда. Дерни.— Красиво… Грустно так.— А это Соль-мажор. Весело.Иолай оказался способным учеником. У него был хороший слух, не испорченный догмами греческих ладов. Ему нравилось, что можно зажать струны и получить полный, насыщенный аккорд, а не просто щипать мелодию.
Мы разучивали репертуар. Я понимал, что играть «Master of Puppets» будет перебором — нас сожгут как колдунов. Нужно было что-то мелодичное, возвышенное, но в то же время революционное. Что-то, что взорвет мозг Лину, но не вызовет гнева богов.Выбор пал на классику. На ту песню, которая в моем мире стала символом чего-то неземного, божественного, но при этом понятного.
***
День Икс настал.
Мы пришли на занятие к Лину не с привычными кифарами, а с нашими чехлами из грубой кожи, в которых лежали «гифары».
Лин сидел на мраморной скамье, перебирая струны своей изысканной кифары, украшенной слоновой костью и золотом.
— Опаздываете, — процедил он, не глядя на нас. — Надеюсь, вы выучили гимн Аполлону? Или снова будете терзать мои уши мычанием?
Мы с Иолаем переглянулись. В глазах брата плясали бесята.
— Учитель, — начал я, стараясь говорить смиренно. — Мы много думали над вашими словами о гармонии. И мы решили… попробовать новый подход. Мы создали инструменты, которые, как нам кажется, лучше раскрывают суть музыки.Лин поднял бровь, его губы скривились в усмешке.
— Вы? Создали? Инструменты? — он рассмеялся, и этот смех был похож на скрип несмазанной телеги. — Варвары, едва умеющие держать плектр, решили превзойти мастеров Крита? Ну, показывайте свои поделки. Посмеемся вместе.
Мы расчехлили гифары.
Глаза Лина расширились. Он никогда не видел ничего подобного. Форма «восьмерки», длинный гриф, странная головка. Это выглядело чужеродно, но в то же время изящно. Полированное дерево сияло.
— Что это за уродство? — спросил он, но в голосе прозвучало любопытство. — Где рога? Как на этом играть?
— Позвольте нам показать, учитель, — сказал Иолай, усаживаясь на скамью и принимая классическую позу гитариста: нога на ногу (что само по себе было нарушением этикета), инструмент на бедре.
Я кивнул брату.
— Три, четыре…
Мы начали. Не с унисона, к которому привык Лин.
Иолай взял мягкий, переливающийся перебор на аккордах: Am, Em, F, G… Гармония, наполненная басами и обертонами, заполнила комнату. Акустика каменного зала усилила звук, сделав его объемным, обволакивающим. Это был не сухой щипок, это был поток.
Лин замер. Его рот приоткрылся.
А потом я вступил с мелодией. Чистой, высокой, певучей. И запел. Не речитативом, не гекзаметром, ломающим ритм, а плавной, рифмованной песней.
Под небом голубым есть город золотой,
С прозрачными воротами и яркою звездой…
Слова на древнегреческий ложились удивительно хорошо. Я перевел текст заранее, адаптировав образы. «Небо голубое» стало эфиром, «город» — обителью блаженных. Но суть осталась.
А в городе том сад, все травы да цветы,
Гуляют там животные невиданной красы…
Я видел, как меняется лицо Лина. Сначала недоумение. Потом шок. Потом… что-то похожее на ужас и восторг одновременно. Для греческого уха, привыкшего к одноголосию или простой октаве, полнозвучная полифония двух гитар была чем-то запредельным. Это как показать человеку с черно-белым зрением радугу.
Мы играли слаженно. Месяцы репетиций не прошли даром. Иолай держал ритм, добавляя басовые ходы, я вел мелодию, украшая её легато и вибрато — приемами, невозможными на кифаре без грифа.
Тебя там встретит огнегривый лев,
И синий вол, исполненный очей…
Это было похоже на магию. Звук лился, заполняя каждый уголок пространства. Казалось, сами музы спустились с Геликона послушать.
Когда мы закончили финальным аккордом, который медленно и торжественно затухал в тишине зала, повисла пауза. Такая густая, что её можно было резать ножом.
Лин сидел неподвижно. Его кифара сползла с колен и глухо стукнула о пол, но он даже не обратил внимания. Он смотрел на нас широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы.Привыкший к определенной тональности, к жестким рамкам музыкальных ладов, к речитативу и полному отсутствию конечной рифмы, Лин был раздавлен. Мы разрушили его мир. Мы показали ему, что музыка может быть другой. Что она может быть сложнее и проще одновременно. Что она может трогать сердце без пафоса гекзаметра.
Он медленно поднялся. Его руки дрожали.
— Парни, — прошептал он хрипло, совсем не своим обычным менторским тоном. — Вы меня просто убили.
Он постоял еще мгновение, глядя на наши гифары как на священные артефакты, а потом его лицо исказилось гримасой профессиональной ревности, смешанной с осознанием собственного бессилия. Он понял, что никогда, даже если проживет тысячу лет, не сможет сыграть так на своей кифаре. Орфей был превзойден. Но не им.
— Вон! — вдруг заорал он, тыча пальцем в дверь. — Вон отсюда! Чтобы духу вашего здесь не было!
Мы с Иолаем, подхватив инструменты, пулей вылетели из зала, едва сдерживая хохот.
— Ты видел его лицо?! — задыхался от смеха Иолай, когда мы отбежали на безопасное расстояние. — «Вы меня убили»!
«Технически, — подумал я, — миф исполнен. Лин убит. Морально. И кифарой (точнее, гифарой). Так что, кажется, мы только что хакнули судьбу. И теперь нам не придется драться с учителем музыки.»
— А что будем играть завтра? — спросил Иолай, любовно поглаживая гриф. — Может, то, про «Звезду по имени Солнце»? Мне кажется, Аполлону понравится.
— Обязательно, — кивнул я. — Но сначала надо изобрести медиатор получше. Этот кусок черепашьего панциря мне все пальцы стер.
Мы шли по дороге к дворцу, и солнце Эллады светило нам уже совсем по-другому. Мир мифов стал чуточку уютнее, когда в нем зазвучали шесть струн.
Глава 9 Когда уйдём со школьного двора
Восемнадцать лет. Для кого-то это просто цифра, для кого-то — повод напиться неразбавленного вина, но здесь, в Элладе, это рубеж. Рубикон, который отделяет эфеба — по сути, еще мальчишку, чья задача впитывать знания и не путаться под ногами, — от мужчины, полноправного гражданина, воина и защитника полиса.
Утро в палестре выдалось душным. Солнце еще не вышло из-за гор, но воздух уже был пропитан запахом пыли, старого пота и оливкового масла. Мы стояли в строю, плечом к плечу, пятьдесят парней, чьи тела за последние годы превратились из рыхлой глины в обожженную бронзу.
Полис, в своей мудрой, циничной и практичной простоте, предлагал два маршрута через этот перевал. Путь первый, гладкий и пыльный, как мощеная дорога к Акрополю: положиться на мудрость (и, как шептались в тавернах, бездонное корыстолюбие) Ареопага. Совет старейшин, чьи бороды были белы от лет и политических интриг, мог признать тебя взрослым просто по факту благородного рождения и достижения возраста. Фактически — купить тебе пропуск в мир мужчин. Этим путем шли многие. Особенно те, чьи хитоны были сшиты из тончайшей милетской шерсти, окрашенной в пурпур морскими улитками; те, чьи отцы владели не кораблями, а целыми флотилиями, бороздящими море до самого Египта; те, чьи поместья рождали не просто стада, а нескончаемые реки тучных быков и барашков, льющееся на алтари богов и на столы сильных мира сего. Для них испытание было не в лесу, а в кошельке отца.
Путь второй был тернист, опасен и пах не благовониями, а потом, кровью и лесной сыростью. Он был для тех, у кого-либо не было монет, чтобы зазвенеть ими перед мудрыми старцами, либо была гордость, не умещавшаяся в узкий горлышко кошеля. Или, как в случае с нами, мной, Ификлом, и моим братом Иолаем, сыновьями Амфитриона, — и то, и другое, помноженное на каменную необходимость держать марку угасающего, но всё еще царственного рода. Выполнить задание учителей палестры. Получить звание мужчины не за звон металла, а за дело. За настоящую кровь, пролитую в бою с хищником или разбойником, и пот, соленой коркой впитавшийся в кожу. Это был путь, на котором уважение добывалось не в казначействе, а в горах, и цена ему могла оказаться самой высокой.
Я скосил глаза вправо, к краю строя, где стояла кучка избранных. Они не смешивались с общей массой, образуя свой, незримый, но отчетливый клин. Там, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя бахрому дорогой туники, расшитой золотой нитью по подолу, стоял Леандр, сын богатого торговца зерном, чьи амфоры грузились в самой гавани Пирея. Его лицо, обычно надменное, сейчас было бледным от волнения, но не того, что испытывали мы. Он боялся не испытания, а позора, если вдруг его отец просчитался с суммой «пожертвования». Рядом с ним — изнеженный Аристодем, который пах не потом, а сандалом и миррой, и еще десяток отпрысков самых жирных кошельков полиса. Они уже подали свои, изящно составленные писцом, прошения в Совет. Они официально отказались от испытаний. Зачем рисковать шкурой в лесу, где можно напороться на кабаньи клыки, или на арене, где тебе могут разбить нос, который так нравится гетерам? Если папа может незаметно занести пару-тройку талантов серебра в сундуки уважаемых старцев, и те, благосклонно кивнув седыми бородами, выдадут тебе аккуратную деревянную табличку гражданина с твоим именем? Они получат свои права. Будут голосовать, владеть землей, заключать договоры. Но уважение? Нет. В глазах суровых, как дуб, учителей и в наших, горевших сейчас азартом, они навсегда останутся детьми. «Голосующими младенцами», «гражданами-призраками». Их имена не будут звучать в песнях рапсодов, их подвиги ограничатся счетом в трапезной. Мы презирали их.
— Волнуешься? — едва слышно шепнул Иолай, стоящий слева. Он смотрел прямо перед собой, но я видел, как напряжены мышцы на его шее.
— О чем? — так же тихо ответил я. — Что нас заставят чистить конюшни?
— О том, что этот Леандр уже к вечеру будет разваливаться на симпосии, пить неразбавленное хиосское и щипать за задницы самых дорогих гетер, пока какой-нибудь раб будет ему натирать ноги благовониями. А мы, великие герои, будем кормить комаров в каком-нибудь болоте или считать звезды, укрывшись одним плащом на двоих.
— Зато, брат, у нас будет история. Настоящая. Та, которую мы сможем рассказать своим сыновьям у очага. История про то, как мы победили. А у Леандра будет только похмелье да пустой кошелек. И сыновья его будут зевать, слушая про то, как папа умеет считать деньги. Ты хочешь таких сыновей?
— Хочу, чтобы у меня вообще были сыновья, — проворчал Иолай, но плечи его распрямились. — Ладно. Ты, как всегда, прав. Будем добывать истории. Жаль, их нельзя продать на рынке.
— Можно, — парировал я. — Но курс очень нестабильный. Чаще всего платят славой. А она, как известно, не греет зимой.
— Зато греет душу, — неожиданно глубокомысленно заключил Иолай.Я удивился. Возможно, под этой грубой оболочкой бойца в нем тоже зрело что-то важное. Или он просто удачно повторил фразу какого-нибудь философа, услышанную краем уха. С Иолаем никогда не знаешь наверняка.
В этот момент из тени портика вышел учитель Кастор. Его фигура, широкая в плечах и узкая в талии, даже после сорока лет выглядела так, будто могла согнуть подкову. В руке он держал не свиток, а просто острую палку, которой, видимо, только что чертил что-то на земле для младших групп. Его появление заставило строй замереть окончательно. Даже легкий ветерок, шевеливший волосы, стих, будто испугавшись. Наступила тишина, в которой было слышно, как где-то далеко каркает ворона. Приговор сейчас вынесут не судьи, но эти двое — Кастор и хитрый и острый на язык Автолик. От их слов зависело, куда мы отправимся — на охоту за славой или на поиски своей гибели.
Учителей подмазать было нельзя. Нет, конечно, подношения они принимали с радостью. Хороший меч, амфора критского вина или породистый жеребенок — всё это исчезало в их закромах с одобрительным похлопыванием по плечу. Но на результат экзамена это не влияло никак. Если ты провалил испытание — ты провалил. Иди на пересдачу через год, тренируйся, позорься перед младшими. Или иди и плачься Ареопагу, признавая свою слабость. Для сына Амфитриона это было равносильно политической смерти.
Ожидание тянулось, как густая смола. Чтобы не сойти с ума от скуки и напряжения, я позволил памяти унести меня назад, в прошлое лето.
В палестре практиковались регулярные «учебные выходы». По сути, это было то, что в моем прошлом мире называлось полевыми сборами или курсом молодого бойца. Эфебов под командованием учителей отправляли в дикую местность, подальше от мамкиных пирогов и теплых постелей.
Официально это называлось «патрулированием границ» или «охотой на вредителей». Где-то разбойники шалят на тракте, пугая торговцев. Где-то кабаны разрыли крестьянские поля. Для полиса это была экономия: и порядок навели, и парней делом заняли, и мясо добыли. Голодные эфебы жрут как саранча, но, что характерно, не толстеют. Метаболизм, разогнанный многочасовыми тренировками, сжигал всё: от жареной кабанины до сухарей, которыми можно было забивать гвозди.
Нас, две группы по пятнадцать эфебов, выгрузили, как мешки с провиантом, у подножия горы. Задание было простым до безобразия: «Осмотреть местность, отработать взаимодействие, вернуться через десять дней». На деле это означало десять дней борьбы с природой, комарами размером с фалангу и собственной глупостью.
Одной группой, по воле учителя Автолика, командовал я. И первым приказом, который я отдал, едва мы сбросили рюкзаки у кристального, на первый взгляд, ручья, стал приказ о гигиене.
— Отхожее место будет здесь, — я ткнул пальцем в точку в пятидесяти шагах ниже по течению, где земля была мягкой. — Роем яму поглубже. И только здесь. Кто навалит кучу под кустом у палаток — будет спать с этой кучей в обнимку. А потом таскать её в горстях в яму.
Здоровяк Порфирий, чьи мускулы, казалось, мыслили за него, открыл рот:
— Но, Ификл… Мы же в лесу! Это… естественно! Нимфы и дриады не осудят за пару кучек под сосной!
— Нимфы, Порфирий, возможно, и нет, — отрезал я, выдерживая его взгляд. — Но я осужу. И запах осудит. И мухи, которые через час облепят эту «пару кучек» и потом сядут на наш хлеб. Это первое. Второе: пьем ТОЛЬКО кипяченую воду или разбавленное вино. Никакой сырой воды из ручья, как бы чисто он ни выглядел.
— Зачем? — искренне удивился Порфирий.
— Затем, что иначе вы все будите дристать дальше, чем видите. Никто не может сказать, кто справил нужду выше по ручью. И чем этот кто-то болеет. Кипячение убивает заразу. И винный дух — тоже. Можно, ещё, уксусом разбавлять. Но тут есть другая проблема.
— Какая? — заинтересовались мои спутники.
— Ваши руки. — Отозвался я. Пока вы хватаетесь за всякое, это всякое оставляет на ваших руках свои следы. Вроде, как, если схватить смолистую палку или мокрую глину. В этих следах тоже может жить зараза. Так что руки в рот не тянем, а перед едой моем их с золой из костра. В зола тоже умеет убивать эту заразу. Ей огонь силу дал.
Нас с братом в группе уважали и немного опасались, поэтому спорить не стали. Мыли руки с золой, пили только кипяченую воду или разбавленное вино.
А вот группа Еврита жила по старинке. «Природа — наш дом», говорили они. Гадили где приспичит, пили сырую воду из ручья, в который выше по течению вполне мог пописять какой-нибудь козел.
Результат не заставил себя ждать. Через три дня лагерь Еврита превратился в лазарет. Парни лежали вповалку, бледные, потные, держась за животы. Весь кустарник вокруг оглашался стонами и характерными звуками. Жидкий стул стал их главным врагом, страшнее любого циклопа.
— Что с ними? — с ужасом спрашивал Иолай, глядя на то, как очередной бедолага, шатаясь, бредет в кусты.
— Боевой понос, — мрачно констатировал я. — И небоевые потери. Смотри, братюня, внимательнее. От этого вымирают целые армии не доходя до врага.
Умирать, конечно, никто не собирался, но обезвоживание в такую жару — штука опасная. Пришлось мне экстренно включать «прогрессора».
— Иолай, Порфирий, тащите дубовую кору! Много! А ты, — я ткнул пальцем в другого парня, — разводи костер, будем жечь березу. Мне нужны угли.
Мы варили горькое, вяжущее пойло из дубовой коры, от которого сводило скулы. А потом я заставил их толочь остывшие березовые угли в мелкую пыль.
— Жрите это, — приказал я, протягивая черную, грязную кашицу пострадавшим.
— Это… уголь? — простонал один из парней Еврита.
— Это спасение твоего брюха и твоей задницы, идиот. Жри, кому сказано.
«Изобретенный» мною активированный уголь и вяжущий отвар дубовой коры сделали свое дело. Через два дня понос прекратился. Еврит смотрел на меня косо, как на колдуна, но ничего не сказал. Зато моя группа усвоила урок гигиены на всю жизнь.
Размышления прервал зычный голос учителя Кастора. Он вышел на середину плаца, опираясь на копье.
— Стройся! Равняйсь!
Я едва сдержал улыбку. Эти команды… Они ведь не исконно греческие. Точнее, смысл тот же, но формулировка — моя.Греческая фаланга — это сила, но управление ею часто сводилось к простому «Вперед, сыны Эллады!». А в бою, когда вокруг лязг, крики и пыль, нужны четкие, короткие приказы.
Мы с Иолаем тренировались на самостоятельных занятиях. Щит к щиту, плечо к плечу.
— Щиты! — орал я, и мы смыкали кромки гоплонов, превращаясь в черепаху.
— Укол! — и два ксифоса одновременно вылетали в щель, поражая воображаемого противника.
— Шаг! Толчок! Возврат!
Сначала над нами смеялись. Но когда на учебном бою «стенка на стенку» мы с Иолаем вдвоем удержали проход против пятерых, просто потому что действовали как единый механизм, а не как пятеро отдельных героев, смех поутих.
Учителя, хитрые бестии, всё примечали. Они сначала хмурились, потом задавали наводящие вопросы, а потом… Потом я услышал свой собственный командный голос из уст Кастора.
— Держать строй! — рявкнул он. — Приставным шагом… марш!И пятьдесят эфебов, громыхая сандалиями, двинулись как один. Это работало. И, черт возьми, это было приятно. Пусть история не запомнит, кто первым ввел строевой устав, но я-то знаю.
Но, хватит воспоминаний, там кого-то сейчас вызывать будут.
— Эфеб Ификл! — голос учителя вырвал меня из воспоминаний в реальность.
— Я, учитель! — я сделал шаг вперед, чувствуя на себе десятки взглядов.
— Выйти из строя!
Я вышел и замер. Сердце всё-таки ускорило ритм.
— Эфеб Иолай!
— Я, учитель! — брат рявкнул так, что у меня зазвенело в левом ухе. Он выскочил из строя и встал рядом, плечом к моему плечу. Привычно. Надежно.
Началась раздача слонов. Точнее, заданий.
Парней распределяли по-разному. Тех, кто послабее, отправляли в одиночку, но на простые задания — донести послание в соседний полис, выследить пропавшую козу. Это было унизительно легко, но давало статус.Середнячков сбивали в группы. Вон, четверых отправили на север, где видели стаю обнаглевших волков. Серьезное дело, волки зимой лютуют, а сейчас лето, значит, бешеные или голодные.На шайку беглых рабов, промышлявших разбоем у Коринфского перешейка, выделили аж шестерых, во главе с угрюмым Менелаем. Там будет драка, настоящая, с железом.
А мы стояли и ждали. Нас двое. Мы считались лучшими. Значит, и задание будет… особенным.
— Опять кабана гонять? — прошептал Иолай одними губами.
Учитель Автолик подошел к нам. В руках он держал свиток, но даже не взглянул в него. Он смотрел на нас с странной смесью гордости и сочувствия.