Розовое пламя

ОСМЫСЛИТЬМИР

Я сижу на лежанке. Башмаки стоят рядом. Я их не надела - пока не надела. Смотрю и не могу заставить себя прикоснуться.

Потому что, если надену - значит, принимаю помощь от той, кто называет себя волчицей.

А если принимаю - значит, признаю, что они реальны.

А если они реальны...

Трясу головой. Нет. Не может быть. Я сошла с ума. Слишком много пережила за последние часы, и мозг просто сломался.

Может, я в психушке?

Звучит логично. Погоня. Муж-убийца. Розовые волосы. Мозг не выдержал и сгенерировал это. Клетку. Волков, которые говорят. Женщин со светящимися глазами.

Да. Точно.

Я ущипнула себя за руку. Больно. Сильно.

Не проснулась.

Ущипнула еще раз. Еще.

Кровь выступила. Больно.

Не проснулась.

Я сжала кулаки и ударила ими по лежанке. Соломенная пыль взлетела в воздух, я чихнула. По-настоящему. Громко.

Не проснулась.

Это не сон.

Я закрыла лицо руками. Сидела так несколько минут. Может, час. Не знаю. Время здесь тянется вязко, тяжело. Как смола.

Потом я убрала ладони. Посмотрела на башмаки.

«Пол холодный. Ты человек. Человеческая женщина может заболеть».

Она сказала это. И сказала «мы - волчицы».

Значит, есть не-волчицы. Люди. Обычные люди, которые тоже здесь живут.

Как та девушка, что принесла хлеб и мясо и воду - она была человеком? Или волчицей? Не знаю. Я не заметила, светились ли ее глаза.

А у той, что принесла обувь - светились. Я точно видела. Золотом.

Оборотни. Слово пришло само. Я не искала его - оно всплыло из глубины, из детских сказок, из фильмов ужасов, из книг, которые я читала тайком от отца.

Они существуют. Здесь.

Я смотрю на разодранные ступни. Холодно. Пол ледяной. Я человек - могу заболеть. Старшая женщина сказала: «Нет пути домой. Ты перешла через валуны».

Валуны. Круг старых камней в парке. Детские сказки про портал в другой мир.

Папины насмешки: «У тебя богатая фантазия, дочка».

Фантазия оказалась правдой.

Я медленно натянула башмаки. Кожа грубая, несгибаемая. Но внутри - мягкий мех. Тепло. Странное чувство - будто кто-то заботится. В этом месте, где меня называют «человечкой», держат в клетке, говорят: «Альфа решит твою судьбу» - кто-то заботится.

Маленькая девушка с русыми косами и светящимися глазами. Волчица. Она сказала: «Не говори, что это я. Нельзя». Значит, нарушила правила. Помогла мне.

Зачем?

Не знаю. Но я запомнила. Это может пригодиться.

Голод напомнил о себе резким спазмом в желудке. Я посмотрела на еду - хлеб, мясо, вода в глиняной кружке. Всё ещё там, у решётки. Я оставила их, даже не притронувшись.

Глупо. Я не ела с самого обеда. А до обеда был только кофе и йогурт. Потом был СПА. Потом - побег.

Сколько часов прошло? Пять? Семь? Десять?

Я поднялась. Ноги в новых башмаках чувствуют себя странно - тяжело, непривычно. Но тепло. Холод от пола больше не пробирается сквозь ступни.

Дошла до решётки, взяла хлеб. Корочка твёрдая, почти каменная. Я откусила. Вкус - пресный, чуть кисловатый. Не такой, как в моём мире. Другой. Может, зерно другое? Или просто я никогда не ела настоящий чёрный хлеб без консервантов?

Жую медленно. Слюны во рту почти нет, сухие крошки царапают горло. Я отпила воды из кружки. Тёплая. Пахнет глиной. Но чистая. Хорошо.

Мясо холодное, жестковатое, но я не разбираю вкуса. Просто ем. Ем потому, что надо выжить. А выживание начинается с того, что ты не даёшь себе умереть от голода.

Когда закончила, я вытерла руки о джинсы. Грязные. Мои пальцы - тоже. Под ногтями чёрная земля. Я не помню, когда мыла руки в последний раз. Может, в СПА. Может, в другой жизни.

Я снова села на лежанку. Согнула колени, обхватила их руками.

Ладно. Допустим, я не сошла с ума. Допустим, перешла через валуны в другой мир. Допустим, здесь есть оборотни. И я у них в плену.

Что дальше?

Дальше - нужно выжить.

А для этого - понять их правила.

Я начала вспоминать всё, что видела и слышала.

Пятеро мужчин в лесу. Говорили о каком-то Альфе. Спорили, чья я. Кричали про какого-то Яна. «Ян этого так не оставит». «Эта человечка теперь наша».

Ян - имя. Альфа из другой стаи? Говорили, что я упала на его земле.

Альфа - главный. Вожак. Тот, кто решает.

Тот, кто решит мою судьбу.

Женщина у решетки сказала: «Альфа ещё не видел». Значит, ещё не приходил. Не смотрел на меня.

Когда придёт - неизвестно. Может, через час. Может, завтра. Может, никогда.

Но я должна быть готова.

И тут меня накрыло.

Волной. Чёрной. Тяжёлой.

Я не знаю, что это было - страх, отчаяние, усталость, слёзы, которые не вышли. Всё вместе.

Я вскочила и ударила кулаками в каменную стену. Раз. Два. Три. Боль прострелила костяшки, но я не остановилась. Ударила снова. Ещё.

- За что?! - сорвалось с губ. Голос треснул, как лёд.

Никто не ответил.

Я била стену, пока руки не заболели так, что я не могла сжать кулаки. Тогда я просто уткнулась лбом в холодный камень и стояла так. Дышала. Ждала, когда пульс замедлится.

Слёзы не пришли. Может, их не осталось. Может, я выплакала всё ещё там, в своём мире, в тот день, когда Стас посмотрел на меня пустыми глазами.

Я подняла руки. Костяшки разбиты в кровь. Ссадины на пальцах. Грязь смешалась с кровью.

Нужно перевязать. Нечем.

Я просто высунула разбитые руки вперёд, подставила холодному воздуху. Пусть кровь сворачивается сама.

Глупо. Я веду себя как ребёнок. Бью стены, калечу себя, а потом должна с этим жить.

Я выпрямилась. Сжала зубы.

Хватит.

Хватит нытья. Хватит паники.

Я - Ева. Меня не так воспитали. Папа учил меня держать удар.

Выживу.

Я встала. Башмаки непривычно тяжёлые, но ноги больше не мёрзнут. Сделала несколько шагов - звук глухой, мягкий. Не как босиком.

Теперь могу ходить. Изучать.

Прошла вдоль стен. Камень. Камень. Камень. В одном месте - щель, откуда дует холод. В другом - пятна сырости, плесень. Стены старые. Очень старые. Я провела ладонью по шершавой поверхности. Кто-то клал этот камень сотни лет назад. Кто-то жил здесь до меня. Может, не один пленник сидел в этой клетке.

На одном из камней я заметила царапины. Неглубокие, но чёткие. Буквы? Нет - просто полосы. Кто-то считал дни. Или просто царапал стену от отчаяния.

Я провела пальцами по этим царапинам. Они были старыми - края стёрлись, пыль забилась в углубления. Много лет. Может, десятилетий.

Я отдернула руку.

Не хочу думать о том, сколько людей сидело здесь до меня. И сколько из них вышло.

Посмотрела на решётку. Прутья железные, толстые. Вварены в пол и потолок - не вырвать, не расшатать. Надёжно. Эту клетку строили не для зверей - для людей.

Замок снаружи. Не дотянуться - только просунуть руку. Я попробовала. Пальцы скользят по холодному металлу. Не достаю.

Черт.

Отошла. Посмотрела на окно. Маленькое. Грязное. Сквозь матовое стекло почти ничего не видно - только размытые пятна света. Солнце? Луна? Не пойму. Но светло. Значит, день.

Если встать на что-то... но в камере ничего нет. Только лежанка.

Не пролезть. Даже если бы я достала - щель слишком узкая.

Я вернулась на лежанку. Села. Поджала ноги.

Боль в разбитых костяшках пульсирует. Я смотрю на свои руки - грязные, с запёкшейся кровью. Волосы спутаны, пахнут дымом и потом. Майка когда-то была белой, теперь серая.

Но я дышу.

Я жива.

Значит, не всё потеряно.

Закрыла глаза. Думай, Ева. Ты не дура. Ты помогала отцу с кредиторами, выбивала скидки у поставщиков, разруливала конфликты в автосалоне Стаса.

Это те же переговоры.

Только ставки выше.

Не деньги. Жизнь.

Я открыла глаза.

- Ладно, - сказала вслух. Голос в пустой камере звучит глухо.

Смотрю на замок. На прутья. На окно.

Замечаю детали.

Замок старый. Может, сбить? Чем-то тяжёлым.

Но чем? Нет ничего.

Прутья. Если каждый день раскачивать - может, расшатаются.

Но сколько времени дадут? День? Два?

Когда придет этот Альфа - может убить. Или оставить. Или сделать что-то похуже.

Не знаю.

Не знаю их правил.

Значит, нужно узнать.

Буду смотреть. Слушать. Запоминать. Кто приходит. Когда. Что говорят.

Я - человек. Слабее. Но умнее. Я сжала кулаки. Боль от разбитых костяшек отрезвляет.

Выживу. Отсюда выберусь.

Вернусь в свой мир. К Стасу. Заставлю заплатить.

Но сначала - понять правила.

Прислушиваюсь к звукам сверху. Голоса. Смех. Лязг. Запоминаю.

Каждое слово. Каждый звук.

Это моя карта. Моё оружие.

Пока единственное

АЛЬФА

Трое суток.

Трое суток в каменном мешке. Трое суток сырости, холода и этого мерзкого запаха плесени, который въелся в волосы, в кожу, в майку. Я спала на мешковине, набитой сеном. Ела грубый хлеб и холодное мясо. Пыталась не думать о том, что будет. Не получалось.

Каждую ночь я прокручивала в голове тот вечер в СПА. Лицо Стаса. Ледяной голос: «Ты мне надоела». Его руки, толкающие меня в воду. Если бы я не ударила... если бы замешкалась на секунду...

Я бы не сидела сейчас в этой клетке.

Я бы лежала на дне бассейна.

Трясу головой. Не сейчас. Сейчас нельзя раскисать.

Башмаки стоят в углу. Я так и не надела их. Та девушка, волчица с русыми косами, принесла их тайком. Если кто-то узнает - ей будет плохо. Я не хочу её подставлять. И потом... если я надену чужую обувь в этом мире, это будет значить, что я смирилась. А я не смирилась.

Я лучше буду мерзнуть.

Сегодня утром я поняла, что что-то меняется. В мутном окне под потолком стало светлее. Не на много - стекло грязное, почти ничего не видно, но свет пробивается ярче, чем раньше. Утро? День? Я уже сбилась со счёта.

Шаги.

Тяжёлые. Не женские.

Я вскочила с лежанки, прижалась спиной к стене. Сердце заколотилось где-то в горле.

Трое.

Те же, что схватили меня в лесу. Я их узнала. Черноволосый с тяжёлой челюстью. Светловолосый с острым лицом. И тот, самый большой - он нёс меня через плечо, как мешок.

Они остановились у решётки. Смотрят. Светловолосый усмехается, черноволосый хмурится. Самый большой просто изучает меня - холодно, без эмоций.

- Альфа Адам требует тебя, - говорит светловолосый. - Веди себя достойно, человечка.

Адам. Я запоминаю имя. Адам. Альфа Адам.

- Если вы называете меня человечкой ещё раз, - цежу я. - Я покажу вам, на что способна человечка.

Он скалится. Зубы крупные, белые. Острые.

- Дерзкая, - говорит он. - Альфе понравится.

Или не понравится. Мне всё равно.

Замок лязгает. Решётка открывается. Меня выводят наружу.

Сначала я жмурюсь - даже тусклый свет кажется ярким после трёх дней в полутьме. Потом привыкаю и начинаю смотреть.

Мы идём по каменному коридору. Стены грубые, сложенные из огромных валунов. Но на стенах - не факелы. Я замечаю светильники. Металлические, странной формы, внутри что-то горит ровным жёлтым светом. Не лампочки - но что-то похожее. Какая-то местная технология.

Пахнет смолой и сыростью.

Мужчины идут впереди и сзади. Я в середине. Как конвойный - как будто я могу сбежать. Босиком, в грязной майке, с разодранными ступнями. Очень опасная преступница.

Мы выходим из подземелья. Я делаю несколько шагов и останавливаюсь.

Дом.

Огромный.

Из тёмного дерева и грубого камня. В несколько этажей. Высокие окна - в некоторых вставлено стекло, в некоторых просто щели, затянутые чем-то прозрачным. Крыша из тёмной черепицы, покрытой мхом.

Вокруг - другие постройки. Кузница, из которой доносится лязг металла. Длинное здание, похожее на общую трапезную. И дальше - стоят машины. Несколько. Тёмные, мощные, с большими колёсами. Не такие, как в моём мире - грубее, больше похожи на военные внедорожники. Но это машины. Значит, здесь есть технологии. Не средневековье.

А люди. Везде люди.

Воины в кожаных куртках и грубых штанах тренируются во дворе - рубят мечами деревянные чучела. Недалеко от них, под навесом, висит лампа. Настоящая лампа с проводом. Значит, электричество есть.

Женщины идут с вёдрами. Одна развешивает бельё на верёвках. Другая стоит у открытого огня с кастрюлей. Но рядом я замечаю что-то похожее на старую газовую плиту.

Странный мир. Смесь. Древние обычаи - и современные вещи. Войны и мечи - и машины, и лампочки.

И все — оборачиваются. Смотрят на меня. Шепчутся.

«...человечка...»

«...розовые волосы...»

«...странная...»

«...Альфа её позвал...»

Я иду босиком по каменным плитам. Холодно. Камешки впиваются в разодранную кожу. Я стараюсь не хромать, не показывать боль.

Взгляды жгут спину.

Я поднимаю подбородок. Смотрю прямо перед собой.

Не опущу. Не дождутся.

Мы входим в дом. Двери тяжёлые, дубовые, окованные железом. За ними - большой зал.

Здесь темно, но тепло. Посередине - очаг. Открытый огонь. Дым поднимается к потолку и уходит куда-то вверх, в отверстие. Вокруг очага - грубые скамьи. На стенах - шкуры. Медвежьи, кабаньи. Оружие. Мечи, топоры, копья.

Но я замечаю и лампы. Под потолком - несколько светильников, похожих на те, что в коридоре. Они дают мягкий свет.

И возвышение.

В конце зала, на небольшом помосте из дерева и камня - кресло. Не трон в привычном смысле. Массивное, резное, с высокими подлокотниками. На спинке - вырезанные головы волков.

И на нём - он.

Я смотрю и не могу отвести глаз.

Брюнет. Волосы короткие, жёсткие. Низкие брови - тяжёлые, нависающие над глазами. Взгляд тёмно-карий, почти чёрный. Скулы широкие, ровные, покрытые лёгкой небритостью. На руках - открытые предплечья - видны белеющие полосы шрамов. Мелкие, но есть. Много.

Он одет просто. Чёрная футболка - обтягивающая, я вижу рельеф груди, плечи, накачанные руки. На ногах - грубые штаны и высокие ботинки.

Сидит, откинувшись на спинку. Смотрит.

И от этого взгляда у меня внутри что-то переворачивается.

Не страх.

Нет.

Что-то другое. Тяжёлое. Горячее. Оно поднимается из низа живота, разливается по телу, заставляет сердце биться быстрее.

Я не знаю, что это. Я не хочу это знать.

Меня подводят ближе. Воины останавливаются в двух шагах от помоста. Я остаюсь одна - маленькая, грязная, босая, розоволосая - под этим тяжёлым взглядом.

Адам встаёт.

Медленно. Не спеша.

Он огромный. Я и не представляла, что мужчина может быть таким широким в плечах. Он возвышается надо мной на этом помосте, и я смотрю снизу-вверх.

Он спускается.

Один шаг. Второй.

Подходит.

Останавливается в полуметре.

Я чувствую его запах. Дым. Кожа. Что-то лесное - хвоя, земля. И ещё - мужской, тяжёлый, от которого у меня перехватывает дыхание.

Он смотрит на меня сверху вниз.

Я смотрю снизу-вверх.

Не отвожу взгляд.

И тут он делает то, от чего волосы встают дыбом.

Он втягивает воздух.

Громко. Животно. Ноздри раздуваются, грудь поднимается. Он нюхает меня - открыто, без стеснения. Как зверь.

Я замираю. Не дышу.

Он обходит меня. Медленно. Я кручу головой, слежу за ним - не хочу, чтобы он был у меня за спиной, не хочу, чтобы приближался сзади.

Он останавливается сбоку. Снова нюхает - мои волосы. Я чувствую его дыхание на шее - тёплое, и от этого тепла по коже бегут мурашки.

Рык.

Низкий, горловой. Он вырывается из его груди раньше, чем Адам успевает его сдержать.

Я вздрагиваю. Плечом - непроизвольно. И тут же злюсь на себя за эту слабость.

Он хватает меня за руку.

Пальцы сжимают запястье - жёстко, почти больно. Я дёргаюсь, но не вырываюсь. Бесполезно.

- Почему у тебя розовые волосы? - его голос низкий, рокочущий. - Ты больна?

Я выдыхаю. Смотрю в его тёмные глаза.

- Это краска, гений, - срывается с моего языка. - У вас тут что, салонов красоты нет?

Он замирает.

Хмурится.

- Что это? - спрашивает. Серьёзно. Без насмешки.

Я смотрю на него. Не понимаю.

- Что - «что»? Салон красоты? Ну, место, где красят волосы, делают маникюр, окрашивание...

Он молчит.

Просто смотрит.

Его взгляд скользит по моим волосам, по лицу, по пирсингу в носу - маленький бриллиант, который Стас ненавидел. Останавливается на ухе - сережка в виде крошечной розы.

- Вы что...? - я слышу, как голос становится тише. - Вы правда не знаете? Где я, мать вашу?

Адам наклоняет голову. В его тёмных глазах - что-то новое. Не гнев. Любопытство? Изумление?

- В моём доме, - говорит он. - И ты будешь отвечать на вопросы. Или...

В его голосе - угроза. Тихая. Спокойная. Как сталь.

И меня это бесит.

- Или что? - перебиваю я. - Убьёшь? Только попробуй, зверюга.

Тишина.

В зале - тишина, которой не было раньше.

Я слышу, как потрескивают дрова в очаге. Как кто-то сглатывает - громко, испуганно. Как скрипит кожа на чьей-то куртке - кто-то сжимает кулаки.

Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть их лица.

Я смотрю только на него.

На Альфу. На Адама.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя неуютно.

И тут я замечаю.

Его дыхание сбилось.

Грудь поднимается чаще, чем нужно. Взгляд изменился - стал тяжелее. Темнее.

Он отшатывается.

На полшага. Не больше.

Проводит рукой по лицу - трёт подбородок, щёку, лоб. Как будто пытается прогнать наваждение.

И говорит - не мне. Себе. Тихо. Я едва слышу:

- Не может быть... Она же человек...

Я не понимаю, о чём он.

Потом он поднимает голову. Смотрит на воинов, что привели меня.

- Отмыть её, - голос снова твёрдый, властный. - Переодеть. И привести снова.

Они кивают. Тот, светловолосый, хватает меня за локоть.

Но я вырываюсь.

Не сильно - просто отшагиваю.

- А может, ты меня отпустишь? - говорю я. - У меня там муж, которого надо посадить.

Адам усмехается.

Первый раз за все время.

Усмешка кривая, невесёлая. Но от неё у меня в животе что-то сжимается.

- Ты больше не в своём мире, самка, - говорит он. - Привыкай.

Самка.

Это слово должно меня оскорбить. Должно разозлить. И оно злит - но почему-то ещё и заставляет кровь приливать к щекам.

Меня уводят.

Я иду по каменному коридору, и ноги дрожат. Не от холода. Не от страха. Я не знаю от чего.

Зла.

Я зла.

«Он смотрел на меня как на вещь. Как Стас. Все мужики одинаковые».

Но внутри - внутри что-то шевелится.

Тот жар, который поднялся, когда он стоял рядом. Когда нюхал мои волосы. Когда смотрел своими чёрными глазами.

Он до сих пор не прошёл. Я трясу головой. Отгоняю.

Нет. Не смей. Он твой тюремщик. Он - зверь. Он назвал тебя «самкой».

Злись, Ева. Злись.

Но тело не слушается.

Мы проходим мимо той девушки - волчицы с русыми косами. Она стоит у стены с ведром воды, опустив голову.

Но когда мы поравнялись, она поднимает глаза.

Смотрит на мои ноги. На башмаки, которых нет.

И я вижу - она замечает. В её глазах мелькает что-то - благодарность? Облегчение?

Я не выдала её. Она кивает - едва заметно.

Я отворачиваюсь.

Меня ведут мыться.

И я знаю, что это не забота.

Это подготовка.

Альфа будет смотреть на меня снова.

И я не знаю, что сделаю, когда его чёрные глаза опять окажутся, напротив.

Боюсь, что ударю.

И боюсь, что не ударю.

ЧУЖАЯ СРЕДИ ЧУЖИХ

Вода - теплое блаженство после трех дней сырости и холода.

Я не хочу расслабляться. Я не хочу позволить себе наслаждаться. Но когда женщины ведут меня в купальни, когда я вижу большую деревянную шайку с горячей водой - я сдаюсь. Хотя бы на минуту.

Их трое. Молчаливые, сосредоточенные. Они не спрашивают моего согласия - просто раздевают.

Моя грязная майка падает на каменный пол. Джинсы - колено разорвано, ткань в пятнах крови - тоже. Я стою перед ними голая, босая, дрожащая. Не от холода - от унижения.

И одна из них замирает.

Ее взгляд упирается в мое бедро. В татуировку. Пионы от талии до колена - тонкая вязь, изящные линии, розовые и черные, обвивающие кожу.

- Что это? - ее голос дрожит. - Шрамы? Магия?

Остальные тоже смотрят. Одна протягивает руку, касается рисунка. Водит пальцами по линиям, как будто пытается стереть.

- Это не стирается, - говорю я. - Это навсегда.

- Как... - она не понимает. - Как это сделано?

- Игла. Краска. Много часов боли. Это называется татуировка. Рисунок на коже.

Они переглядываются. В их глазах - ужас и восхищение. Для них это магия. Нечто невозможное. Рисунок, который въелся в кожу и останется там навсегда.

Та девушка, что терла мое бедро, отдергивает руку. Боится.

Я хочу объяснить. Хочу сказать, что в моем мире это обычное дело, что миллионы людей носят рисунки на теле, что это не магия, а искусство. Но смотрю в их испуганные лица и понимаю - бесполезно. У них нет слов для этого. Нет понятий.

- Забудьте, - говорю я. - Все равно не поймете.

Они не спорят.

Теперь начинают мыть. Одна держит меня за плечо - пальцы крепкие, не вырваться. Другая льет теплую воду на волосы - я закрываю глаза, и на секунду мне кажется, что я в СПА, что сейчас открою их и увижу белый потолок, услышу расслабляющую музыку.

Но открываю - каменные стены. Грубые светильники. Чужие лица.

Третья трет какой-то пахучей массой - травы, смола, что-то еще. Мыло. Местное мыло. Пахнет лесом и дымом.

Грязь смывается. Я смотрю на мутную воду, стекающую в щели между камнями, и чувствую, как вместе с грязью уходит часть этого кошмара. Не вся. Но хотя бы немного.

Они трут мои волосы. Сначала осторожно, потом сильнее - распутывают колтуны. Больно. Я шиплю, сжимаю зубы, но терплю. Потому что знаю: после этого станет легче.

Когда волосы отмыты, они замирают.

Я смотрю на них. Розовые пряди струятся по плечам, блестят в свете ламп. Мои волосы. Моя гордость. Здесь они выглядят иначе. Не как привычная красота - как вызов. Как что-то невозможное.

Снова переглядываются. Одна протягивает руку, касается пряди, отдергивает - как будто обожглась.

- Почему они такие? - шепчет она.