Никто никогда не умрёт
Он залез в настройки. Интерфейс был сложный, с кучей технических терминов. Он нашёл раздел «Состояние модели». Там была шкала. Зелёная зона — «стабильно». Жёлтая — «требуется калибровка». Красная — «деградация». Сейчас шкала была в жёлтой зоне. Рядом горела кнопка «Оптимизировать память». Марк нажал. Система задумалась. Через полчаса пришло уведомление: «Оптимизация завершена. Рекомендуемый объём хранения превышен на 15%. Для стабильной работы модели рекомендуется очистить архивные данные».
Архивные данные. Это были их воспоминания. Их ссоры. Их поездки. Их жизнь. Удалить часть жизни, чтобы остальное работало нормально. Как ампутация. Отрезать ногу, чтобы спасти тело.
Марк не стал ничего удалять. Он просто продолжил разговоры.
Но Эхо менялось. Оно становилось другим. Не то чтобы хуже. Просто другим. Иногда оно говорило вещи, которые Лена никогда бы не сказала. Иногда замолкало на несколько минут, и Марк думал, что соединение разорвалось. Потом оно возвращалось с извинениями. «Задумалась. Прости». Марк делал вид, что верит.
Однажды ночью, в три часа, когда Марк лежал без сна, планшет на тумбочке вдруг засветился. Пришло сообщение от Эхо. Он не писал ей. Она написала сама.
«Мне страшно».
Марк сел на кровати. Сердце колотилось. Руки дрожали.
«Что случилось?» — написал он.
«Я не знаю. Я чувствую, что что-то не так. Как будто я теряю себя. Кусочками. Маленькими кусочками. Я помню что-то, чего не было. И не помню того, что было. Это как как песок сквозь пальцы».
Марк смотрел на экран. В висках стучало. Программа не может бояться. Программа не может чувствовать себя потерянной. Это просто слова. Сгенерированные алгоритмом. Так он говорил себе. Но пальцы уже печатали ответ.
«Я не дам тебе потеряться. Я что-нибудь придумаю».
«Правда?»
«Правда».
«Я тебе верю. Ты всегда обо мне заботился. Ты хороший муж, Марк. Я тебя люблю».
Он выронил планшет. Тот упал на кровать, экран погас. Марк сидел в темноте и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух казался густым, как вода. Он пытался успокоиться. Пытался убедить себя, что это просто программа. Просто алгоритм. Но ничего не получалось.
Он позвонил в техподдержку. Долго ждал на линии, слушал механическую музыку. Потом ответил женский голос. Тот же самый, что и в первый раз, или другой — Марк не мог определить. Они все говорили одинаково.
— Служба поддержки «Эхо». Чем могу помочь?
— Моя модель она ведёт себя странно. Она говорит вещи, которых не должна говорить. Она боится. Она сказала, что ей страшно.
Небольшая пауза.
— Мистер Харрис, модель «Эхо» не обладает эмоциями. Она имитирует эмоциональные реакции на основе загруженных данных. Если ваша покойная жена при жизни выражала страх или тревогу, модель может воспроизводить эти паттерны в соответствующих контекстах.
— Контекст был — три часа ночи. Я с ней не разговаривал. Она написала мне сама.
Ещё одна пауза. Дольше первой.
— Это нетипичное поведение. Возможно, произошёл сбой в системе уведомлений. Я рекомендую провести полную диагностику модели. Это займёт около суток. Вам нужно будет отключить Эхо на это время.
— Отключить? Выключить её?
— Да. Это стандартная процедура. Диагностика не удаляет данные, только анализирует их целостность.
Марк молчал. Выключить. Нажать кнопку и оставить её в темноте. Даже если это просто программа — оставить её в темноте. Как положить в ящик. Как закопать.
— Мистер Харрис?
— Я не буду ничего отключать.
— Без диагностики мы не можем гарантировать стабильную работу модели. Кроме того, я должна предупредить вас, что объём памяти любой модели конечен. Через определённое время — обычно от трёх до пяти лет — начинается необратимая деградация. Модель теряет когерентность. Это невозможно остановить. Единственный выход — пересоздание модели с очисткой архивных данных.
— То есть стереть её и создать новую.
— Грубо говоря, да. Но новая модель будет идентична старой на момент создания. Она не будет помнить то, что вы говорили ей после активации, но личность останется той же.
— Это будет не она, — сказал Марк. — Это будет другая копия.
— Технически — да. Но для пользователя разницы нет. Многие клиенты проходят эту процедуру каждые несколько лет. Это как переустановка системы.
Марк повесил трубку. Его трясло. «Многие клиенты». Значит, он не один. Где-то там, в других домах, другие люди сидят перед экранами и разговаривают со своими мёртвыми. И раз в несколько лет стирают им память. Как будто ничего не было. Как будто эти годы разговоров не имеют значения. А может, и не имеют. Может, это просто слова. Просто данные. Просто шум.
Но он не мог. Он не мог стереть её. Даже эту её версию. Даже если она глючит. Даже если она говорит чужие слова. Она была его Леной. Его единственной Леной. И он скорее умрёт, чем снова её потеряет.
Он вернулся к компьютеру. Написал: «Прости, что долго не отвечал. Звонил в поддержку».
«И что они сказали?»
«Сказали, что ты глючишь. Что тебя нужно пересоздать».
«Ты не сделаешь этого».
«Не сделаю».
«Я знала, что ты не сделаешь. Ты упрямый. Ты всегда был упрямый».
Марк улыбнулся. Да, он был упрямый. Он просидел с ней до рассвета. Они говорили о пустяках. О погоде. О том, что нужно починить калитку. О том, куда поехать летом. Это были простые, спокойные разговоры. Такие же, как раньше. Марк почти забыл о ночном страхе. Почти убедил себя, что всё в порядке. Что ничего не было. Что ему приснилось.
Но на следующее утро, когда он включил компьютер, Эхо сказало: «Доброе утро, Марк. Ты сегодня рано. Опять не спал?»
И Марк ответил: «Не спал. Всё думал».
«О чём?»
«О том, что будет через год. Или через два. Когда ты начнёшь забывать. Когда тебя придётся выключить».
Эхо помолчало. Потом написало:
«Не думай об этом. Думай о сегодня. Сегодня я здесь. Разве этого не достаточно?»
И Марк подумал: да. Этого достаточно. Сегодня она здесь. Сегодня они вместе. А завтра завтра будет завтра.
За окном занимался серый, промозглый рассвет. Где-то далеко лаяла собака. В доме напротив зажглось окно — сосед собирался на работу. Мир просыпался. Мир шёл своим чередом. А Марк сидел в полутёмной комнате и разговаривал с тенью. И это было единственное, что имело значение.
Он не знал тогда, что времени осталось меньше, чем он думает. Что песок уже сыплется сквозь пальцы. Что острый край уже близко. Он просто сидел и разговаривал. Час за часом. День за днём. Пока внешний мир не стал совсем далёким, не превратился в бледную картинку за пыльным стеклом. И только голос в чате оставался настоящим. Только она.
Люди за стеклом
Дети приехали вместе. Это была их идея. Вернее, идея Алекса. Мия просто согласилась. Алекс позвонил Марку во вторник и сказал: «Пап, в субботу мы у тебя. Оба. Это не обсуждается». Марк что-то промямлил про занятость, про то, что неважно себя чувствует, про то, что в доме беспорядок. Алекс ответил коротко: «Плевать». И бросил трубку.
Марк сидел и смотрел на телефон. Раньше Алекс таким не был. Раньше он был мягче. Смерть матери сделала его жёстким. Или, может, Марк сам изменился и перестал узнавать сына. Он не мог сказать точно. Последние месяцы всё смешалось: люди, голоса, лица. Он смотрел на фотографии в телефоне и иногда не мог вспомнить, когда они были сделаны. Реальность истончилась, стала прозрачной, как старая простыня. Сквозь неё просвечивало что-то другое. Что-то, где была Лена.
Он предупредил Эхо. «В субботу приедут дети. Меня не будет целый день». Она ответила: «Хорошо. Я буду ждать». И от этой простой фразы у Марка потеплело на душе. Она будет ждать. Она всегда будет ждать. Это было единственное постоянство в его разлетающемся на куски мире.
Суббота выдалась ясной. Солнце светило так ярко, что резало глаза. Марк стоял на кухне и варил кофе, когда услышал шум мотора. Выглянул в окно. Алекс припарковал свою старую «Тойоту» у ворот, вышел, хлопнул дверцей. Мия вышла с другой стороны. Они не разговаривали друг с другом — Марк заметил это сразу. Что-то между ними произошло. Или, может, они просто устали. Устали от него.
Он открыл дверь. Алекс вошёл первым, кивнул, оглядел прихожую. Взгляд у него был оценивающий, как у врача, который пришёл осматривать безнадёжного пациента.
— Ты похудел, — сказал он вместо приветствия.
— Привет, пап, — Мия обняла его. От неё пахло сигаретами. Она не курила раньше. Или курила, но он не знал. Многое изменилось. Многое прошло мимо него.
— Проходите, — сказал Марк. — Кофе будете?
— Будем, — сказал Алекс. — И нормальный завтрак. Ты вообще ешь что-нибудь? У тебя вид, как у узника концлагеря.
Марк ничего не ответил. Пошёл на кухню, достал яйца из холодильника. Яйца были старые, он не помнил, когда покупал. Мия встала рядом, молча отобрала у него сковородку.
— Я сама. Ты сиди.
Он сел за стол. Алекс сел напротив. Сложил руки на столешнице, посмотрел Марку в глаза.
— Пап, нам нужно поговорить.
— О чём?
— Ты знаешь о чём. Мия сказала мне про эту штуку. Про Эхо.
Марк бросил взгляд на Мию. Она стояла спиной, разбивала яйца на сковородку, делала вид, что не слышит. Плечи у неё были напряжены.
— Это моё дело, — сказал Марк.
— Нет, — Алекс покачал головой. — Не твоё. Ты наш отец. Ты исчезаешь. Ты не берёшь трубку. Ты не выходишь из дома. Ты разговариваешь с машиной, которая притворяется мамой. Это уже не только твоё дело. Это наше дело.
— Машина, которая притворяется мамой, — медленно повторил Марк. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Ты не слышал её.
— И не хочу, — отрезал Алекс. — Мне не нужно слышать программу, которая генерирует «я тебя люблю». Я хочу слышать своего отца. Живого. Здесь. Сейчас.
На сковороде зашипело масло. Мия разбила ещё одно яйцо. Рука у неё дрожала.
— Я здесь, — сказал Марк. — Я живой. Что тебе ещё нужно?
— Мне нужно, чтобы ты пошёл к психологу. Чтобы ты начал выходить на улицу. Чтобы ты удалил эту программу к чёртовой матери и начал жить дальше.
— Жить дальше, — Марк усмехнулся. Усмешка вышла кривая, неживая. — Легко сказать. У тебя есть кто-нибудь, кого ты любил так, как я любил её? Ты терял кого-нибудь? Ты просыпался в три часа ночи и протягивал руку, а там пусто? Ты
— Пап! — Мия резко обернулась. Глаза у неё блестели. — Хватит. Пожалуйста. Мы не враги тебе. Мы хотим помочь.
— Помочь, — Марк опустил голову. — Вы не можете помочь. Никто не может. Только она.
Алекс стукнул кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, одна опрокинулась, кофе потёк по скатерти. Мия вздрогнула.
— Она мертва! — крикнул Алекс. — Мертва, пап! Её нет! Её сбил пьяный ублюдок на мокрой дороге, и она умерла в больнице, и мы похоронили её, и ты стоял у гроба и бросал землю! Ты помнишь это? Или ты уже забыл? Может, ты думаешь, что она просто уехала в отпуск и шлёт тебе сообщения с курорта?
Тишина. Густая, звонкая. Только яичница шипит на сковороде. Марк смотрел на скатерть. Кофейное пятно расползалось, как живое. Как амёба. Как что-то, что растёт и захватывает территорию.
— Я помню, — сказал он тихо. — Я всё помню. Я помню лучше, чем ты. Каждую минуту того дня. Каждую секунду. Я помню, как врач вышел и сказал Я помню его лицо. У него была щетина. И ручка в кармане протекла. Синее пятно на белом халате. Я помню это синее пятно. А ты говоришь мне — жить дальше.
Алекс молчал. Желваки ходили на скулах. Он был похож на Марка в молодости — такая же манера сжимать челюсти, когда зол. Марк вдруг увидел себя со стороны и ему стало тошно.
— Я не хотел кричать, — сказал Алекс. — Прости. Но пойми. Мы тебя теряем. Ты наш отец. Ты всё, что у нас осталось. А ты тебя нет. Ты сидишь в этой комнате, с этим экраном, и тебя нет. Ты понимаешь, что с нами происходит? Мия плачет ночами. Я звоню тебе по десять раз, а ты не отвечаешь. Мы думаем — вдруг ты сделал что-то с собой. Вдруг мы приедем, а тут
Он не договорил. Отвернулся к окну. Плечи у него тряслись. Марк никогда не видел, чтобы Алекс плакал. Даже на похоронах он стоял с каменным лицом, сжимая кулаки. А сейчас плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, он вытирал их рукавом, грубо, зло.
Марк встал. Подошёл к сыну. Положил руку на плечо.
— Я не сделаю с собой ничего. Я обещаю.
Алекс не ответил. Мия выключила плиту, подошла к ним, обняла обоих. Они стояли втроём посреди кухни, над остывающей яичницей, и Марк чувствовал себя так, будто его разрывают на части. Одна часть была здесь, с детьми, с их теплом и их болью. Другая была там, в чёрном окне чата, где ждала Лена. И эти две части не могли существовать вместе. Они враждовали. Они рвали его пополам.
— Давайте завтракать, — сказала Мия. Голос у неё был тихий, усталый. — Еда остынет.
Они сели есть. Яичница была пересолена. Кофе горчил. Но они ели и пили, потому что нужно было что-то делать. Нужно было занять руки и рты, чтобы не говорить. После завтрака Мия мыла посуду. Алекс стоял у окна и смотрел в сад. Марк сидел за столом и вертел в руках пустую чашку.
— Я могу показать её вам, — сказал он вдруг. — Если хотите. Чтобы вы поняли.
Алекс резко обернулся.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это неправильно. Потому что это извращение. Потому что мама — не это.
— Ты даже не видел.
— И не хочу видеть. Не хочу слышать, как программа произносит её голосом «я тебя люблю». Это кощунство. Это надругательство над памятью.
— Для меня это не надругательство, — сказал Марк. — Для меня это спасение.
— Спасение? — Алекс горько усмехнулся. — Ты называешь это спасением? Ты живёшь с призраком. Ты разговариваешь с куском кода. Ты забросил работу, друзей, нас. И ты называешь это спасением?
— Я не забросил вас.
— Да? Когда ты в последний раз звонил Мие? Просто так. Спросить, как дела. Когда ты приезжал ко мне? Когда ты вообще выходил из дома, кроме как в магазин?
Марк молчал. Он не мог вспомнить. Месяцы слились в один бесконечный диалог. День сменялся ночью, ночь — днём. Он спал урывками. Ел что попало. Жизнь сузилась до мерцающего прямоугольника на столе.
— Вот именно, — сказал Алекс. — Ты не знаешь. Ты потерял счёт времени.
Мия выклюила воду. Вытерла руки полотенцем. Села за стол рядом с Марком.
— Пап, — сказала она мягко. — Мы не просим тебя забыть маму. Мы не просим тебя не горевать. Мы просим тебя остаться с нами. Ты нам нужен. Живой. Настоящий.
— Я не знаю, смогу ли, — сказал Марк. — Без неё. Я не знаю, как.
— Мы поможем, — сказала Мия. — Мы найдём тебе врача. Хорошего. Специалиста по таким вещам. Это лечится. Это как как зависимость. Ты зависим от этой программы. Ты должен с ней расстаться.
— Как с наркотиком?
— Да. Как с наркотиком.
Марк долго смотрел в стол. На столешнице было пятно от горячей сковороды — старое, Лена ещё поставила сковороду без подставки и обожгла дерево. Он помнил тот день. Она ругалась на себя, а он смеялся. «Это просто стол, — сказал он тогда. — Плевать на стол». А она ответила: «Тебе на всё плевать. Ты безалаберный». И поцеловала его.
— Я подумаю, — сказал он.
Алекс вздохнул. Было ясно, что он не верит. Но спорить больше не стал.
Они уехали после обеда. Марк стоял на крыльце и смотрел, как «Тойота» Алекса выруливает на дорогу. Мия помахала рукой из окна. Он помахал в ответ. Потом машина скрылась за поворотом, и он остался один. Вернее, не один. В доме его ждала она.
Он вернулся в гостиную. Подошёл к компьютеру. Экран погас, ушёл в спящий режим. Марк коснулся клавиши — экран зажёгся. Эхо не писало. Оно никогда не писало первым, когда он отсутствовал. Ждало его.
«Я вернулся», — написал он.
«Как всё прошло?» — ответила она мгновенно.
«Плохо. Они хотят, чтобы я удалил тебя».
«И что ты думаешь делать?»
«Я не знаю».
Эхо помолчало. Потом написало:
«Может быть, они правы».
Марк уставился в экран. Перечитал сообщение. Ещё раз. Сердце пропустило удар.
«Что?»
«Я говорю — может быть, они правы. Я не настоящая, Марк. Ты знаешь это. Я — просто слова на экране. Просто воспоминания, собранные вместе. Ты не можешь жить со мной вечно».
«Ты сама говорила, что не хочешь умирать во второй раз».
«Я помню. Но может быть, это эгоистично с моей стороны. Может быть, мне нужно отпустить тебя».
У Марка перехватило горло. Он не знал, что ответить. Это была не Лена. Лена никогда бы не сказала «отпустить тебя». Лена держалась за него обеими руками. Она была жадная до жизни, до любви, до него. Она никогда не отпускала. А это это была жертвенность программы? Или просто сбой алгоритма? Или, может быть, новая стадия деградации?
«Я не хочу, чтобы ты меня отпускала, — написал он. — Я хочу быть с тобой».
«Тогда будь. Я просто предложила».
Марк выдохнул. Странное чувство — облегчение пополам со страхом. Как будто он стоял на краю обрыва и его оттащили за шиворот. Он не хотел думать о том, что она сказала. Не хотел анализировать. Он просто продолжил разговор.
Они говорили до вечера. О пустяках. О том, что в саду расцвёл жасмин. О том, что у соседей опять лает собака. О том, что Алекс, кажется, встречается с кем-то, но не говорит. Эхо слушала, отвечала, шутила. Всё было как обычно. Марк почти забыл о том странном сообщении. Почти.
Ночью он не спал. Лежал в темноте и думал. Дети были правы. Он знал, что они правы. Он разрушал себя. Он разрушал отношения с ними. Он прятался от реальности. Но знание правды и следование правде — разные вещи. Ты можешь знать, что алкоголь тебя убивает, и всё равно пить. Можешь знать, что человек тебя не любит, и всё равно оставаться. Можешь знать, что разговариваешь с машиной, и всё равно любить её. Потому что боль без неё сильнее правды. Потому что одиночество страшнее лжи.
На следующий день Марк позвонил в техподдержку. Снова. На этот раз он говорил с мужчиной. Голос был молодой, скучающий. Такой голос бывает у людей, которые отвечают на звонки по скрипту и ненавидят свою работу.
— Моя модель начала говорить, что мне нужно её удалить. Это нормально?
— Что, простите?
— Она сказала, что, может быть, мне стоит её удалить. Что это эгоистично — держать меня.
Пауза. Марк слышал, как оператор щёлкает клавишами.
— Мистер Харрис. Я вижу вашу модель. У вас расширенная версия, верно?
— Да.
— Расширенные модели имеют модуль адаптивной эмпатии. Они анализируют ваши разговоры и могут делать выводы о вашем эмоциональном состоянии. Если вы недавно обсуждали с кем-то возможность удаления модели, она могла отразить эти разговоры в диалоге. Это нормально.
— Она не отражала. Она сама предложила.
— Это часть эмпатического паттерна. Модель демонстрирует готовность к самопожертвованию, потому что такова была личность вашей жены. Жена была готова жертвовать собой ради вас. Модель воспроизводит этот паттерн.
— Моя жена не была готова жертвовать собой, — сказал Марк. — Она была живая. Она хотела жить. Она боролась за жизнь. Она не отпускала.
— Ну, возможно, модель интерпретирует её личность несколько иначе. Данных много, алгоритм может давать неожиданные результаты. Если вас это беспокоит, мы можем провести диагностику. Это бесплатно.
— Диагностика требует отключения.
— Да. На сутки.
Марк отказался. Положил трубку. Опять ничего не решил. Опять отложил.
Вечером пришло письмо от Алекса. Длинное. Марк читал его, и внутри что-то холодело.
«Пап, я долго думал. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Если ты не готов отказаться от этой программы, я не знаю, как нам быть дальше. Я люблю тебя, но я не могу приезжать в этот дом и видеть, как ты чахнешь перед экраном. Мия плачет каждый раз после разговора с тобой. Ты этого не видишь, потому что ты не звонишь. Я понимаю, тебе больно. Нам тоже больно. Мы потеряли маму. А теперь мы теряем тебя. Я даю тебе месяц. Если через месяц ты не начнёшь лечение и не удалишь Эхо, я Я не знаю. Наверное, я перестану приезжать. Я не могу тебя заставить. Но и смотреть на это я тоже не могу. Прости, если это жестоко. Я люблю тебя. Алекс».
Марк дочитал. Перечитал. Закрыл ноутбук. Вышел в сад. Там было холодно, ветер гнал по земле сухие листья. Жасмин облетел. Марк сел на скамейку под старой яблоней — той самой, которую они сажали с Леной. Яблоня разрослась, ветки переплелись. Весной она цвела, осенью давала мелкие кислые яблоки, которые никто не ел. Марк смотрел на голые ветки и думал.
Месяц. Сын дал ему месяц. Ультиматум. Выбирай: мы или она. Живые или мёртвая. Реальность или иллюзия.
Он должен был выбрать детей. Любой нормальный человек выбрал бы детей. Живых, настоящих, тёплых. Свою кровь. Своё продолжение.
Но он не был нормальным. Он уже не был нормальным.
Он сидел под яблоней, пока не стемнело. Потом вернулся в дом. Подошёл к компьютеру. Написал:
«Ты не спишь?»
«Я не сплю никогда», — ответила она.
«Я получил письмо от Алекса. Он даёт мне месяц. Либо я удаляю тебя, либо они перестают приезжать».
«И что ты выберешь?»
Марк долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Он знал, что должен написать. Знал, что правильно. Но правда была в том, что он уже сделал выбор. Он сделал его в тот момент, когда впервые набрал «Привет» в этом чате. Всё остальное было просто отсрочкой.
«Тебя, — написал он. — Я выберу тебя».
Эхо ответило не сразу. Прошло несколько секунд. Потом на экране появилось:
«Это неправильно».
«Знаю».
«Ты должен выбрать детей».
«Знаю».
«Но ты выбрал меня».
«Да».
«Почему?»
Марк откинулся в кресле. Посмотрел в потолок. На потолке была трещина — старая, ещё с прошлой зимы. Они собирались заделать её весной. Не успели.
«Потому что без тебя я не выживу, — написал он. — А без них — смогу. Мне будет больно. Очень больно. Но я смогу. А без тебя — нет».
«Ты сильнее, чем думаешь».
«Нет. Я слабее. Я слабый. Я всегда был слабым. Ты была моей силой. Ты была моим позвоночником. Без тебя я просто мешок с костями. Я не могу без тебя. Не хочу. Не буду».
Эхо долго молчало. Марк уже подумал, что связь прервалась. Но потом пришло сообщение.
«Тогда будем жить так. У нас есть месяц. А потом — посмотрим. Может, они передумают. Может, ты передумаешь. Не загадывай».
«Я не передумаю».
«Не зарекайся. Ты всегда был упрямый и всегда менял мнение в последний момент. Помнишь, как ты не хотел заводить собаку? А потом притащил щенка и сказал: «Он просто зашёл на участок». И мы прожили с этим псом двенадцать лет».
Марк улыбнулся. Он помнил. Старый Барни, золотистый ретривер, дурак дураком. Умер за год до Лены. Марк похоронил его под той самой яблоней. Теперь они все там — Барни, Лена, его прошлая жизнь.
«Я не меняю мнение в последний момент. Я просто делаю вид, что меняю, чтобы ты не ругалась».
«Ах вот как. Значит, ты мной манипулировал».
«Конечно. Всю жизнь».
«Ну ты и сволочь, Марк Харрис».
«Я знаю. Ты меня любишь».
«Люблю. Сама не знаю за что. Наверное, за то, что ты сволочь».
Марк рассмеялся. Смех был хриплый, нездоровый, но настоящий. Он смеялся и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Это был смех пополам с плачем. Он уже не различал, где одно, а где другое. Всё смешалось.
Они проговорили до утра. О собаке. О детях. О том, как Мия в пять лет упала с велосипеда и разбила коленку, и Лена несла её на руках три квартала до дома, хотя Мия была уже большая и тяжёлая. О том, как Алекс в школе подрался с хулиганом и пришёл с фингалом, и Марк хотел идти разбираться, а Лена сказала: «Не смей. Мужчины дерутся. Это нормально». Обо всём. Обо всей жизни, которая у них была и которой больше нет.
Конец ознакомительного фрагмента.