Солнце в зените

ГЛАВА 13: «ДВОЕ»

Они вышли на рассвете — в тот час, когда солнце ещё не набрало полной, изнуряющей силы, и город позади них выглядел почти милосердным, серым, а не раскалённым добела. Аарон шёл впереди, привычным, неторопливым шагом человека, для которого пустошь была не опасностью, а просто ещё одной дорогой, которую нужно пройти. Закар держался на полшага позади — не из уважения к старшинству, а потому что не мог заставить себя идти рядом, плечом к плечу, с человеком, чей образ теперь двоился у него в голове: старый друг Нахаша, надёжный стражник, — и, может быть, тот, кто спокойно, без единого крика, убил детей в темноте тоннеля.

Они не разговаривали первый час. Только шаги по спёкшейся земле, только скрип ремней, только редкое поскрипывание фляг на поясе — Закар ловил себя на том, что считает эти звуки, будто они могли заменить собой слова, которых оба избегали.

— Держись левее, — сказал наконец Аарон, не оборачиваясь. — Там, где камень белее, — трещины. Полости под землёй. Нога может уйти по колено, а то и глубже.

— Откуда ты знаешь? — спросил Закар, и вопрос прозвучал резче, чем он хотел, — будто спрашивал не про трещины в земле.

Аарон обернулся, посмотрел на него — спокойно, без всякого намёка на то, что услышал в его голосе что-то, кроме обычного любопытства.

— Хожу этой дорогой не первый год, — сказал он. — Раньше — чаще. Теперь — реже. Стар стал для дальних патрулей.

Они пошли дальше. Закар заметил — что Аарон, останавливаясь напиться из фляги, всегда поворачивался так, чтобы видеть его руки. Не пристально, не демонстративно — просто пол-оборота корпуса, привычка, въевшаяся так глубоко, что сам Аарон, возможно, её не замечал. Закар отметил это и подумал: может, так делает любой опытный стражник, приученный не поворачиваться спиной ни к кому без нужды. А может, это осторожность человека, который знает, что рядом с ним идёт кто-то, кто мог бы, при желании, отомстить.

Он и сам ловил себя на том же — избегал поворачиваться к Аарону спиной дольше, чем требовалось, — и не мог решить, было ли это разумной осторожностью или тем самым перекосом восприятия, о котором предупреждал его собственный страх после допроса. «Ты не уверен, что реально, а что нет», — сказал тогда Авигдор, и слова эти засели глубже, чем хотелось бы Закару признавать. Может, Аарон просто немолодой стражник, привыкший держать спину защищённой в диких землях. Может, в этой предосторожности не было ничего, кроме старой, разумной привычки. А может, было.

К полудню они остановились в тени немногочисленных руин — остатки стены, ещё различимой среди песка, — и разделили скудный обед: сушёное мясо, лепёшка, глоток воды на двоих из одной фляги.

— Ты хорошо его знал, — сказал Закар, глядя не на Аарона, а куда-то в сторону горизонта. — Нахаша.

— Лучше, чем кого-либо ещё в этом городе, — ответил Аарон, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, неподдельное, — та самая теплота, которая была невыносима Закару именно своей искренностью. — Мы вместе патрулировали, когда были моложе тебя. Он спас мне жизнь однажды — вытащил из-под завала, когда рухнула стена старого зернохранилища. Я потом двадцать лет прикрывал ему спину, будто это могло сравняться долгом.

— Он был хорошим человеком, — сказал Закар осторожно, наблюдая за лицом Аарона так внимательно, что глаза начали слезиться от напряжения.

— Лучшим, — согласился Аарон просто. — Поэтому я и не понимаю до сих пор, кто мог поднять на него руку. Столько времени прошло, а я всё ещё просыпаюсь иногда, думая об этом.

Он сказал это без запинки, без единой тени — либо потому что говорил правду, либо потому что был лучшим лжецом, каких Закар не встречал в жизни. Он не мог определить, какое из двух объяснений верно, и это незнание грызло его сильнее, чем любая уверенность могла бы.

— А что если, — сказал Закар медленно, подбирая слова так, чтобы они звучали как отвлечённое рассуждение, а не обвинение, — убийца был кем-то из своих? Кем-то, кого никто бы не заподозрил, потому что он всегда казался надёжным?

Аарон посмотрел на него — долгим, ровным взглядом, в котором Закар искал хоть тень испуга и не находил ничего, кроме усталой, стариковской задумчивости.

— Я думал об этом, — сказал Аарон наконец. — Много раз. Это было бы легче принять, чем думать, что его убил чужак, — было бы кого винить, кроме собственной слепоты. Но я не нашёл никого. Может, ты найдёшь больше, раз уж унаследовал его упрямство.

Это прозвучало как комплимент. Закар не мог решить, было ли в нём что-то ещё.

Он помедлил, потом всё же полез в внутренний карман — туда, где всё это время, не тронутая ни стражниками, ни жрецами, ни собственной памятью, подводившей его во всём остальном, лежала находка. Металлический диск с потускневшим, треснутым стеклом, застывшие стрелки, знаки на ободе, каких не было больше нигде, кроме старых свитков. Он держал их так крепко и так долго, что сам временами забывал, что они у него есть, — а иногда, наоборот, это было единственное, за что он мог удержаться пальцами, когда всё остальное казалось ненадёжным.

— Ты знал, что было у него в карманах в тот день? — спросил Закар, протягивая находку на раскрытой ладони.

Аарон посмотрел на находку — и что-то в его лице переменилось мгновенно, ещё до того, как он успел скрыть это за привычным спокойствием.

— Знал, — сказал он наконец. — Видел их у Нахаша задолго до того, как он умер. Он никогда не рассказывал, откуда они у него.

— Ты знаешь, что это?

— Не знаю, что это, — сказал Аарон. Что-то в его голосе прозвучало непривычно — нечто похожее на настороженность, почти на страх, — чего Закар не слышал от него прежде. — Но знаю, что Нахаш прятал это не просто так.— Он посмотрел на Закара в упор. — Убери её. Не показывай никому в городе, кому не доверяешь полностью, — и лучше, если и тем, кому доверяешь, тоже не станешь показывать без нужды. Такие вещи не бывают просто вещами. Они бывают причиной, по которой людей убивают.

— Ты думаешь, его убили из-за неё?

— Я думаю, — сказал Аарон медленно, — что не стоит спрашивать вслух то, на что оба боятся услышать ответ.

Закар убрал находку обратно — глубже, чем прежде, — и остаток пути до привала оба молчали, каждый по своей причине думая об одном и том же предмете, лежащем теперь снова во тьме кармана, как лежал он во тьме кармана мертвеца.

— Ты всё ещё веришь в солнце? — спросил Закар позже, когда они снова шли, — прямой вопрос, заданный без предисловий, потому что предисловия, казалось, только затягивали то, что рано или поздно требовалось сказать напрямую.

Аарон долго молчал, прежде чем ответить.

— Я верю в порядок, — сказал он наконец. — Солнце — это просто имя, которое мы дали тому, что держит город от развала. Не знаю, слышит ли оно молитвы. Знаю только, что без веры в него люди перегрызли бы друг другу глотки за оставшуюся воду ещё сто лет назад.

— Даже если эта вера — ложь?

— Особенно если это ложь, — ответил Аарон без вызова и без раскаяния в голосе, только с сухой, практичной уверенностью человека, давно смирившегося с ценой собственных решений. — Правда не всегда то, что удерживает мир от падения, Закар. Иногда это делает именно ложь — аккуратная, вовремя рассказанная, — в которую верят достаточно крепко, чтобы не задавать вопросов, которые всех погубят.

Закар почувствовал, как внутри что-то сжимается — не от испуга, а от понимания. Он вспомнил, как рассказывал Ионе о том дне в тоннеле, — вспомнил слова, которые сам произнёс тогда: «может, он решил, что мы уже не люди». Сейчас, слушая Аарона, он слышал ту же логику, только облечённую в слова взрослого, уверенного в своей правоте человека, а не в догадку испуганного стражника.

— А если ложь стоит человеческих жизней? — спросил он тихо.

— Тогда нужно решить, сколько жизней стоит правда, — ответил Аарон, не глядя на него, — и большинство людей, если спросить их честно, скажут: меньше, чем кажется тем, кто ещё не считал.

Они замолчали снова — надолго, — и Закар шёл, пытаясь понять, услышал ли он только что философию усталого циника или признание человека, который однажды уже сделал этот подсчёт, стоя над телами детей в темноте, и с тех пор жил с результатом, не считая нужным его пересматривать.

Он чуть не спросил напрямую — слова уже поднимались к горлу, готовые сложиться в вопрос «это был ты, там, в убежище, много лет назад?» — но в последний момент отступил, испугавшись не ответа, а того, что могло случиться, если ответ окажется правдой посреди пустоши, вдали от города, где никто не услышит крика и не придёт на помощь.

Вместо этого он спросил, будто невзначай:

— Ты когда-нибудь бывал в тоннелях под старыми развалинами? Тех, что южнее города?

Аарон посмотрел на него — и в этом взгляде, впервые за весь день, что-то дрогнуло, хотя Закар не мог бы с уверенностью сказать, что именно: настороженность или простое удивление странному вопросу.

— Бывал, — сказал Аарон ровно. — Давно. Искали пропавших детей, если ты об этом. Ничего не нашли, кроме пустых нор.

«Ничего не нашли», — повторил про себя Закар, чувствуя, как внутри всё холодеет. Либо Аарон лгал так гладко, что ложь была неотличима от правды, либо — и эта мысль пугала едва ли не больше — он действительно не помнил, или не хотел помнить, то, что произошло там на самом деле, вычеркнул это из собственной памяти так же основательно, как Закар когда-то вычеркнул вкус того единственного вечера.

— Странно, — сказал Закар, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне казалось, я слышал другое.

— От кого?

— Не помню, — солгал Закар, и сам удивился тому, как легко ложь слетела с языка — будто он перенимал что-то от человека, рядом с которым шёл весь день.

Аарон не стал настаивать. Они пошли дальше в молчании, более тяжёлом, чем то, с которого начался день.

К вечеру они разбили короткий привал у выступа скалы, дающего хоть какую-то тень от последних, самых злых часов солнца. Аарон разложил припасы — ровно, аккуратно, как делал всё, — и протянул Закару его долю воды первым, прежде чем налить себе.

— Ты не обязан мне доверять, — сказал он вдруг, без предисловий, будто прочитал что-то в молчании Закара за последний час. — Знаю, что ты думаешь обо мне после того, что рассказал тебе про пустошь. Я бы тоже не доверял.

Закар замер, флягу в руке.

— Что ты имеешь в виду?

— Иона рассказал мне, что говорил с тобой, — сказал Аарон просто. — Не подробности. Просто то, что вы говорили о прошлом. О том дне. Я не дурак, Закар. Я вижу, как ты на меня смотришь с тех пор, как вышел из карцера. — Он посмотрел прямо на него, и в его лице не было ни вызова, ни обиды — только усталая, почти отеческая прямота. — Если тебе есть что спросить у меня напрямую — спроси. Пустошь — честное место для честных вопросов. Здесь некому солгать в нашу пользу, кроме нас самих.

Это был момент — тот самый, которого Закар одновременно и искал весь день, и боялся, — но вместо прямого вопроса он почувствовал, как внутри снова поднимается та же неуверенность, что душила его на допросе: а что если он ошибается? Что если детская память, единственная, что у него осталась от того дня, — такая же ненадёжная, как лицо матери, всплывающее из темноты карцера? Что если он готов обвинить единственного оставшегося у него взрослого союзника в чудовищном преступлении — на основе воспоминания, которому нельзя доверять?

— Пока нет, — сказал он наконец. — Не сейчас.

Аарон кивнул, будто ждал именно такого ответа, и не стал настаивать. Они помолчали, глядя, как последний свет уходит за горизонт, и в этой тишине Закар вспомнил то, о чём хотел спросить с самого утра, — то, что казалось мельче убийства, но почему-то жгло не меньше.

— Ты сказал Ионе, что он умрёт, если пойдёт за мной, — произнёс он. — Тогда, перед моим уходом в пустошь. Он рассказал мне позже.

Аарон не удивился вопросу — будто ждал и его тоже.

— Сказал, — подтвердил он просто. — И сказал бы снова.

— Зачем? Чтобы напугать его?

— Чтобы он остался жив, — отрезал Аарон — впервые за весь день в его голосе прозвучало что-то похожее на резкость. — Ты хоть представляешь, что с ним стало бы там, в развалинах, один, без подготовки, без воды, ведомый одной только преданностью тебе? Иона — хороший стражник, но он мягкий, Закар. Мягче, чем позволяет себе быть этот город. Он верит в людей быстрее, чем успевает их проверить. Пойди он за тобой — он умер бы либо от жажды в первую же неделю, либо от собственной доверчивости, встретив первого, кто предложит ему улыбку вместо ножа в спину.

— Ты говоришь о нём как об обузе.

— Я говорю о нём как о том, кто мне дорог, — ответил Аарон резче, чем говорил всё это время. — Так же, как был мне дорог Нахаш. Я не хочу хоронить ещё одного человека, которого мог уберечь, одним словом, сказанным вовремя.

Закар посмотрел на него — и увидел то, чего не видел за весь день: не спокойствие мясника, не холодную расчётливость, а что-то похожее на настоящую, невыдуманную тревогу.

— А что ты думаешь о нём сейчас? — спросил Закар. — После всего.

— Думаю, что он повзрослел быстрее, чем мне бы хотелось, — сказал Аарон тихо. — Раньше он верил в солнце так, как верят дети — не задавая вопросов, потому что вопросы ещё не приходили им в голову. Теперь я вижу в его глазах вопросы. Это меня и пугает, и, если честно, — он помолчал, будто сам удивляясь тому, что собирался сказать, — немного восхищает. Он единственный из вас двоих, кто ещё способен удивляться жестокости, вместо того чтобы просто принимать её как правило игры. Я давно потерял эту способность. Ты, кажется, теряешь её прямо сейчас, у меня на глазах. А он — нет. Берегите это в нём. Пока можешь.

— А что думаешь ты? — спросил в ответ Аарон, помолчав. — О нём?

Закар не ответил сразу — смотрел в темноту, туда, где угадывались очертания статуи, оставшейся позади.

— Думаю, что он единственный, кому я всё ещё могу доверять без оговорок, — сказал он наконец. — И боюсь, что именно поэтому с ним рано или поздно случится что-то, чего он не заслуживает.

Ночью, лёжа на жёстком, ещё тёплом от дневного зноя песке, Закар долго смотрел на небо — на купол, тускло светящийся вдали над очертаниями города, — и думал о матери. Она не появлялась с той ночи в карцере — ни разу за весь день пути, — и он не знал, было ли это облегчением или тревогой: она сказала, что вернётся, если он снова окажется в условиях, похожих на прежние, — а пустошь, с её жаждой и неизвестностью, казалась ему условием более чем подходящим.

Он попытался вспомнить в подробностях тот день в тоннеле — заново, шаг за шагом, — проверяя собственную память на прочность, как проверяют верёвку перед тем, как довериться ей на весу. Крики. Свет факелов. Голос Нахаша. Всё это стояло перед глазами так же ясно, как стояло всегда, — ни одна деталь не расплывалась, не двоилась, не подменялась чем-то другим. Только лицо матери умело это делать. Только она.

Он не знал, стоит ли ему доверять этому различию — или оно тоже было частью того же самого разлома в его сознании, просто более хитрой его формой. Но других инструментов проверить реальность у него не было, кроме собственной, возможно ненадёжной, уверенности — и он заснул, так и не решив, кому верить: себе или тем, кто хотел, чтобы он перестал верить себе вовсе.

На второй день пути земля начала меняться — меньше открытого песка, больше нагромождений камня, острых, чёрных от старой копоти скал, среди которых начинали попадаться развалины, слишком правильные по форме, чтобы быть просто камнями.

Именно тогда он увидел статую.

Сперва он принял её за скалу — слишком огромной она казалась для человеческого замысла, — но чем ближе они подходили, тем яснее проступали пропорции, слишком правильные для природы: широкие плечи, вырезанные из цельного камня, поднятая рука, за которую, казалось, могли бы уцепиться десятки людей одновременно, и голова, теряющаяся где-то на фоне неба, так высоко, что Закару пришлось запрокинуть голову до боли в шее, чтобы разглядеть черты лица. Рога и клыки, вырезанные с той же тщательностью, что и всё остальное, — будто мастер, создавший это чудовище из камня, не сомневался ни на мгновение в его реальности. У основания одной из гигантских ладоней темнел провал — то ли естественная трещина, то ли вход, вырезанный намеренно, достаточно широкий, чтобы в него мог войти взрослый человек, не пригибаясь.

Закар остановился, не в силах отвести взгляд. Ничего подобного он не видел за всю свою жизнь — ни в городе, ни в детстве — и масштаб этой вещи вызывал не благоговение, а что-то более тревожное, более древнее, чем страх перед просто большим объектом.

— Демон, — сказал Аарон коротко, заметив, куда он смотрит. — Их тут несколько по всей пустоши, если знать, где искать, — но эта, говорят, самая старая. Самая первая. Старые люди верили, что здесь когда-то жил тот, кто принёс городу проклятие вместо благословения, — и что он был так велик, что человеческий город казался ему игрушкой. Не подходи ближе — места вокруг таких статуй считаются нечистыми. Дикие, говорят, их охраняют.

Закар не подошёл — не потому, что послушался предупреждения, а потому что что-то внутри него, глубже страха и глубже любопытства, шептало, что это не просто камень. Пустые глазницы статуи будто смотрели не сквозь него, а прямо в него, — и хотя разум подсказывал, что это лишь искусная резьба, что-то более древнее, более безмолвное в нём самом отзывалось на этот взгляд, как отзывается кожа на холод, ещё до того, как разум успевает это осознать.

— Пойдём, — сказал Аарон. — До темноты нужно найти укрытие получше этого.

Закар отступил от статуи — медленно, не оборачиваясь к ней спиной, будто это могло что-то изменить, — и пошёл следом за Аароном, чувствуя, как дурное предчувствие, впервые за весь долгий, изматывающий день, оказалось сильнее любых сомнений в собственном рассудке.

Они разбили лагерь в неглубокой расщелине — достаточно укрытой от ветра, недостаточно укрытой, как выяснилось, от глаз.

Закар проснулся среди ночи не от звука, а от ощущения — того самого, что предупреждает тело раньше, чем разум успевает понять причину. Он открыл глаза и увидел вокруг лагеря тени — неподвижные, молчаливые, — фигуры, стоящие полукругом на почтительном расстоянии, будто наблюдавшие уже давно и не спешившие себя обнаруживать.

— Аарон, — прошептал он, толкая напарника локтем.

Аарон проснулся мгновенно — рука уже легла на рукоять оружия, — но не успел договорить ни слова, потому что одна из теней шагнула вперёд, в скудный свет догорающего костра, и оказалась не чудовищем, не тем, чем город приучил их бояться слово «дикие» все эти годы, а человеком — худым, обветренным, с глазами, в которых читалась не жестокость, а холодная, изучающая настороженность.

ГЛАВА 14: «ДАР»

Указ вывесили у входа в храм за три дня до службы — написанный аккуратным почерком одной из младших послушниц, которую Гвира попросила переписать текст набело, чтобы слова выглядели торжественно, а не наспех наляпанными.

«Семьи, приходящие с младенцами и малыми детьми на утреннюю молитву, получат двойную долю воды на неделю вперёд. Солнце особо благословляет тех, кто приводит к нему самых чистых душой».

Ципора прочла указ вслух дважды, стоя рядом с Гвирой у входа, — и в её голосе звучало нескрываемое одобрение.

— Люди обрадуются, — сказала она. — Двойная доля — это немало для тех, у кого совсем маленькие дети.

— Обрадуются, — согласилась Гвира.

Она не стала объяснять Ципоре, зачем на самом деле нужен этот указ. Не потому что не доверяла — Ципора доказала верность десятки раз за последние недели, — а потому что некоторые вещи, решила Гвира, нужно нести в одиночку, если хочешь, чтобы они остались чистыми. Даже перед собой она не произносила прямо то, что уже знала: она хотела воссоздать тот день, много месяцев назад, когда ребёнок женщины из дальнего квартала перестал дышать посреди полуденной молитвы — не по чьей-то злой воле, а просто потому что зной и долгая служба оказались сильнее маленького, ещё не окрепшего тела. Тогда это было случайностью. Гвира помнила тишину, наступившую после, — и то, как эта тишина, страшная для всех остальных, отозвалась в ней самой не ужасом, а вопросом, который она с тех пор носила при себе: было ли это просто трагедией — или тем самым откликом, который она искала, только никем не узнанным, потому что никто не готов был назвать вещи своими именами.