Солнце в зените

Она хотела узнать точно. А узнать точно можно было только одним способом.

Утро службы выдалось особенно ясным — ни облачка, ни дымки над городом, — солнце с самого рассвета обещало тот вид зноя, что даже привычные к жаре старики предпочитали пережидать в тени. Гвира восприняла эту ясность как знак — не потому что верила в знаки в старом, детском смысле, а потому что решила, что если сегодня, значит, сегодня.

Семей с младенцами пришло больше обычного — слух об указе разошёлся быстро, и матери, отцы, бабушки вели или несли детей к храму с той робкой надеждой, с какой ведут ребёнка на праздник, а не на испытание. Гвира стояла у входа, встречая их лично, — жест, который сам по себе казался милостью, — и вглядывалась в каждого младенца по очереди, будто выбирала не случайно, а взвешенно, хотя настоящий критерий её выбора не смог бы, наверное, объяснить и она сама.

Она остановилась на девочке — месяцев шести, не больше, — спящей на руках у молодой матери, худой женщины с потрескавшимися от солнца губами.

— Дай мне подержать её во время службы, — сказала Гвира, протягивая руки с той теплотой, что давно научилась изображать безукоризненно. — Это честь — нести самого младшего к алтарю. Солнце особо отмечает тех, кто протягивает дитя первым.

Женщина замялась — на миг, не больше, — потом, польщённая и напуганная одновременно, передала ребёнка. Девочка не проснулась, только тихо вздохнула во сне, устраиваясь на чужих, непривычных руках.

Служба началась как обычно — молитвы, гул голосов, запах пота и раскалённого камня, — но ближе к середине, когда солнце поднялось в самую высокую, самую немилосердную точку, Гвира вышла вперёд, к алтарю, держа спящую девочку на вытянутых руках, и толпа затихла, почувствовав, что происходит что-то, выходящее за пределы привычного порядка.

— Сегодня, — сказала Гвира громко, так, чтобы услышали даже в задних рядах, — солнце получит дар от самой чистой из нас. Той, что ещё не знает лжи, не знает греха, не знает даже собственного имени в полной мере. Чище этого дара мы не можем предложить.

Она положила девочку на чёрный, гладкий камень алтаря — осторожно, почти нежно, — туда, где желобки по краям блестели от многолетних капель, впитавшихся в самую породу камня. Девочка проснулась от смены тепла — от прохлады рук на раскалённый камень — и захныкала, но её плач потонул в гуле молитвы, которую Гвира тут же начала громко читать нараспев, увлекая за собой голоса всей общины.

Солнце било прямо на маленькое тело, не находя тени — Гвира заранее выбрала именно тот час, когда алтарь не закрывала ни одна тень от стен, — и минуты потянулись, каждая длиннее предыдущей, каждая ближе к тому пределу, который взрослое тело выдерживает, а детское — нет.

Тамар протиснулась через толпу, когда плач ребёнка сменился хриплым, задыхающимся всхлипом, — не тем звуком, что издают от испуга, а тем, что вырывается из тела, теряющего силы бороться.

— Гвира! — крикнула она, перекрывая молитву. — Хватит! Ты убьёшь её!

Она бросилась к алтарю, протянула руки, чтобы забрать девочку, — но Гвира перехватила её запястья с неожиданной, отработанной твёрдостью.

— Не мешай службе, — сказала она тихо, только для Тамар, хотя вся община уже смотрела на них двоих. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь! — Тамар вырвала руку, снова потянулась к ребёнку, но между ней и алтарём уже встали двое служителей — те самые, кого Ципора тихо расставила заранее, — и оттеснили её на шаг назад.

— Отпустите её! — закричала Тамар, теперь уже не только Гвире, но и всем собравшимся. — Посмотрите, что она делает! Это не дар, это убийство ребёнка на глазах у вас всех!

По толпе прошёл ропот — но не тот, на который рассчитывала Тамар. Часть людей, привыкших верить обещанному указу, восприняли её крик как кощунство, как попытку сорвать святое подношение, — и голоса, вместо того чтобы поддержать её, зашикали, требуя тишины, требуя не мешать молитве.

— Она отдаёт дитя солнцу, — сказала одна из женщин рядом с Тамар, крепко держа собственного ребёнка за руку. — Разве не за этим мы все сюда пришли?

Гвира воспользовалась паузой — повернулась к толпе, раскинула руки, будто обнимая всех разом.

— Она боится, — сказала Гвира о Тамар, и в её голосе звучало не осуждение, а нечто похожее на сострадание, отработанное так же безукоризненно, как всё остальное. — Страх — это то, что мешает нам отдавать честно. Но подумайте — сколько раз мы отдавали солнцу пот, который всё равно бы высох, слёзы, что всё равно бы пролились напрасно? Сегодня мы отдаём то, что по-настоящему дорого нам, — и только поэтому солнце наконец ответит достатком, дождём, урожаем, которого мы все так ждём. Только так мы будем жить не в страхе перед завтрашним днём, а в достатке, заслуженном честной жертвой.

По толпе прошёл новый гул — на этот раз ближе к согласию, чем к протесту. Слишком много было тех, кто устал бояться завтрашнего дня, слишком заманчиво звучало обещание достатка, чтобы отмахнуться от него ради одного детского плача, который уже почти стих.

Тамар предприняла последнюю попытку — рванулась мимо служителей, оттолкнув одного плечом, — и на секунду её пальцы коснулись раскалённой кожи ребёнка, коснулись края алтаря, — но было уже поздно. Девочка не издавала больше ни звука. Её маленькая грудь то поднималась, то опускалась — всё реже, всё слабее, — пока не остановилась вовсе, тихо, без всякой драмы, без того, что можно было бы назвать борьбой, — просто тело, не выдержавшее того, что от него потребовали.

Тамар упала на колени перед алтарём, всё ещё держа в ладонях безжизненное, обмякшее тельце, — и в желобки, о которых столько раз упоминалось за последние главы этой истории, натекла не кровь ребёнка, а кровь самой Тамар — тонкая струйка из ссадины на ладони, оставленной краем камня, когда она пыталась удержать девочку слишком поздно.

Служба стихла окончательно. Даже те, кто минуту назад кивал словам Гвиры, теперь молчали, не зная, куда девать глаза, — и в этой тишине Гвира стояла неподвижно, глядя на маленькое тело на алтаре с тем же выражением, с каким смотрела на любую другую свою работу: не с торжеством, но и не с раскаянием, — с тем спокойным, почти научным удовлетворением человека, наконец получившего ответ на вопрос, который мучил его слишком долго.

«Это был не отклик, — подумала она, глядя на неподвижное тельце. — Значит, дело не в чистоте одной жертвы. Дело в масштабе». Мысль пришла быстро, холодно, деловито, — и где-то внутри неё, там же, за той же самой дверью, что-то содрогнулось от того, как легко эта мысль сложилась, — но дверь, как и всегда в последние месяцы, не открылась.

☼

— Ты чудовище, — сказала Тамар тихо, не поднимая глаз от тела на алтаре. Голос её был не громким — в нём не осталось сил на крик, — но каждое слово падало в наступившей тишине тяжелее, чем могло бы упасть, будь оно криком. — Я знала тебя всю жизнь. Я делила с тобой лежанку, хлеб, каждую тайну, которая у меня была. И я не узнаю тебя больше. Совсем.

Гвира долго смотрела на неё — и на мгновение, одно короткое, почти незаметное мгновение, что-то в её лице дрогнуло, будто девочка у колодца, всё ещё живущая где-то на самом дне, попыталась подать голос в последний раз.

— Мне жаль, что ты не можешь этого понять, — сказала Гвира наконец, и в этих словах не было лжи — ей действительно было жаль, только не о том, о чём думала Тамар. — Может быть, однажды поймёшь.

— Не пойму, — сказала Тамар, поднимаясь, всё ещё прижимая к себе безжизненное тельце, будто отказываясь отдать его даже сейчас, даже когда отдавать было уже некому. — Никогда.

Она пошла прочь — через расступившуюся, притихшую толпу, — не оборачиваясь, и это было, кажется, единственное, что она могла ещё сделать: унести ребёнка сама, своими руками, туда, где о нём позаботятся по-человечески, раз храм не сумел.

Гвира смотрела ей вслед, пока фигура Тамар не скрылась за поворотом коридора, — и когда та исчезла из виду, повернулась обратно к общине, всё ещё стоящей в растерянном, испуганном молчании, и подняла голос — ровный, торжественный, будто ничего из произошедшего не выбило её из привычного русла службы.

— Продолжим молитву, — сказала она. — Солнце приняло дар. Теперь наш черёд ждать его ответа.

Никто не осмелился возразить. Молитва возобновилась — тише, чем обычно, голоса дрожали там, где раньше звучали уверенно, — но она возобновилась, и это было, пожалуй, единственным доказательст