Солнце в зените
Закар стоял в центре круга, тяжело дыша, и смотрел на свои руки — костяшки разбиты, кровь стекает по пальцам, капает на песок. В глазах у него мутилось — то ли от усталости, то ли от вина, то ли от всего вместе. Но он держался.
— Кто ещё? — спросил он, обводя взглядом стражников.
Никто не вызвался.
— Тогда палка твоя, — сказал Аарон и кивком велел подать оружие.
Но в этот момент в круг вышел он.
Закар не видел таких старых людей. Ему говорили, что человеку за шестьдесят — это уже редкость. Солнце выжигало кости, люди старели быстро, мало кто доживал до пятидесяти. А этот этот выглядел так, будто ему не было и сорока. Гора. Настоящая гора. Широкий, массивный, с руками толщиной с бревно. Седая щетина, коротко стриженные волосы, глубокие морщины вокруг глаз. Он двигался тяжело, но уверенно — каждый шаг отдавался в земле.
— Пусти-ка, парень, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной телеги.
Закар хотел возразить, но Аарон перебил:
— Это Ноах. Хозяин ферм. Он служил с Нахашем. Имеет право.
Ноах кивнул, потянулся, разминая шею. Он не снял рубаху — толстую, кожаную, из грубых шкур. Закар вдруг подумал, что с такой одеждой человек должен задыхаться от жары. Но Ноах, кажется, не замечал.
— Начнём? — спросил он и шагнул вперёд.
Закар не успел отреагировать. Удар пришёлся в плечо — словно кувалдой по мясу. Он отлетел к стене, ударился затылком, сполз на пол. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли оранжевые круги.
Но он встал.
Второй удар — в корпус. Закар согнулся, выплёвывая воздух, но не упал. Уцепился за край стола, поднялся.
— Крепкий, — услышал он голос Ноаха, полный одобрения. — Ты первый, кто поднялся после моего удара.
Третий удар не пришёлся. Закар нырнул под руку, пропустил её над собой, ударил в ответ — в бок, в рёбра. Ноах крякнул, но даже не покачнулся. Схватил Закара за шиворот, приподнял, занёс кулак.
И вдруг опустил.
— Хватит, — сказал он. — Доказал.
Один из стражников подал ему кружку. Ноах отпил, крякнул, вытер рот тыльной стороной ладони. Оттолкнул Закара — тот упал на колени, хватая ртом воздух. Кровь текла из разбитой губы, смешиваясь с потом и пылью. Но он улыбался — потому что понял: старик не добил. Потому что уважал.
Аарон протянул ему палку. Закар взял, почувствовал в руке тепло, знакомое с детства. Оружие, которое носилось на поясе, которое било током, которое было единственной защитой между жизнью и смертью. Теперь оно его.
— Пейте, — сказал Ноах, поднимая кружку, и все облегчённо засмеялись, зашумели, отводя взгляды от разбитых лиц, от крови на песке.
Вино лилось в кружки, кружки осушалось, и гул голосов становился всё громче, всё пьянее. Кто-то затянул песню — старую, стражницкую, про солнце и прощальный бой. Закар сидел в углу, прислонившись к стене, и смотрел на палку, лежащую на коленях.
Ноах нашёл его позже, когда гости начали расходиться. Сел рядом, тяжело дыша — не от усталости, скорее привычка такая.
— Ты молодец, парень, — сказал он. — Нахаш гордился бы тобой.
— Он не верил в гордость, — ответил Закар. — Говорил, что это обуза.
— Правильно говорил. — Ноах помолчал. — Я видел его незадолго до смерти. Заходил на ферму. Спрашивал, не замечал ли я чего странного. Говорил, что расследует одно дело.
— Какое?
— Не сказал. Сказал, что не уверен. Сказал, хочет проверить сам. Сказал: «Если я прав, то это перевернёт всё».
Ноах отпил из кружки, вытер рот рукавом.
— А потом его нашли мёртвым.
— Вы думаете, он что-то нашёл?
— Думаю, он нашёл то, за что его убили, — Ноах посмотрел Закару прямо в глаза. — Он говорил про трущобы. Про заброшенные части города. Говорил, что туда нужно сходить, проверить один слух.
— Какой слух?
— Не знаю. Мне не сказал. Боялся, что я тоже под удар попаду.
Ноах поднялся, с хрустом разминая колени.
— Ты должен пойти туда, парень. Там, может, найдёшь ответы. Или найдёшь то, что убило его.
— Я пойду, — сказал Закар.
— Знаю, — Ноах кивнул. — Потому и говорю.
Он хлопнул Закара по плечу — так, что тот едва не свалился с лавки.
— Береги себя. Такие, как ты, долго не живут.
— Нахаш прожил долго.
— Нахаш был старый, злой и упрямый, — усмехнулся Ноах. — Это разные вещи.
Он ушёл, и его массивная фигура растворилась в темноте.
Закар остался сидеть, сжимая в руке палку.
Трущобы. Заброшенные части города.
ГЛАВА 3: «СЛЕД»
Закар проснулся затемно.
В казарме было тихо — только храп, только скрип половиц под чужими телами, только редкое шипение масляных ламп, которые догорали в углах, отбрасывая на стены дрожащие, маслянистые тени. Он лежал на жёсткой лежанке, смотрел в потолок, слушал биение собственного сердца. Ровное. Спокойное. Такое же, как всегда.
Иона спал рядом, свернувшись калачиком, подложив под щеку сложенную куртку. Его лицо, освещённое слабым огнём последней лампы, было безмятежным. Закару на миг стало завидно. Иона ничего не искал. Иона ничего не терял. Иона просто жил — ел, пил, нёс службу, не задавая вопросов.
Закар не мог так.
Он сел, свесил ноги с лежанки, нащупал сапоги. Натянул их, затянул ремни. В углу, в тайнике под половицей, лежали запасы. Он вытащил две лепёшки — одну, вторую, завернул в тряпицу, сунул за пазуху. Флягу с водой повесил на пояс. Оружие — палку с голубым наконечником — пристроил на привычное место, за спину. Нож — в голенище правого сапога.
Никто не проснулся. Никто не спросил, куда он собрался.
Он вышел во двор, когда первые лучи солнца только коснулись крыш. Воздух был ещё прохладным — редкая роскошь в этом городе. Через час он станет тяжёлым, горячим, как из печи. Закар глубоко вздохнул и зашагал прочь.
Он шёл туда, где кончался город. Не сразу — сначала петлял между домами, где стены ещё держались, а тряпки над головой давали тень. Потом дома стали ниже, крыши провалились, тряпки истлели, и солнце начало жечь по-настоящему.
Закар хорошо помнил эти места. Пятнадцать лет назад здесь ещё жили люди — небогатые, но не голодные. Ремесленники, торговцы, те, кто работал на элиту. Дома были целыми, на улицах не лежал песок по колено, а из труб шёл дым — кто-то готовил еду, кто-то грел воду, дети играли в «пять камней» прямо на мостовой.
Теперь трубы торчали пустыми, как высохшие ветки. Дома развалились, песок засыпал нижние этажи, и кое-где из-под него виднелись только крыши да обломки стен. Люди ушли. Кто-то умер, кто-то перебрался ближе к центру, где солнце ещё не выжгло всё до тла. Город сжимался, как старая кожа на кости. Раньше стражники патрулировали и эти кварталы. Теперь даже они сюда не заходили — не было смысла. Некого защищать, нечего охранять.
Он прошёл мимо старой пекарни, где когда-то пекли хлеб для всей округи. Теперь здание стояло пустым, окна забиты досками, дверь заперта на ржавый замок. Песок набился в щели, и кое-где из-под крыши торчали пучки сухой травы — единственная зелень, какую можно было найти в этом городе. Закар остановился на секунду, припомнил запах свежего хлеба, который раньше разносился на квартал. Сейчас здесь пахло только пылью и тленом.
Дальше — дом кожевника. Тот ещё держался, когда Закар был маленьким. Хозяин, толстый, с вечно красным лицом, торговал ремнями и подошвами для стражников. Теперь и дом, и хозяин исчезли — то ли умер, то ли ушёл, спасаясь от голода. Закар не знал. И не хотел знать.
Он шёл, и с каждым кварталом улицы становились уже, песок глубже, дома ниже. Люди попадались реже, и те, что попадались, не смотрели ему в глаза. Худые, сгорбленные, они передвигались медленно, как больные мухи. У одного из колодцев он заметил старуху. Она сидела на камне, опустив голову, и медленно, очень медленно вращала ворот. Ведро поднималось пустым — вода кончилась лет пять назад. Но она продолжала крутить, как будто не замечая.
— Воды нет, — сказал Закар, останавливаясь.
Старуха подняла голову. Глаза у неё были мутными, белыми почти, взгляд блуждал где-то в стороне, не фокусируясь на лице Закара. Она смотрела сквозь него, будто он был призраком.
— Была когда-то, — ответила она. Голос сухой, шелестящий, как песок. — Много лет назад. Дожди часто шли. Каждую неделю. Колодцы не пересыхали. Люди не боялись смотреть вверх.
Закар помолчал.
— А сейчас?
— Сейчас не бояться нечего, — старуха усмехнулась, показав беззубый рот. — Воды нет, дождей нет. Только песок. Раньше солнце висело высоко. Мы его боялись, но оно было далеко. А теперь оно подбирается ближе. С каждым годом ближе.
Она замолчала, уставилась в пустоту. Закар хотел спросить ещё, но понял, что старуха уже не слышит его. Она снова начала крутить ворот, ведро поднималось пустым, и обречённый скрип колодезного колеса разносился над пустынными улицами. Закар сунул ей лепёшку — последнюю, оставленную для себя. Всё равно у него были две.
Она взяла, не глядя, сунула за пазуху. Продолжала крутить.
Песок здесь был глубже — ноги утопали по щиколотку, а то и по колено. Дома стояли без крыш, стены в трещинах, некоторые рухнули вовсе. Когда-то здесь кипела жизнь — Закар помнил, как бегал по этим улицам, как прятался в подворотнях, как воровал лепёшки с чужих столов.
Он остановился у полуразрушенного здания, где когда-то жил. Или нет? Все дома в трущобах были одинаковыми — грязными, тесными, пропахшими сыростью и бедностью. Низкие дверные проёмы, маленькие окна, забитые тряпками. Земляные полы, покрытые слоем сухой грязи.
Закару было одиннадцать, когда Нахаш нашёл его. Не десять, как он думал раньше. Одиннадцать. Он уже был достаточно взрослым, чтобы уметь убивать, и достаточно маленьким, чтобы не бояться смерти.
В тот день он сидел в подворотне, поджав колени к груди, и слушал, как урчит в животе. Еды не было три дня. Вода кончилась ещё раньше. Он был слаб, зол и готов на всё. Когда стражник показался в конце улицы, Закар не испугался. Он подобрал камень, сжал его в потной ладони и бросился вперёд.
Удар пришёлся в плечо.
Стражник даже не покачнулся.
Закар замер, ожидая пощёчины, удара палкой, пинка. Но ничего не последовало. Стражник просто стоял, смотрел сверху вниз, и в его глазах не было ни злобы, ни жалости. Только спокойствие.
*— Живучий, — сказал он. — Идёшь со мной.*
Закар тогда не понял. Думал — сейчас его отведут в яму, засыплют песком, сожгут. А его привели в казарму. Накормили. Дали воды. Сказали: «Будешь жить здесь».
Нахаш. Первый взрослый, который не ударил. Который не отнял последнее. Который просто сказал: «Идёшь со мной».
Закар тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Время прошло. Нахаша нет. А он стоит посреди трущоб, в которых вырос, и не знает, что ищет.
Слова Ноаха: *«Он говорил про трущобы. Про заброшенные части города»*. Вот и всё. Ни адреса, ни имени, ни приметы. Закар надеялся наткнуться на что-то — на свидетеля, на обрывок разговора, на крик о помощи. Может, повезёт. Может, нет.
Он пошёл дальше.
Дети выскочили из тени, как крысы из норы.
Их было семеро. Грязные, худые, с глазами, в которых не осталось ничего детского. Камни, палки, кусок ржавого железа. Самому старшему — лет двенадцать, не больше. У одного не хватало нескольких зубов, у другого был заросший глаз, третий — совсем кроха, лет пяти, держал осколок стекла и смотрел на Закара с такой ненавистью, что становилось не по себе.
— Стоять, — сказал старший. Голос низкий, хриплый, как у взрослого, который курит с десяти лет. — Есть чего?
Закар остановился. Медленно поднял руки, показывая, что не намерен нападать первым.
— Ничего, — ответил он. — Я не за едой.
— А за чем?
— Ищу человека. Стражника. Старого. Был здесь пару дней назад.
Мальчик усмехнулся, сплюнул на песок. Окурок плевка повис в воздухе густой ниткой.
— Стражники сюда не ходят. А если ходят, то не уходят.
— Этот ушёл.
— Значит, не нашли.
Он шагнул вперёд, и остальные двинулись следом. Закар вздохнул. Он не хотел драться. Вспомнил себя в этом возрасте — такого же голодного, злого, готового убить за кусок хлеба. Но эти дети были не он. У них не было Нахаша.
— Я не хочу драться, — сказал он.
— А мы хотим, — ответил мальчик и замахнулся.
Первый удар пришёлся в плечо. Закар не увернулся — не успел. Камень был острым, разорвал рукав, оцарапал кожу. Боль отрезвила, убрала лишние мысли. Он ударил в ответ — в челюсть. Мальчик отлетел, но не упал, только сплюнул кровь. Остальные набросились.
Закар не считал ударов. Просто двигался — уходил в сторону, бил, уклонялся, бил снова. Чей-то крик, хруст кости, чьи-то пальцы, вцепившиеся в его рукав. Он отшвырнул нападавшего, тот ударился о стену и сполз вниз. Двое отступили. Ещё двое продолжали лезть. Закар сломал руку одному — тот заорал и откатился в сторону. Второго отбросил ногой в живот.
И тогда кинулся самый маленький. С осколком стекла, зажатым в кулаке. Закар перехватил его руку на лету. Маленькие пальцы дрожали, глаза были полны слёз, но не страха — злости. Слепой, животной злости голодного зверька.
— Отпусти его, — прохрипел старший, поднимаясь с песка. Разбитая губа распухла, кровь текла по подбородку.
Закар разжал пальцы. Отпустил. Ребёнок отскочил, забился в угол, сжимая стекло в дрожащей руке. Он не ударил больше.
И тут же — глухой удар.
Один из детей, тот, что отступал раньше, метнул камень. Попал не в Закара. Попал в самого маленького.
Ребёнок охнул. Покачнулся. Упал лицом в песок. Из-под головы медленно растеклась тёмная лужа.
Тишина. Никто не кричал. Никто не двигался.
Закар не сразу понял, что произошло. Он смотрел на лежащее тело и не мог поверить. Мальчик, который только что держал в руке стекло, который кинулся на него с ненавистью, — лежал неподвижно.
— Он не должен был умирать, — сказал кто-то из детей. Голос был тихим, растерянным.
— Заткнись, — ответил старший. Но голос его дрогнул.
Закар опустился на корточки. Тронул пальцами шею ребёнка. Ничего. Ни пульса, ни движения. Кожа уже начала холодела под его пальцами, но он всё равно держал руку, надеясь на чудо, которого не случится не будет.
Он не знал его имени. Никто не знал. Ни у кого из этих детей не было имён — только клички, если повезёт. А у этого, наверное, не было даже клички. Просто «маленький».
Закар поднялся. Достал из-за пазухи одну лепёшку — ту, которую нёс для себя. Положил на камень рядом с телом. Отступил на шаг.
— Нахаш здесь был? — спросил он, не глядя на детей.
— Кто? — переспросил старший.
— Стражник. Старый. С которым я говорил.
Мальчик помолчал, вытер лицо рукавом.
— Был один. Два дня назад. Спрашивал про подвалы.
— Где они?
— За старым колодцем. Там лестница вниз. — Он кивнул куда-то в сторону, не поднимая глаз.
Закар посмотрел на лепёшку, на детей, на тело. Потом перевёл взгляд на старшего.
— Заслужили, — сказал он.
Развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь.
Он свернул за угол и остановился. Вздохнул, прижавшись спиной к стене. В голове всё ещё стоял тот глухой удар. И лицо ребёнка, упавшего лицом в песок.
Из-за угла донеслись голоса. Он осторожно выглянул. Дети возились с телом. Самый старший взвалил его на плечи, двое других поддерживали с боков. Они потащили маленького прочь. Не к камням, не в тень — куда-то в глубь развалин, где Закар не мог их видеть.
*В трущобах ничто не пропадает даром*, — подумал он. И почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
Он проглотил её и пошёл дальше.
Старый колодец был сухим, засыпанным песком почти до краёв. Когда-то он давал воду целому кварталу. Теперь о нём забыли. Рядом — провал в земле, лестница, вырубленная в камне, уходила вниз. На ступенях лежал толстый слой пыли, но кое-где он был сметён — кто-то спускался сюда недавно.
Закар посмотрел на лестницу, прикидывая, стоит ли лезть без света. Лампы у него не было. Только палка с голубым наконечником, которая могла гореть недолго — если рискнуть включить её на полную мощность.
Он включил.
Наконечник засветился бледно-голубым, выхватывая из темноты каменные ступени, стены в подтёках, низкий потолок. Света хватит ненадолго. Закар решился, шагнул вниз.
Подвал был старым, гораздо старше домов наверху. Здесь когда-то располагались казармы для стражников, охранявших эту часть города. Закар видел такие помещения раньше — в других развалинах, куда его водил Нахаш. Высокие потолки, широкие коридоры, комнаты для отдыха. Всё разрушено, засыпано песком, почти неразличимо.
Но стены здесь были не из простого камня — из чего-то другого, чего Закар не мог назвать. Металл? Пластик? Он не знал таких слов. Просто провёл рукой по поверхности и почувствовал холод. Странный холод, который не имел ничего общего с тенью.
Он прошёл вперёд. Коридор свернул налево, потом направо, вывел в небольшую комнату. Здесь было темно. Голубой свет заметался по стенам, выхватывая грубо сколоченный стол, табурет, низкую койку, застеленную истлевшим тряпьём. И стены, увешанные листками бумаги.
Закар подошёл ближе.
На столе лежала потрёпанная тетрадь — листы, сшитые грубыми нитками, с твёрдой обложкой, исписанные мелким, торопливым почерком. Закар узнал его. Нахаш. Он открыл тетрадь. Буквы прыгали, строки сливались. Смысл ускользал.
Он не умел читать. Нахаш пытался научить его когда-то.
*— Зачем мне это? — спросил Закар, отодвигая глиняную дощечку.*
*— Затем, что грамотный живёт дольше неграмотного, — ответил Нахаш, не поднимая головы.*
*— Я стражник, а не писарь.*
*— Стражник, который не умеет читать, рано или поздно подпишет себе смертный приговор. Потому что не поймёт, что написано.*
Закар не послушал. И теперь жалел.
Он перелистывал страницы, пытаясь уловить знакомые знаки. Некоторые слова он всё же узнавал. «Нахаш» — своё имя, выведенное крупно, размашисто. «Закар» — своё имя. «Вода» — это слово он знал по вывескам на колодцах. «Кровь» — это тоже знал, хотя оно писалось иначе, древними буквами, которые Нахаш называл «первоязыком».
Он провёл пальцем по строчке, разбирая слово. Похоже на «дам». Наверное, так когда-то произносили «кровь».
Больше он не понимал ничего. Остальное было чёрной стеной.
Закар выругался сквозь зубы, захлопнул тетрадь и сунул её за пазуху.
На стенах висели листки. Тоже с записями. Тоже бесполезными. Он снял их все, свернул в трубочку, спрятал в карман. В углу нашёл обрывок карты — старый, жёлтый, с отметками. Храм. Какие-то точки на окраине. Ещё один листок, отдельный: дата, которую он не понял, и два слова. «Осмотр завершён — перенос отменён. Объект остаётся».
Он не знал, что это значит. Но чувствовал — важно.
Обыскал комнату ещё раз — заглянул под койку, проверил ящики стола, постучал по стенам. Ничего. Только пыль, только песок, только время, которое всё стёрло.
Он выключил голубой свет, оставив только тусклое свечение наконечника, и полез наверх.
Воздух ударил в лицо горячей волной. Солнце стояло в зените, жгло немилосердно. Песок под ногами был горячим, воздух плавился, дрожал над крышами.
Дети разбежались. Тело ребёнка исчезло. Никто не ждал его, никто не окликнул. Закар постоял с минуту, глядя на старый колодец, на провал, из которого только что выбрался.
Теперь он знал: Нахаш был здесь. Что-то искал. Что-то нашёл. И не успел.
Он потрогал тетрадь под курткой, провёл пальцем по обрывкам бумаги в кармане. Несколько листов, пара клочков карты, обрывки фраз. Этого мало. Но это хоть что-то.
Закар медленно побрёл обратно, в сторону храма.
— Гвира, — сказал он тихо. — Ты мне нужна.
Гвира сидела в забытом приделе, прижимая к груди обрывок ткани.
Она проводила здесь всё свободное время. Сразу после утренней молитвы, перед вечерней службой, в обеденный перерыв — как только выдавалась свободная минута. Свитки пылились, рассыпались в руках, чернила выцвели, пергамент крошился. Но она всё равно перебирала их, страницу за страницей, строку за строкой.
Она искала слово «Шамеш».
Оно встречалось несколько раз — на полях, другим почерком, будто кто-то делал пометки. Рядом с ним стояли другие слова, знакомые и не очень. «Вода» — это она узнала. «Кровь» — это тоже узнала. Древнее слово «дам», которое в старых текстах означало не просто кровь, а нечто большее — может, родство. Может, жертву.
Рядом с одним из узкоспециализированных упоминаний стояло слово «башан». Сын.
Гвира не понимала. Язык древних был труден, многие слова утратили значение, а те, что сохранились, обросли новыми смыслами. Она не могла быть уверена, что её перевод правильный. Но чувствовала — это важно.
*Шамеш — рядом с водой. Шамеш — рядом с кровью. Шамеш — рядом с сыном.*
Что это могло значить?
Она переписывала знаки на обрывок ткани, который носила с собой — под платком, у самого сердца. Буквы получались кривыми, неуклюжими. Она не умела писать так, как древние писцы. Но хотя бы так — чтобы не забыть.
— Ты здесь, — раздался шёпот.
Гвира вздрогнула. Тамар стояла в дверях, бледная, с расширенными глазами.
— Шуламит тебя ищет. Она злая сегодня. Что-то случилось в храме, не знаю что, но она рвёт и мечет.
— Сейчас уйду.
Гвира засунула свитки подальше, засыпала песком, чтобы не бросались в глаза. Спрятала ткань за пазуху, под плат.
— Ты что там ищешь? — спросила Тамар.
— Ничего.
Тамар не поверила. Но не спросила больше. Они вышли вместе, свернули в боковой коридор. Шуламит прошла мимо, не заметив — старая, слепая, погружённая в свои мысли. Гвира выдохнула.
— Сегодня вечером я уйду из храма, — сказала она.
— Зачем?
— Нужно.
Тамар посмотрела на неё долго, потом кивнула.
— Будь осторожна. Тебя могут не пустить обратно.
— Знаю.
Они встретились у старой лестницы, когда солнце уже садилось. Оранжевый шар висел низко, отбрасывая длинные, искажённые тени. Песок, нагретый за день, еще не остыл до конца, и от земли поднималось едва заметное марево.
Закар пришёл первым. Гвира появилась через несколько минут, закутанная в тёмный плащ — тайком, чтобы никто не увидел младшую жрицу в трущобах.
— Ты что-то нашёл? — спросила она, не здороваясь.
— Да, — Закар вытащил тетрадь из-за пазухи. — Записи Нахаша. Я не могу их прочитать.
Гвира взяла тетрадь, осторожно открыла, насколько позволяли потрёпанные листы. Водила пальцем по строчкам, шевелила губами, иногда останавливалась, перечитывала. Лицо её было сосредоточенным, почти суровым.
— Здесь многое непонятно, — сказала она после долгого молчания. — Язык старый, слова изменились, некоторые я не понимаю вовсе.
— Что ты поняла?
Она пролистала дальше, нашла нужное место.
— Он пишет про трущобы. Про то, что хотел проверить один слух. Про какие-то старые тоннели, которые ведут за пределы города.
— За пределы?
— Да. Там, — она подняла глаза на Закара. — За стенами.
Закар помолчал.
— Что там?
— Не знаю. Нахаш не успел написать. Только пометка: *«Был там. Всё хуже, чем мы думали»*. И ещё одно слово — «Шамеш».
— Шамеш. То же самое, что на той вещи.
— Я видела его в свитках, — Гвира покачала головой. — Не знаю, что оно значит. Может, «солнце». Может, «свет» или «Божество». Или что-то ещё.
Она закрыла тетрадь, протянула обратно.
— Ты должен пойти туда, Закар. За стены. Посмотреть, что там. Может, найдёшь ответы.
— А ты?
— Я буду копать здесь. В храме. В свитках. Может, найду что-то, что Нахаш упустил.
Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было что-то такое, от чего у Закара заныло под ложечкой — не страх, но предчувствие. Тяжёлое, липкое, как та кровь на песке.
— Будь осторожен, — сказала она. — Я не знаю, что там, за стенами. Но знаю — отсюда никто туда не ходит.
— Я вернусь, — сказал Закар.
— Надеюсь.