Солнце в зените

ГЛАВА 4: «КРОВЬ И ВОДА»

ГЛАВА 4: «КРОВЬ И ВОДА»

Утро: Гвиры

Келья Гвиры была маленькой — каменный мешок с узкой лежанкой, глиняным кувшином для воды и вырезанным в стене солнечным знаком: круг с расходящимися лучами. Солнце смотрело на неё даже во сне.

Она проснулась за час до утренней молитвы, как и всегда. Спала мало — но привыкла. Тело болело после вчерашнего дня, когда она просидела в приделе слишком долго, согнувшись над свитками. Шея затекла, спина ныла. Гвира села, потёрла затылок.

Из-за стены послышалось тихое шуршание — Тамар тоже проснулась.

— Ты идёшь? — спросила Гвира шёпотом.

— Да, — донёсся приглушённый голос. — Подожди меня у омовельни. Я быстро.

Гвира накинула плат, сунула ноги в сандалии. Кувшин был почти полон — недавний дождь наполнил храмовые цистерны, и воды давали больше, чем обычно. Это было редкое облегчение. Гвира смочила лицо, руки, шею, вытерлась краем плата. Она вышла в коридор

Омовельня находилась в восточном крыле храма — низкое, тёмное помещение с каменным полом, наклонённым к центру. Вдоль стен тянулись желобки, по которым стекала вода в подземные резервуары. Каждая капля здесь была на счету. Жрецы следили, чтобы ни одна не упала мимо.

Сегодня в омовельне было людно. Младшие жрицы толпились у чаш с водой, старшие проверяли, хватает ли всем. Шуламит стояла у входа, опершись на посох, и смотрела на женщин сонными глазами

— Быстрее, — сказала она, не повышая голоса. — Солнце ждёт. И не пролейте.

Вода была холодной, пахла глиной и чем-то ещё — может быть, самой глубиной, откуда её доставали. Гвира зачерпнула горстью, смочила лицо, руки, шею. Струйки стекали в желобки, тихонько журча.

Тамар появилась через несколько минут, запыхавшаяся. За ней тянулась вереница простых людей — женщины с детьми, старики, несколько стражников в потрёпанной форме. Они терпеливо ждали своей очереди, не переговариваясь.

— Опаздываешь, — заметила Шуламит.

— Простите, — Тамар опустила голову и юркнула к чаше.

Гвира помогла старухе донести ведро — та еле передвигала ноги, но отказывалась пропускать омовение.

— Без него солнце не примет мою молитву, — прошамкала старуха. — Я должна быть чистой.

Они вместе вышли в коридор.

Главный зал уже был полон. Жрецы и жрицы в белых одеждах стояли в первых рядах, за ними — простые люди. Все ждали. В центре, на возвышении, чернел камень — гладкий, блестящий, как зеркало. По краям — желобки, уходящие в темноту.

Верховный епископ Авигдор поднялся на ступени.

Голос его был сильным, почти молодым. Он заговорил на древнем языке, который никто уже не понимал. Гвира вслушивалась в слова — знакомые звуки выпрыгивали из чужой речи. *Шамеш*. *Дам*. *Маим*.

— На колени, — велела Шуламит.

Все опустились. Пол был холодным. Гвира прижалась лбом к камню и почувствовала, как под ней что-то загудело — тихо, едва слышно. Алтарь дышал. Она не знала, что это, но чувствовала — что-то не так.

Жарко. Пот выступил на лбу, потек по щекам, собираясь на подбородке. Гвира не вытирала — так полагалось. Капли падали на камень, стекали в желобки и исчезали. Дар солнцу.

Рядом стояла женщина с младенцем. Ребёнок плакал — тонко, надрывно. Ему было жарко, душно, он не понимал, зачем его сюда принесли. Гвира покосилась на мать — лицо женщины было мокрым от слёз и пота, губы шевелились в беззвучной молитве.

Ребёнок заплакал громче. Кто-то из жрецов обернулся, посмотрел с укором. Женщина прижала младенца к груди, закачала, зашептала что-то успокаивающее.

Но он не замолкал.

А потом вдруг затих. Гвира подняла голову — ребёнок обмяк, голова свесилась набок. Женщина затряслась.

— Шуламит, — позвала Гвира. — Ему плохо.

Шуламит подошла, посмотрела на младенца, на мать, на алтарь.

— Вынесите, — сказала она негромко. — Солнце не принимает слабых.

Двое жрецов подхватили женщину под руки, вывели из зала. Ребёнка несли впереди, как куль. Гвира смотрела им вслед и не могла отвести взгляд.

*Почему солнце забирает слабых?* — думала она. — *Разве оно не для всех?*

Никто не ответил. Молитва продолжалась

После молитвы — раздача. Шуламит обходила ряды с подносом, на котором лежали маленькие куски — хлеб, иногда сушёное мясо. «Благодать солнца».

— За твой дар, — говорила Шуламит. — Солнце приняло его. Будь достойна.

Гвира взяла свой кусок. Хлеб был чёрствым, крошился в пальцах. Она съела его в два укуса, запила водой из общей чаши.

Сегодня Гвире велели помогать с раздачей. Шуламит протянула ей поднос с остатками еды.

— Иди к тем, кто сзади. Они ждали дольше всех.

Гвира пошла. В задних рядах стояли самые бедные — те, кто не смог пробиться ближе к алтарю. Худые, бледные, с пустыми глазами. Дети жались к матерям, старики опирались на палки.

К ней подошла женщина с маленькой девочкой — лет пяти, не больше. Худенькая, бледная, с огромными глазами. Девочка смотрела на куски на подносе и облизывала губы.

Можно нам? — спросила женщина. — Мы сегодня уже молились. Я… я не знаю, хватит ли у меня сил на вторую молитву, но дочке нужно поесть.

Гвира протянула девочке кусок. Ребёнок схватил его обеими руками, впился зубами. Женщина заплакала.

— Спасибо, — прошептала она. — Да пребудет с тобой солнце.

Гвира ничего не ответила. Она видела такие глаза раньше — у детей в трущобах, у стариков, которые умирали на улицах. И ничего не могла с этим сделать.

Полдень — самая тяжёлая молитва. Солнце стояло в зените, жгло даже сквозь толстые стены храма. Воздух в зале был горячим, тяжёлым, его не хватало.

Люди падали. Сначала один — пожилой мужчина в поношенной одежде. Он просто осел на пол, как мешок с песком. Жрецы подхватили его, вынесли. Потом второй — женщина, которую Гвира видела на утренней молитве. Она стояла с открытыми глазами, смотрела вперёд, но взгляд был пустым. Гвира поняла — она в забытьи.

— Помогите ей, — позвала она.

Тамар подскочила, подхватила женщину под руку. Вдвоём они вывели её в коридор, прислонили к стене.

— Воды, — прошептала женщина. — Пожалуйста… воды…

Тамар принесла кружку, наполнила из общей чаши. Женщина пила жадно, расплёскивая, кашляла.

— Сколько ещё? — спросила она. — Сколько можно мучиться?

Гвира не знала ответа. Она помогла женщине подняться, вернулась в зал.

Молитва всё шла.

Кто-то из верующих — мужчина средних лет, крепкий, с мозолистыми руками — стоял на коленях, прижавшись лбом к алтарю. Его тело дрожало. Пот заливал глаза, стекал по подбородку, капал в желобки.

— Я не могу больше, — прошептал он, когда Гвира проходила мимо. — У меня нет сил.

— Терпи, — ответила она.

— Я лучше отдам кровь, — сказал он. — Чем так мучиться.

Гвира замерла.

— Что ты сказал?

— Кровь, — повторил он. — Я слышал, что если нет сил терпеть, можно предложить что-то более ценное. Моя кровь дороже для меня моих слез или пота. Солнце принимает и такой дар. Правда?

Гвира не знала. Она посмотрела на Шуламит — та стояла у алтаря, наблюдала за верующими, не вмешиваясь.

— Я спрошу, — сказала Гвира. — Жди.

Но ответа она не получила. Молитва кончилась раньше, чем она успела дойти до старшей жрицы.

После полуденной молитвы к Шуламит подошёл тот самый мужчина. Его лицо было красным, опухшим, глаза слезились.

— Я прошу, — сказал он. — У меня нет больше сил стоять на коленях. Позвольте мне отдать кровь. Сколько нужно?

Шуламит посмотрела на него долго. Потом достала из складок одежды маленький острый нож.

— Совсем немного, — сказала она. — Солнце примет любой дар. Главное — искренность.

Она взяла его за руку, сделала надрез на указательном пальце. Кровь капнула в желобок алтаря, смешалась с потом и водой.

Мужчина вздохнул — облегчённо, почти счастливо.

— Спасибо, — сказал он. — Да пребудет с вами солнце.

Он ушёл. Гвира смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на алтарь. Кровь уже впиталась в камень, исчезла. Только маленькое тёмное пятно осталось на том месте, где упала капля.

*Почему кровь? — думала Гвира. — Почему нельзя просто терпеть?*

Она не знала ответа. Но запомнила.

Вечером, перед последней молитвой, Гвира снова ушла в придел.

Здесь было тихо, пыльно, пахло плесенью и временем. Свитки лежали на полках, рассыпаясь при малейшем прикосновении.

Она нашла ещё один. На полях, рядом с рисунком круга и расходящихся лучей, было выведено крупно, жирно: *«Шамеш»*. А под ним — ещё два слова. Одно она узнала: *«дам»*. Кровь. Второе было незнакомым — буквы плясали, не складывались в звуки. Гвира провела по ним пальцем, но смысл ускользал.

Она переписала знаки на обрывок ткани, который носила с собой под платом.

Вход скрипнул. Гвира вздрогнула, сунула свитки в кучу.

— Ты здесь, — сказала Тамар. — Я искала тебя.

— Я… готовилась к вечерней молитве.

— Лжёшь, — Тамар подошла ближе, заглянула в груду свитков. — Что ты ищешь, Гвира? Скажи мне. Я не Шуламит, я не донесу.

Гвира помолчала. Потом сказала:

— Слово. «Шамеш». Я видела его на старой вещи Закара. И здесь оно повторяется. Я хочу знать, что оно значит.

Тамар нахмурилась.

— Это древнее слово. Я слышала его в молитвах. Кажется, оно означает «солнце». Или «свет».

— А ещё «Дам»? — спросила Гвира. — И что-то ещё, что я не могу прочитать?

Тамар пожала плечами.

— Не знаю. Я не учёная. Но Шуламит говорила, что в старых текстах много тайн, которые лучше не трогать.

— Почему?

— Потому что знание — это опасность, — Тамар посмотрела ей прямо в глаза. — Ты хочешь узнать правду, Гвира? А если правда окажется такой, что ты не сможешь её вынести?

Гвира не ответила

К вечерней молитве вернулись в главный зал. Светильники горели тускло, отбрасывая длинные, искажённые тени.

Молитва была короче утренней. Гвира стояла на коленях, прижималась лбом к камню, чувствовала, как под алтарём гудит. Сегодня гул был громче, чем обычно. Или ей показалось?

После молитвы Шуламит поднялась на ступени.

— Завтра день очищения, — объявила она. — Готовьтесь. Солнце ждёт ваших даров. Не скупитесь. Чем больше вы отдадите, тем щедрее оно вознаградит вас.

Тамар побледнела. Гвира сжала зубы.

Они вышли из зала вместе.

— Ты пойдёшь? — спросила Тамар.

— Должна, — ответила Гвира. — Иначе мы не получим благодати.

— Но это унизительно.

— Всё унизительно, — Гвира остановилась, посмотрела на подругу. — Мы молимся солнцу, которое не слышит нас. Мы даём ему пот, а взамен получаем крошки хлеба. Мы называем это жизнью. Что тут не унизительно?

Тамар ничего не сказала. Только отвела взгляд.

Казарма была рассчитана на десять человек — десять лежанок, десять тюфяков, набитых сухой травой, десять пар сапог, составленных у изголовья. Кровати стояли близко — так близко, что можно было проснуться от того, как сосед ворочается во сне, если ему снится кошмар.

Закар проснулся от того, что Иона возился рядом. В казарме было темно — масляные лампы догорели ещё вчера, а новые никто не зажёг. Закар не знал, сколько времени, но чувствовал — скоро солнце начнёт разгораться. Небо за окном было ещё тёмно-оранжевым, почти красным.

Иона уже натягивал сапоги. Он сидел на краю лежанки, затягивал ремни, потом нашарил на полу маленькую тряпицу, развернул. На ладони лежал металлический символ — круг с расходящимися лучами, вырезанный из тонкого железа. Иона надел его на шею, поправил, чтобы лежал ровно.

Закар видел это каждое утро. Иона никогда не пропускал.

— Ты куда? — спросил Закар спросонья.

— В церковь, — ответил Иона, застёгивая ворот рубахи. — Надо успеть до того, как солнце разгорится.

Закар сел на лежанке, потёр лицо.

— Иона, — сказал он. — Я хочу пойти на окраину. Сегодня.

Иона поднял брови.

— Зачем?

— Надо.

— Надо? — Иона усмехнулся. — Ты говоришь так, будто собрался на войну.

— Может быть.

Иона посмотрел на него долго. Усмешка сползла с его лица.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— А как же патруль?

— Я попрошу начальника поставить нас на дальний участок. Ты прикроешь меня, пока я буду делать своё дело.

Иона помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Только не пропадай.

Он встал, проверил, висит ли символ на груди, и вышел.

Закар подождал, пока шаги затихнут, потом поднялся, натянул сапоги и вышел во двор. Начальник был уже на ногах — пил воду, разминал шею.

— Ты чего так рано? — спросил он.

— Хочу попросить, — Закар помолчал. — Поставь нас с Ионой в патруль на дальний участок.

— Зачем?

— Надо.

Начальник посмотрел на него. Не спросил, зачем именно. Не спросил, что он там забыл. Просто кивнул.

— Ладно. Скажу дежурному.

Закар вернулся в казарму. Иона ещё не пришёл.

Он сел на лежанку и стал ждать.

Иона пришёл в церковь затемно. Здесь было темно, как и снаружи, но по-другому. Свет от масляных ламп, которые жрецы зажигали перед началом цикла, не разгонял тьму, а делал её густой, почти осязаемой.

Для Ионы храм всегда был чем-то невероятным. Ещё в детстве, когда отец впервые привёл его сюда, он почувствовал не просто жар — он почувствовал величие. Стены здесь были не такие, как в других зданиях города. Гладкие, холодные, с едва заметными швами, они, казалось, были высечены из одного гигантского камня. Иона не знал, что это за камень. Знал только, что он особенный — что он связан с солнцем, что здесь, в этих стенах, солнце может услышать его голос.

Он встал у алтаря, опустился на колени. Прижался лбом к холодному камню и замер.

Жарко. Душно. Пот выступил на лбу, потек по щекам, собираясь на подбородке. Капли падали на камень, стекали в желобки и исчезали. Это был дар солнцу. Искупление грехов. Чем больше он мучается, тем чище становится. Тем больше сил солнце даст ему.

Он поднял голову и увидел её.

Жрица стояла у входа в боковой придел. Молодая, смуглая, с длинной косой, перетянутой чёрной лентой. Глаза у неё были большими, тёмными — такими, что в них можно было утонуть. Она что-то поправляла на алтаре — негромко, без суеты.

Иона видел её раньше, но никогда не говорил с ней. Сегодня она сама подошла.

— Ты новенький? — спросила она.

Иона поднялся с колен, одёрнул форму.

— Нет, — ответил он. — Я уже год здесь молюсь.

— А я тебя не замечала.

— Я обычно не привлекаю внимания.

Она улыбнулась. Иона почувствовал, как краснеет.

— Меня зовут Тамар, — сказала она.

— Иона.

— Красивое имя.

— Моя мать дала. Она верила, что я буду защитником.

Тамар посмотрела на его форму, на палку на поясе.

— Ты стражник?

— Да.

— И часто молишься?

— Каждый день.

Она кивнула. Кажется, ей это понравилось.

— А раньше ты ходил в другой храм? — спросила она.

— Да. Тот, что у южных ворот.

— Почему перешёл сюда?

Иона замялся. Потом сказал:

— Потому что там не было таких красивых жриц.

Тамар засмеялась. Иона засмеялся следом, хотя ему было неловко.

— Ты говоришь прямо, — сказала она.

— Я не умею иначе.

Она посмотрела на него долго. В её тёмных глазах мелькнуло что-то — может быть, интерес. А может быть, просто вежливость.

— Солнце любит тех, кто верен, — сказала она. — Чем больше ты отдаёшь ему, тем больше оно даёт взамен.

— Я знаю.

— Тогда продолжай.

Она ушла. Иона остался стоять у алтаря, сжимая в руке край стола.

Сердце билось чаще обычного.

Иона вернулся в казарму, когда солнце уже разгорелось до полной яркости. Закар сидел на лежанке, зашнуровывал сапоги.

— Ты уже встал? — спросил Иона. — Я думал, ты спишь.

— Нет, — ответил Закар. — Я ходил к начальнику.

— Зачем?

— Поставил нас в патруль на дальний участок.

Иона кивнул. Он уже знал — Закар говорил об этом утром. Но всё равно внутри шевельнулась тревога.

— Когда?

— Сегодня.

Иона взял свою палку, проверил голубой наконечник.

— Пошли, — сказал он.

Они вышли из казармы, когда солнце разгорелось. Небо над головой было ослепительно-оранжевым, тени под ногами — короткими, чёткими.

Сначала шли привычные улицы — широкие, с чистыми домами и натянутыми тряпками, которые давали тень. Люди улыбались, дети играли в «пять камней» прямо на песке. Где-то шипело масло на сковородке — запах жареных лепёшек разносился по кварталу. Торговцы раскладывали товар, женщины несли воду из колодцев. Город жил. Небогато, но терпимо.

— Ты видел её? — спросил Иона, когда они свернули в переулок.

— Кого?

— Жрицу. Тамар.

— Нет.

— Она сегодня говорила со мной.

Иона замолчал, потом продолжил:

— У неё глаза как у лани. И коса длинная, до пояса. Она сказала, что солнце любит верных. Как ты думаешь, это намёк?

— На что?

— Ну… что я должен чаще ходить в церковь?

Закар пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Я не разбираюсь в женщинах.

— А она красивая, — мечтательно произнёс Иона. — И молится искренне.

Закар ничего не ответил. Он думал о своём.

На перекрёстке они наткнулись на шум.

Несколько человек столпились у лавки с лепёшками. В центре, прижатый к стене, стоял тощий парень в рваной одежде. В руке он сжимал краюху хлеба — видимо, только что схватил с прилавка.

— Вор! — кричала торговка, женщина с красным от жары лицом. — Схватите его!

Парень не сопротивлялся. Стоял, опустив голову, и сжимал хлеб так, что пальцы побелели.

— Отдай, — сказал кто-то из толпы.

— Нет, — парень поднял голову. Глаза у него были мутными, больными — не от болезни, от голода. — Я не ел три дня.

— Плевать, — торговка рванула хлеб из его рук. Парень вцепился мёртвой хваткой.

И тут Закар заметил. У парня на шее болтался металлический символ — круг с расходящимися лучами. Солнце. Потёртый, но чистый.

Иона тоже увидел.

— Отпусти, — сказал он торговке.

— Он украл!

— Я вижу. Отпусти.

Торговка отпустила. Парень прижал хлеб к груди.

Иона подошёл ближе, взял в руки символ.

— Ты носишь солнце, — сказал он.

— Да. Каждое утро молюсь. Но последние дни у меня нет сил даже на это.

— Почему ты не продал его? На эти деньги можно купить еды.

Парень посмотрел на него. В глазах — непонимание.

— Продать солнце? — переспросил он. — Как можно продать солнце?

Иона повернулся к женщине.

— Отдай ему лепёшку.

— Что?

— Он истинный слуга солнца. Солнце наградит тебя за доброту.

Торговка хотела спорить, но Иона смотрел на неё так, что она проглотила слова. Протянула парню ещё одну лепёшку — сухую, чёрствую, но это была еда.

— Спасибо, — прошептал парень. — Да пребудет с вами солнце.

Он ушёл, прижимая хлеб к груди. Иона смотрел ему вслед, довольный.

— Он не продал символ, — сказал он. — Даже голодный. Это вера.

Закар ничего не ответил. Они пошли дальше.

Постепенно улицы становились уже. Дома — ниже, с заколоченными окнами. Песок — глубже, он хрустел под сапогами и забивался в складки одежды.

Людей здесь было меньше. Те, кто попадался, не смотрели в глаза. Худые, сгорбленные, они передвигались медленно, как в полусне.

Иона замолчал. Он больше не говорил о Тамар.

Закар смотрел по сторонам. Пустые дома, засыпанные песком. Высохшие колодцы. Запах гнили и сухой пыли вместо запаха еды.

— Ты видишь? — спросил он.

— Что? — Иона поднял голову.

— Город умирает.

— Город живёт, — ответил Иона. — Ты просто смотришь не туда.

У высохшего колодца они наткнулись на старуху.

Она сидела на камне, раскачивалась вперёд-назад и что-то бормотала.

— Солнце смотрит, — услышал Закар. — Оно смотрит на нас. Оно знает. Оно видит каждый грех, каждую каплю…

— Что она говорит? — спросил Иона.

— Не знаю.

— Солнце действительно смотрит, — сказал Иона. — Оно видит всё. Каждый наш шаг, каждую мысль.

Старуха подняла голову. Глаза у неё были белыми, мутными.

— Смотрит? — переспросила она. — Ты думаешь, оно смотрит? Глупый мальчик. Оно не смотрит. Оно — просто огненный шар. У него нет глаз. Нет ушей. Нет души.

Иона побледнел.

— Не смей.

— Оно не забирает грехи, — продолжала старуха, не обращая внимания. — Оно забирает воду. Забирает жизнь. А вы молитесь ему. Вы смешные.

— Я сказал — не смей!

Иона шагнул вперёд. Закар перехватил его руку.

— Не надо, — сказал он. — Она сумасшедшая.

— Она богохульствует! Солнце смотрит! Оно всё видит!

— Оно ничего не видит, — прошептала старуха. — Оно просто висит и жжёт. И однажды оно сожжёт всё.

Иона рванулся было к ней, но Закар удержал.

— Идём, — сказал он. — Не обращай внимания.

— Она оскорбляет солнце!

— Она больная. Идём.

Иона вырвался, выругался сквозь зубы, но пошёл прочь.

Старуха смотрела им вслед и усмехалась.

— Бегите. А солнце всё равно сожжёт вас.

Они оставили её у колодца. Она ещё долго бормотала что-то вслед, но слов было не разобрать.

Они прошли ещё немного. Дома здесь стояли пустые, с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Кое-где песок засыпал пороги, но сами дома ещё держались. Вдалеке, на самом краю, виднелась стена — серая, огромная, уходящая куда-то вверх, в оранжевое небо. До неё было ещё далеко. Может быть, час ходьбы. Может быть, два. Закар не знал. Но знал, что когда-нибудь дойдёт.

— Дальше не пойду, — сказал Иона, останавливаясь.

Закар обернулся.

— Что?

— Дальше — пустошь. Солнце там жжёт сильнее. Люди оттуда уходят. А те, кто остаются, не молятся. Они забыли солнце.

Закар посмотрел на друга. На его символ, висящий на груди. На его лицо, в котором не было страха — была убеждённость.

— Иона, — сказал он. — Ты веришь, что солнце смотрит на нас. Что оно видит всё. Но почему тогда здесь, на окраине, оно жжёт сильнее? Почему оно убивает тех, кто не может уйти? Почему оно не щадит детей и стариков?

Иона молчал. Потом сказал:

— Мои родители рассказывали мне одну историю.

— Какую?

Иона поднял голову, посмотрел на оранжевое небо. Солнце висело в зените, ослепительное, жаркое. Он сощурился, но не отвёл взгляда.

— Давно, когда солнце было добрым, жил один демон. Он завидовал. Он хотел власти над всеми. И он украл солнце. Не само солнце — он украл его силу. Сделал её своей. И солнце стало таким, какое мы видим.

— Где он теперь?

— На окраинах, — ответил Иона. — Он прячется у самых стен. Поэтому солнце там жжёт сильнее всего. Оно пытается выжечь его, уничтожить. Но демон сильный. Он выживает. А мы… мы страдаем.

— Поэтому город сжимается? — спросил Закар.

— Да, — сказал Иона. — Люди бегут от жара. Солнце злится. Оно не может поймать демона, и оно сжигает всё, до чего может дотянуться. Чем меньше людей верит, тем оно злее. Вот почему мы должны молиться. Вот почему мы должны приносить дары. Чтобы солнце знало — мы на его стороне.

— А если кто-то не верит?

— Тогда он на стороне демона, — жёстко ответил Иона. — И его надо наставлять. Пока не поздно.

Иона повернулся и пошёл обратно.

— Ты не пойдёшь? — крикнул он, не оборачиваясь.

— Нет.

— Зря. Там ничего нет.

Иона ушёл. Его шаги затихали, пока не растворились в ветре. Закар остался один.

Вокруг не было ни души. Только песок, камни и старые дома, в которых давно никто не жил. Вдалеке виднелась стена — серая, огромная, уходящая куда-то вверх, в оранжевое небо. До неё было ещё далеко. Может быть, час ходьбы. Может быть, два. Закар не знал. Но знал, что когда-нибудь дойдёт.

Он сел на песок, прислонился спиной к стене полуразрушенного дома и закрыл глаза. Ветер нёс песок, забивался в складки одежды, скрипел на зубах. Где-то далеко шумела пустошь. Он думал о Нахаше. О том, как тот стоял здесь когда-то. Что он чувствовал? Страх? Отчаяние? Надежду? Закар не знал. Но знал, что не уйдёт. Не сейчас. Он будет сидеть здесь, слушать ветер и ждать.