Пламя над Джорджией: Часть 1. Эмили Картер, бунтарка без маски

— Не ваша вина, мисс Эмили, — ответила она, и в её голосе не было ни укора, ни облегчения. — Такова воля хозяина.

Эмили не выдержала. Она резко повернулась на стуле, заставляя Сару встретиться с ней взглядом. В её глазах не было надменности хозяйки — была боль, была вина, было отчаяние того, кто чувствует себя соучастником чужой беды.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Это из-за меня. Эйбнер всё видел. Я просто хотела... — она запнулась, подбирая слова. — Я слышала, он хороший садовник. Хотела спросить о магнолиях. А теперь... с ним всё в порядке? Что с ним будет?

Сара смотрела на неё с лёгкой тревогой. Она колебалась. Каждое слово могло стоить ей дорого — она знала это. Но её глаза, усталые и запавшие, говорили больше, чем её губы.

— Его выпороли, — прошептала она еле слышно. — Два дня назад. Работает на хлопке. Эйбнер... приглядывает за ним.

Эмили закрыла глаза. Нестерпимая тошнота подступила к горлу, комок встал поперёк дыхания. Её неосторожность — всего одно слово, один неверный шаг — принесла ему боль. Кровь. Страдание.

Она сжала пальцами край столика, чтобы унять дрожь.

— Я должна помочь ему, — прошептала она, открывая глаза. — Как-то... Я не хотела этого. Ты... ты что-нибудь знаешь о нём? О его семье? Может, я могу передать ему что-то? Еду? Мазь?

Сара каменеет. Её лицо бледнеет, глаза расширяются, и в них вспыхивает настоящий, животный страх.

— Мисс Эмили, умоляю вас! — её голос, обычно тихий и покорный, срывается на отчаянный шёпот. — Не надо! Ничего не передавайте! Никогда!

Она оглядывается на дверь, словно ожидая, что за ней стоит кто-то из надсмотрщиков, подслушивает, смотрит.

— После визита полковника... все следят. За всеми. Если меня увидят... если его найдут с вашим свёртком... его убьют. А меня... — она не договаривает, замирает на полуслове.

Эмили понимала. Не нужно было договаривать. Продажа. Избиение. Смерть. Список был бесконечен.

Сара сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Её плечи подрагивали.

— Он... он молчаливый, — продолжила она, глядя в пол. — Ни с кем не водится. Говорили... — она снова замолчала, испугавшись собственной болтливости.

— Говорили что, Сара? — мягко спросила Эмили. — Я никому не скажу. Я даю слово.

Сара подняла глаза. Долгий, испытующий взгляд. Она решала — можно ли доверять этой белой барышне, которая сидит перед ней в шёлковом халате, в комнате, заставленной дорогой мебелью. Она решала, стоит ли рисковать всем ради этого разговора.

— Говорили... — наконец произнесла она обречённо. — Его мать была из дома Клэйборнов. А у них... там был пожар. Случайный. Много лет назад. И старая миссис Клэйборн после пожара всегда говорила, что её любимая шкатулка... будто сквозь землю провалилась.

Она быстро, почти испуганно, поклонилась.

— Спокойной ночи, мисс Эмили.

И вышла. Бесшумно, как тень.

Эмили осталась одна. Сидела неподвижно, глядя в пустоту.

— Пожар, — прошептала она. — Шкатулка провалилась сквозь землю.

На языке рабов это могло означать что угодно. Саботаж. Кражу. Побег. Сопротивление.

Но для Эмили это был ясный сигнал. Илайджа — не просто молчаливый садовник. У него есть прошлое. Связи. Тайна. Возможно, его мать была частью сопротивления. Возможно, он сам — звено в той самой цепи, которую она так долго искала.

«Сквозь землю провалилась…»

Эмили подошла к окну. Ночь смотрела на неё тысячей звёзд, холодных и равнодушных. Она сжимала край шторы и думала.

Она получила ценную информацию. Но цена вопроса — благополучие Сары. И её собственная безопасность.

Теперь она была связана молчаливым знанием. Её следующий шаг должен быть безупречно осторожным. Одна ошибка — и они все рухнут в пропасть.

Но отступать было нельзя. Эмили подошла к половице, достала дневник и написала одно слово:

«Илайджа».

Затем задула свечу.

Глава 10. Встреча на хлопковом поле

Дальние поля поместья «Белый Тополь» простирались до самого горизонта. Бесконечные ряды низких хлопковых кустов, присыпанных белыми пушистыми коробочками, уходили вдаль, сливаясь с линией неба. Воздух был зыбок от жары, тяжел и пылен. Солнце стояло в зените, и даже ветер, казалось, боялся нарушить эту душную, гнетущую тишину.

Вдали, на поле, согнувшись в три погибели, двигались тёмные фигуры. Работали молча, без песен, без разговоров. Только сухие щелчки ломающихся стеблей да шорох одежды нарушали тишину.

Над ними, верхом на костлявой кобыле, сидел Эйбнер. Его кнут был приторочен к седлу, а сам он, раскачиваясь в такт движениям лошади, с ленивой настороженностью оглядывал поле.

И затем появилась она.

Эмили подъехала на своей гнедой кобыле, которую назвала Леди в честь матери, не зная тогда ещё, каким будет её путь. Платье для верховой езды было простым, но дорогим — тёмно-синяя амазонка, плотно облегающая фигуру, и маленькая шляпка с вуалью, которую она откинула. Леди шла лёгкой, ритмичной рысью, её грива развевалась по ветру.

Появление Эмили на дальних полях было подобно явлению призрака. Все головы повернулись в её сторону — на секунду, не больше. А затем глаза снова уставились в землю. Смотреть на белую барышню рабам было запрещено под страхом порки.

Но Эмили видела эти взгляды. Мельком, краем глаза, но видела. В них не было любопытства. Был страх. И надежда.

Эйбнер резко развернул свою костлявую кобылу и рысью подъехал к ней. Его лицо выражало настороженное недоумение. Он явно не ожидал увидеть здесь дочь хозяина.

— Мисс Картер? — спросил он, приподнимая бровь. — Сюда занесло? Здесь не место для прогулок. И пыльно, и солнце палит. Можете запачкать платье.

Он говорил вежливо, но в его голосе чувствовалась скрытая насмешка. Он проверял её. Искал слабину.

Эмили выпрямилась в седле. Её лицо было надменным, как и подобает дочери плантатора. Она смотрела поверх головы Эйбнера, в бесконечную даль поля.

— Я катаюсь по своей земле, Эйбнер, — ответила она с лёгкой высокомерной небрежностью. — Разве не имею права? Воздух здесь... свободнее.

Она бросила вызов. Специально. Чтобы он понял — она не боится. Чтобы он засомневался.

Её взгляд скользнул по полю, выискивая знакомую фигуру. И она нашла.

Илайджа стоял, опершись на мотыгу, в нескольких рядах от неё. Его спина была в грязной рубахе, выгоревшей на солнце до белизны. Он смотрел прямо на неё. Всего секунду. Но в этой секунде было всё — узнавание, предупреждение, вызов.

В его глазах не было просьбы. Не было упрёка. Только холодная, оценивающая твердость. Он проверял её.

Эйбнер проследил за её взглядом и нахмурился.

— Конечно, имеете, — сказал он, возвращая её внимание к себе. — Но это место не для вас. Здесь работают. Иногда сбегают собаки. Могли бы и испугаться.

Он намекал на свою свирепость. На то, что с рабами он обращается жёстко и не любит лишних глаз.

Эмили сделала вид, что не заметила подтекста. Она повернула Леди в сторону Илайджи и произнесла, глядя прямо на него:

— Я не из пугливых. Мне жаль эти кусты. Выглядят чахло. Может, им не хватает ухода?

Она вкладывала в слова двойной смысл — и Эйбнер, кажется, понял. Он резко подъехал ближе, заслоняя собой обзор.

— Уходом я занимаюсь, мисс, — его голос стал жёстким. — Лично. И гарантирую, он им будет обеспечен. В полной мере.

Он не отступит. Эмили поняла это. Он понял, что её интерес не случаен. Он будет следить теперь вдвойне.

Эмили слегка кивнула, делая вид, что приняла его заботу.

— Очень хорошо, — сказала она. — Тогда я не буду мешать вашему... усердию.

Она развернула Леди и лёгким шенкелем отправила её в сторону дома. Не оглядываясь. Не показывая страха.

Она уезжала, чувствуя на спине его тяжёлый, ненавидящий взгляд. И взгляд Илайджи — твёрдый, предупреждающий. Возможно, последний, что он видел перед новой поркой.

Эмили добилась своего — она увидела Илайджу. Она дала ему знать, что не отступилась, что помнит о нём, что продолжает свою игру.

Это был сигнал.

Но цена этого сигнала была высока. Эйбнер теперь абсолютно уверен в её связи с садовником. Он удвоит бдительность. Илайдже, скорее всего, достанется ещё одна порка — «для профилактики».

Эмили играла с огнём. Её дерзость была и силой, и величайшей уязвимостью. Перчатки были сорваны. Система знала ей цену.

И теперь ей предстояло выдержать этот удар.

Глава 11. Объяснение перед судом

Кабинет отца встретил Эмили привычным запахом кожи и коньяка. Но на этот раз атмосфера была иной — не просто деловой, а давящей, почти враждебной.

Полковник Хоторн сидел в кресле в углу, курил сигару и наблюдал. Его молчаливое присутствие создавало невыносимое давление, будто воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Он не вмешивался — пока. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Эмили почувствовала, как её сердце уходит в пятки.

Отец стоял посреди комнаты, его лицо не выражало гнева, но оно было сурово и озабоченно. Он смотрел на дочь не как на любимое дитя, а как на нарушителя порядка, которого нужно допросить.

— Эмили, — сказал он, и его голос был спокоен. — Садись.

Эмили села в кресло напротив отца, сохраняя на лице выражение спокойной невинности. Она скрестила руки на коленях, как учила миссис Патисон, и подняла глаза. В них не было страха — только лёгкое недоумение.

Отец начал допрос, не скрывая подозрений:

— Эйбнер доложил мне о твоей вчерашней... прогулке. На дальние поля. Объясни мне, дочь моя, что заставило тебя поехать в самое грязное и опасное место нашего поместья, когда у нас есть прекрасные аллеи для верховой езды?

Эмили пожала плечами, изобразив лёгкую обиду.

— Отец, я же сказала Эйбнеру. Я просто каталась. Мне наскучили одни и те же маршруты. Я хотела увидеть все свои владения. Разве это преступление? Я дочь этого дома, и мне негоже бояться собственной земли.

Отец хлопнул ладонью по столу. Глаза его сверкнули.

— Не играй со мной в слова, Эмили! Ты каталась именно туда, где работает тот самый раб, с которым у тебя был подозрительный разговор! Ты думаешь, я слеп? Ты думаешь, Эйбнер дурак?

Полковник вмешался. Мягко, почти ласково, как хищник, оглаживающий когтями шкуру жертвы.

— Девочка, в наше время глупость приравнивается к измене, — сказал он, выпуская струйку дыма. — А измена карается быстро и сурово. Даже для девушек из лучших семей.

Его слова повисли в воздухе — холодные, тяжёлые, как свинец.

Эмили выдержала паузу. Она знала — сейчас ключевой момент. Любая слабость — и всё рухнет.

— Так вот что это? — спросила она, и её голос задрожал — нарочно, с расчётом. — Меня обвиняют в измене? За то, что я проехалась по полям? Потому что какой-то надсмотрщик что-то там себе вообразил? Может, он просто хочет выслужиться перед вами, дядя, выдумывая заговоры там, где их нет!

Она посмотрела на отца. В её глазах была обида — настоящая, оскорблённая, почти детская.

— Мне было любопытно, отец! Только и всего! После разговора с тобой и дядей я... я почувствовала себя под колпаком. Мне захотелось просто куда-то уехать, где меня не будут подозревать в чём-то ужасном на каждом шагу!

Она опустила голову, провела рукой по платью, изображая смущение и вину.

— И да, я посмотрела на того раба. Чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Потому что я чувствовала себя виноватой из-за того, что его наказали из-за моего глупого вопроса о кустах!

Эта смесь правды — её любопытство и чувство вины — и лжи — истинная причина её интереса — звучала убедительно. Отец смотрел на неё, и его суровость постепенно таяла, сменяясь усталым беспокойством. Ему хотелось верить. Он не мог поверить, что его дочь способна на большее, чем глупые капризы оскорблённой барышни.

— Эмили, дитя моё... — вздохнул он. — Этот мир стал сложнее. Твоя невинная любознательность может быть истолкована превратно. Не только Эйбнером. Рабы... они как дикие звери. Они чувствуют слабину. Твоя доброта может быть воспринята как слабость. И тогда пострадаешь не только ты.

Полковник поднялся. Его тень легла на Эмили, и в этот момент она почувствовала себя маленькой и уязвимой.

— Запомни, племянница, — сказал он. — Доброта к нашим слугам — это не сантименты. Это дисциплина. Как уход за оружием. Слишком много масла — и оно заклинит в решающий момент. Слишком мало — заржавеет. Твой отец прав. Твоё место — не на полях. Твоё место — здесь, в доме. Учись управлять, а не... сочувствовать.

Он положил руку на плечо отца.

— Я думаю, девочка всё поняла, Роберт, — закончил он. — Не будем её больше мучить.

Эмили поднялась. Она вышла из кабинета, не проронив ни слова, не обернувшись.

Но только за дверью она позволила себе дрожать. Дрожать от страха, от гнева, от унижения, от стыда.

Она отбила атаку. Избежала наказания. Но ценой того, что её сочли капризной и глупой девицей.

— Я всего лишь дочь, — прошептала она, прислонившись к стене. — Глупая, нервная, незрелая девчонка.

Они поставили её на место. Теперь за ней будут следить ещё пристальнее. Её клетка стала ещё теснее.

Эмили закрыла глаза. Следующий шаг должен быть абсолютно безупречным.

Глава 12. Последняя черта

Хлопковое поле было раскалено добела. Жара стояла невыносимая, воздух дрожал над землёй, и пыль, поднимаемая ветром, оседала на лице, на одежде, на губах, оставляя горький привкус.

Эмили оглядела горизонт. Знакомой тощей кобылы Эйбнера нигде не было видно. Сердце колотилось где-то в горле, но она решилась.

Она быстро, почти бегом, направилась к Илайдже. Он работал в дальнем ряду, срывая коробочки хлопца с механической, отчаянной быстротой. Его лицо ничего не выражало.

— Илайджа, — прошептала Эмили, подходя почти вплотную. — Я знаю про шкатулку. Про пожар. Я хочу помочь.

Он даже не поднял глаз. Его голос, тихий и глухой, прозвучал как приговор:

— Уходите, мисс. Здесь вам не место.

— Но я могу! — настаивала она. — Я могу передать весть, еду, лекарства...

Илайджа поднял голову. Его взгляд, быстрый и отчаянный, на секунду встретился с её.

— Вы уже «помогли» мне, — прошипел он сквозь зубы. — Дважды. Больше не надо. Ваша «помощь» убивает.

И в этот момент сзади раздался голос. Хриплый, с придыханием, полный торжества и злорадства.

— Ну вот, — сказал Эйбнер, выходя из-за кустов, где он прятался всё это время. — Оправдались мои худшие подозрения.

Эмили обернулась.

Он стоял в паре шагов. Его кнут свисал из правой руки, и он поигрывал им, как кошка — пойманной мышью. Он не был далеко. Он всё это время был здесь. Следил. Ждал.

Ловушка захлопнулась.

Он подошёл к Илайдже, встал вплотную, почти касаясь его своим грузным телом.

— Опять твои грязные уши шепчутся с белой барышней, черномазый? — прорычал он. — Не усвоил урок?

Он занёс кнут.

Илайджа замер, глядя в землю, его тело напряглось в ожидании удара.

И тут Эмили взорвалась.

Вся боль, весь страх, всё отчаяние, накопленное за эти годы, выплеснулись наружу. Она шагнула вперёд, вставая между Эйбнером и Илайджей, заслоняя его собой.

— ОТСТАНЬТЕ ОТ НЕГО! — закричала она.

Её голос, звонкий и полный ярости, прорезал воздух, как удар хлыста.

Поле замерло. Рабы, работавшие неподалёку, замерли на месте, не смея поднять глаз, но каждый из них слышал. Каждый чувствовал.

— Вы грубый, тупой, жестокий зверь! — продолжала Эмили, не сдерживаясь. — Вы не понимаете ничего, кроме силы и кнута! Этот человек работает, а вы только и умеете, что придираться и наказывать! Может, именно из-за таких, как вы, всё и разваливается? Потому что вы управляете силой зверей, а не умом!

Она стояла, вся дрожа, с горящими щеками и высоко поднятой головой. Она ничего не боялась. Или боялась, но переступила через этот страх.

Эйбнер медленно опустил кнут.

На его лице не было гнева. Не было удивления. Было холодное, леденящее удовлетворение. Он добился того, чего хотел. Он спровоцировал её, и она попалась.

— Как скажете, мисс Картер, — сказал он вежливо, почти подобострастно, но в его голосе сквозила ядовитая усмешка. — Прошу прощения, что оскорбил ваши нежные чувства. Я, конечно, удалюсь.

Он отступил на шаг. Его глаза говорили: «Я тебя уничтожу».

— И доложу вашему отцу, — добавил он, разворачиваясь, — что его дочь публично защищает раба от белого надсмотрщика.

Он ушёл. Не к конюшне, а прямо к большому дому, тяжёлой, уверенной походкой победителя.

Илайджа смотрел на Эмили. В его глазах не было благодарности. Не было гнева. Был ужас. И нечто похожее на жалость.

— Вы только что подписали себе и мне смертный приговор, — тихо сказал он. — Или хуже.

Он отвернулся и ушёл вглубь поля, растворяясь среди других согнутых спин.

Эмили осталась одна. Посреди поля. Под палящим солнцем.

Эйфория от смелого поступка ушла. Вместо неё пришёл ледяной, всепоглощающий ужас.

Она всё поняла. Она только что публично, на глазах у десятков свидетелей, поставила под сомнение саму основу власти белого человека над чёрным. Она оскорбила не просто Эйбнера. Она оскорбила всю систему.

Последствия будут немедленными и суровыми. Бегство невозможно. Впереди — гнев отца. И, что гораздо страшнее, холодная, безжалостная "справедливость" её дяди-полковника.

Эмили закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и потом.

Она не знала, что будет дальше. Она знала только одно — назад дороги нет.

Глава 13. Буря в кабинете

Дверь кабинета отца закрылась за Эмили с глухим, окончательным стуком. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропитанным запахом гнева и разочарования.

Отец не сел за стол. Он стоял перед ней, его лицо было багровым, жилы на шее налились кровью, и казалось, что ещё секунда — и он разорвётся от переполнявшей его ярости.

— Объяснись! — рявкнул он, и его голос, низкий и дрожащий, прозвучал как удар грома. — Сейчас же! Что, чёрт возьми, это было? Публичная истерика в защиту раба? Оскорбление моего надсмотрщика, белого человека, перед всей челядью? Ты понимаешь, что ты натворила? Ты унизила нашу семью! Ты выставила нас посмешищем!

Эмили стояла перед ним, сжав кулаки до белых костяшек. Страх, который гнал её домой, куда-то испарился. Вместо него пришло странное, почти пьянящее чувство свободы. Свободы от лжи. От масок. От всего, что душило её годами.

— Посмешищем? — переспросила она, и её голос звенел, но не дрожал. — Нет, отец. Нашу семью унижают не слова, а поступки. Унижает то, что мы позволяем таким тварям, как Эйбнер, избивать людей. Унижает сама эта система, построенная на жестокости и несправедливости!

Лицо отца исказилось. Он смотрел на неё так, будто видел перед собой не дочь, а чужого, опасного незнакомца.

— Система? — прорычал он. — Какая система? Это наш образ жизни! Это порядок, данный Богом! Это то, что кормит и одевает тебя с самого рождения! Ты пользуешься благами этого строя, а теперь плюёшь на него, как избалованная девчонка!

Эмили шагнула вперёд. Её глаза горели.

— Богом? — воскликнула она. — Какой Бог может одобрять это? Я вижу, как ломают людей! Я вижу страх в их глазах! Это не порядок, отец, это ад! И мы все в нём живём. Просто вы — вы и такие, как Уильям — отказываетесь это видеть. Вы закрываете глаза и называете это «божьим промыслом»!

Отец взорвался. Он с силой ударил кулаком по столу, и тяжелая дубовая столешница содрогнулась.

— ЗАТКНИСЬ! — закричал он. — Молчи, пока я тебя не выпорол, как последнюю рабыню! Ты ничего не понимаешь в жизни! Твои книжки и дурацкие идеи вскружили тебе голову! Это романтический бред, не более!

Эмили не замолчала. Слёзы гнева и обиды наворачивались на глаза, но она не позволила им пролиться.

— Это не бред! — почти крикнула она. — Это правда, которую я вижу каждый день! И да, может, я избалованная — избалованная тишиной, которую вы все храните, чтобы не слышать их стонов! Я не хочу больше быть частью этого! Это неправильно! Это ГНУСНО!

Слово повисло в воздухе. Резкое, как пощёчина.

Отец замер. Гнев в его глазах угас, сменившись ледяным, страшным спокойствием. Он смотрел на Эмили не как на дочь, а как на чужака. Как на политического оппонента. Как на предателя.

— Значит, так, — произнёс он тихим, почти безжизненным голосом. — Гнусно. Мой дом. Моя работа. Моя жизнь. Ты называешь гнусной.

Он медленно обошёл стол и подошёл к окну. Его взгляд был устремлён на поля, на рабов, копошившихся вдалеке, на всю эту империю, которую он выстроил и которая, как он только что понял, была для его собственной дочери омерзительна.

— Хорошо, мисс Просвещённая, — сказал он, не оборачиваясь. — Раз ты так жалеешь этого раба, тебе не место под одной крышей с таким «гнусным» рабовладельцем, как я. И раз ты так яро защищаешь его честь… мы проверим её.

Он повернулся. В его глазах было решение, от которого у Эмили застыла кровь в жилах.

— Эйбнер был прав, — продолжил отец. — Тебе нужен урок. Урок, который отобьёт у тебя всю эту дурную кровь раз и навсегда. Завтра на рассвете этого Илайджу выпорют. Публично. Перед всеми рабами. И ты будешь стоять рядом со мной и смотреть. Пока не поймёшь, что такое настоящая, а не выдуманная тобой жестокость. И где твоё место.

Он указал на дверь.

— А сейчас — в свою комнату, — приказал он. — Ты не выйдешь из неё без моего разрешения. Никто из прислуги не смеет с тобой разговаривать. Ты будешь сидеть там и ждать утра. В размышлениях.

Эмили не ответила. Она вышла из кабинета, не проронив ни слова, и прошла в свою комнату, где за ней захлопнулась дверь — и её заперли снаружи.

Она опустилась на кровать, глядя в потолок.

Леденящий ужас охватил её. Её бунт привёл не к освобождению. Он привёл к ужасающей, конкретной жестокости по отношению к тому, кого она хотела защитить.

Её слова обернулись плетью для Илайджи.

Завтрашний рассвет принесёт не свободу. Он принесёт кровавую расправу. И она будет вынуждена на неё смотреть.

Эмили закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Прости меня, Илайджа.

Глава 14. Виновная в вашем бунте

Эмили стояла за закрытой дверью своей спальни, прижавшись к холодной стене. Она не могла уснуть. Не могла успокоиться. Мысли метались в голове, как загнанные звери.

Снизу, через несколько лестничных пролётов, доносились приглушённые голоса. Сначала она не могла разобрать слов — лишь гул, сердитый и взволнованный. Затем тяжёлые шаги, стук, и снова голоса — уже ближе, уже чётче.

Она узнала отца. Его голос был хриплым, сорванным от недавнего крика, но всё ещё кипел гневом.

— Ну что, Кларисса? — зло бросил он. — Довольна? Доволен твой брат-пьяница, надаривший Эмили своих мятежных книг?

Голос матери, медленный и слегка затуманенный — видимо, херес или сигара сделали своё дело, — прозвучал устало и безразлично.

— Не приводи Джеффри в этот разговор, Роберт. Он, по крайней мере, видел мир шире кукурузного поля.

— Мир? — фыркнул отец. — Он видел дно бутылки! И он успел наполнить голову нашей дочери той же отравой, что сгубила его! Ты знала! Ты видела, чем она увлекается, и ничего не сделала!

Мать горько усмехнулась.

— И что я должна была сделать? Запереть её в чулане? Как ты собираешься сделать сейчас? — В её голосе прозвучала насмешка. — Ты думаешь, это поможет? Она не от глупости бунтует, Роберт. Она от отчаяния. В этом доме все отчаянно ищут, чем дышать. Я нашла. Она ищет свой способ.

— Не смей сравнивать своё... своё пьянство и её истерики! — взорвался отец. — Ты — моя жена! Ты должна была быть оплотом порядка и добродетели! А вместо этого ты проводишь дни в своём будуаре в дымной завесе!

Голос матери вдруг стал острым, как битое стекло.

— Добродетель? Ты хочешь поговорить о добродетели, Роберт? О добродетели владеть людьми? О добродетели смотреть, как твой надсмотрщик, этот грубый скот, ломает их? — Она замолчала на секунду. — Я закрываю глаза не с помощью книг. У меня есть нечто более действенное. И это единственная причина, почему я ещё могу смотреть на тебя и на эту твою "добродетель" без рвоты.

Воцарилась оглушительная тишина.

Эмили замерла, прижавшись ухом к двери. Она никогда не слышала, чтобы мать так говорила с отцом. Никогда.

Отец ответил тихо, с опасной мягкостью в голосе:

— Вон из моего кабинета. И если твоя испорченность коснётся Уильяма... если я хоть раз увижу его с сигарой или рюмкой...

Мать, уже с привычной усталой небрежностью, бросила:

— Не беспокойся. Уильям — твоё идеальное творение. Он будет так же бить своих рабов и так же ненавидеть своих жён. Тебе нечего бояться.

Раздался звук открывающейся и закрывающейся двери. Затем — глухой стук тяжёлого графина о столешницу.

Эмили отступила от двери, прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.