Пламя над Джорджией: Часть 1. Эмили Картер, бунтарка без маски

Мать не защищала её. Она не разделяла её идеалов. Но её циничное признание — «в этом доме все ищут, чем дышать» — было жестоким оправданием. Она понимала бунт дочери, даже если не поддерживала его причину.

Она видела в Эмили родственную душу — ещё одного беглеца из золотой клетки Картеров.

Отец теперь видел корень проблемы не только в дочери, но и в «разложении», которое мать принесла в дом. Его гнев был направлен на них обеих.

Это не укрепляло их альянс с матерью, но создавало странную, молчаливую связь. Они обе были проблемами, которые ему приходилось решать.

А на рассвете — экзекуция.

Эмили посмотрела в окно. Ночь была ещё глубока, но где-то на горизонте уже начинала брезжить серая полоса.

У неё оставалось всего несколько часов. Часов, чтобы придумать, как остановить эту расправу.

Осознание, что мать, возможно, её единственный призрачный союзник в этом доме, пришло к ней вместе с холодом ночи.

Но поможет ли это? И чем?

Эмили опустилась на колени у кровати и закрыла лицо руками.

«Что мне делать?» — прошептала она в темноту.

И тишина не ответила.

Глава 15. Рассвет возмездия

Холодный, серый свет зари едва просачивался сквозь тяжёлые шторы, когда дверь комнаты Эмили отперлась снаружи.

Вошли не служанки с утренним чаем. Вошли отец и двое надзирателей — Эйбнер и другой, крупный мужчина с бесстрастным, каменным лицом. Оба были в чёрном, оба смотрели на неё с холодной отстранённостью палачей.

— Одевайся, — сказал отец.

Его голос был лишён всяких эмоций. Это был не просьба. Это был приказ.

Эмили молча поднялась с кровати. Её руки дрожали, но она не проронила ни звука. Под их бдительными, тяжёлыми взглядами она натянула платье, застегнула пуговицы, поправила воротник. Эйбнер наблюдал за ней с мрачным удовлетворением — его маленькие глазки блестели в полумраке, и на губах играла едва заметная, злорадная усмешка.

Отец коротко кивнул надзирателям. Они встали по бокам от Эмили — не касаясь, не прикасаясь, но их присутствие было сплошной угрозой, застывшей в воздухе.

— Если мисс Картер попытается вмешаться, — произнёс отец, обращаясь к ним, но глядя прямо на дочь, — крикнуть, упасть в обморок или как-либо иначе нарушить процедуру... вы немедленно её остановите. — Он сделал паузу. — Понятно?

— Так точно, сэр, — отозвался Эйбнер, и в его голосе прозвучало неприкрытое удовольствие.

Их повели через спящий дом. Вниз по широкой лестнице, мимо портретов предков, смотревших на неё с немым укором, мимо застывшей прислуги, не смевшей поднять глаза. Затем — через парадную дверь, наружу.

Влажный утренний воздух обжёг лёгкие. Было прохладно, но Эмили не чувствовала холода. Внутри неё всё онемело, будто кто-то выключил все чувства, оставив только зрение — острое, неестественно чёткое.

Во дворе, у позорного столба, уже собрались все рабы поместья. Мужчины, женщины, дети — сотни глаз, устремлённых в землю, сотни тел, застывших в масках покорности и ужаса.

В центре, привязанный к столбу, стоял Илайджа. Его спина была обнажена. Кожа на ней была бледной, с уже зажившими шрамами прошлых наказаний — и свежими полосами от последней порки.

Отец взял Эмили за локоть и повёл к небольшому возвышению, специально сооружённому для этой церемонии. Отсюда открывался «идеальный» вид на всё происходящее — ни одна деталь не должна была ускользнуть от её взгляда.

Он остановился рядом с ней, его взгляд был устремлён вперёд, на столб, на Илайджу, на толпу.

— Смотри, — тихо сказал он, обращаясь только к ней. — И запомни. Это цена твоего непослушания. Это цена их непокорности. Это — порядок.

Палач — тот самый крупный надзиратель — смочил кнут в ведре с солёной водой. Эйбнер сделал шаг вперёд, достал лист бумаги и начал зачитывать «приговор» — длинный, напыщенный текст о неподчинении и оскорблении власти.

Эмили не слушала. Она смотрела.

Смотрела, как напряглась спина Илайджи, как его пальцы сжались в кулаки, как он впился взглядом в землю, готовясь к удару.

Смотрела на испуганные глаза Сары в толпе, на её побелевшие губы, на дрожащие руки.

Смотрела на холодное, торжествующее лицо Эйбнера, который, закончив читать, отступил на шаг и кивнул палачу.

Два надзирателя стояли сзади. Отец — сбоку.

Целая система, готовая сломать её, как она ломала того, кто был привязан к столбу.

И Эмили поняла — она бессильна.

— Начинайте, — приказал отец.

Глава 16. Жертвоприношение

Эмили не могла молчать.

Прежде чем Эйбнер успел открыть рот и выкрикнуть первое слово приговора, она дёрнулась вперёд и схватила отца за рукав. Её голос сорвался на шёпот — хриплый, отчаянный, полный мольбы, какой она никогда прежде не произносила.

— Отец, прошу тебя... — выдохнула она, сжимая ткань его пиджака так, что побелели костяшки пальцев. — Не делай этого. Это моя вина. Накажи меня. Запри меня, отправь в монастырь, куда угодно! Но не его... Это неправильно. Пожалуйста!

Она смотрела на него, вкладывая в свой взгляд всю боль, весь ужас, всю надежду, которая ещё теплилась в её груди. Она искала в его глазах хоть крупицу того человека, который когда-то читал ей сказки на ночь, который утешал её после детских кошмаров, который называл её «моя маленькая принцесса».

Но его лицо было высечено из камня.

Он медленно, твёрдо, неспешно освободил свой рукав из её пальцев. Один за другим. Без грубости. Без жалости. Просто — отстранился. Его глаза были холодны, как зимнее небо.

— Ты просила показать тебе правду, — сказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества. Только ледяная, неумолимая констатация факта. — Сейчас ты её увидишь. Молчи и смотри.

Он кивнул Эйбнеру.

Тот выкрикнул обвинение — громко, на весь двор, чтобы слышали все рабы, чтобы каждое слово врезалось в их память как напоминание об их месте. «Неповиновение и развращение сознания белой барышни».

Палач занёс кнут.

Эмили замерла.

Первый удар. Резкий, влажный, отвратительный звук рассекаемой плоти. Тело Илайджи вздрогнуло, будто от удара током, но он не издал ни звука — только судорожно сжал кулаки.

Слёзы медленно, горячо потекли по лицу Эмили. Они были не солёными — они были обжигающими, как расплавленный свинец. Она не издала ни звука. Её мольба была отвергнута. Теперь она могла только смотреть.

И она смотрела. Не отрываясь.

Она видела, как плоть наливалась багровыми полосами, как кровь смешивалась с солёной водой из ведра, как Илайджа впивался зубами в губы, чтобы не закричать, и как по его вискам струился пот, смешанный с каплями летящей крови.

Она смотрела на отца.

Он наблюдал за этим с тем же выражением, с каким смотрел на счётные книги — с холодной, деловой концентрацией, без тени сочувствия или отвращения. Для него это было не наказание человека. Это была «процедура». Акт управления.

Она смотрела на рабов.

И в их опущенных глазах она видела не покорность — а леденящую душу ненависть. Ненависть к Эйбнеру. К отцу. И к ней — белой барышне, которая стояла на возвышении и для чьего «урока» всё это происходило.

Последний удар.

Кнут упал в последний раз. Тело Илайджи обмякло, его голова поникла. Палач отступил. Илайджу отвязали — он почти не держался на ногах, его вели двое других рабов, поддерживая под руки, и он оставлял за собой кровавый след на утоптанной земле.

Толпу рабов молча распустили. Они расходились, не поднимая глаз, но воздух был пропитан их яростью, их страхом, их унижением.

Отец повернулся к Эмили.

В его взгляде читался немой вопрос: «Урок усвоен?»

Но урок, который она усвоила, был совсем другим.

Она поняла, что разговаривать с этой системой бесполезно. Её нельзя умолить. Её нельзя переубедить. Её можно только сломать.

Он повёл её обратно в дом, в её комнату. Дверь за ней закрылась — и снова щёлкнул замок.

Эмили осталась одна.

Она стояла посреди комнаты, глядя в стену. Слёзы высохли. Грусть ушла. Мольбы умерли на той площади, рядом с каплями крови на утоптанной земле.

Внутри неё поднималась чёрная, всепоглощающая ярость.

Холодная. Тихая. Неумолимая.

Она опустилась на колени у кровати, достала из-под половицы дневник и написала одно слово: «Больше никогда».

Затем закрыла дневник, задула свечу и легла в темноте, глядя в потолок.

Сегодня она была бессильна. Но завтра — когда-нибудь — она найдёт способ сломать эту систему.

Она поклялась в этом на крови Илайджи.

Глава 17. Новые оковы

Эмили снова вели в кабинет отца.

На этот раз атмосфера была иной. Не буря гнева, не крики, не слёзы — всё это осталось позади. Теперь здесь царило ледяное, безразличное спокойствие людей, которые уже приняли решение и не собирались ни обсуждать, ни объяснять.

Отец сидел за столом, его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась твёрдость стали. Полковник Хоторн стоял у камина, курил сигару и наблюдал. Они смотрели на Эмили не как на провинившуюся дочь — они смотрели на неё как на проблему, которую теперь предстояло решить системно.

— Твоё неподобающее поведение, дочь моя, — произнёс отец, и его голос был ровным, почти безжизненным, — и моя вина тоже. Я был слеп. Полагался на твою природную рассудительность и слишком баловал тебя. Позволял читать что попало, потакал твоим странным увлечениям. — Он сделал паузу. — С этим покончено.

Полковник Хоторн выпустил струйку дыма. Его голос, глубокий и спокойный, подхватил мысль брата:

— Мягкость — роскошь, которую наша новая нация больше не может себе позволить. Особенно в своих женщинах. — Он посмотрел на Эмили поверх своей сигары. — Идейная чистота так же важна, как и чистота крови.

Отец кивнул, соглашаясь, и продолжил:

— Чтобы исправить это упущение, для тебя выписан специальный наставник. — Он выдержал паузу, давая словам вес. — Миссис Патисон, Елена Патисон. Одна из самых уважаемых матрон Чарльстона. Она посвятила свою жизнь воспитанию молодых леди Юга в духе верности нашим заветам и идеалам.

Сердце Эмили ухнуло куда-то вниз, в самую глубокую пропасть. Она поняла — это не учитель. Это тюремщик. Тюремщик для её разума.

Полковник усмехнулся, заметив её побледневшее лицо.

— Миссис Патисон обладает... уникальным талантом, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Она умеет находить и вычищать из юных умов всякую скверну и ложные идеи. Она приведёт твои мысли в порядок.

— Отказ не принимается, — добавил отец, подводя черту. — Ты будешь заниматься с ней с завтрашнего дня и до тех пор, пока она не сочтёт твоё воспитание завершённым. Все твои книги — конфискованы. Свободное время — отменено. Твои прогулки будут происходить только в её сопровождении.

Эмили молчала. Она стояла с опущенной головой, скрывая от них глаза. Скрывая огонь, который вспыхнул в них в ответ на этот приговор.

Они запрещали ей думать. Они будут диктовать ей, о чём думать. Её внутренний мир — единственное убежище, которое у неё оставалось, — теперь станет полем битвы с этой женщиной. С миссис Патисон.

Эмили подняла голову. Её лицо было спокойным, почти покорным. Она кивнула, принимая приговор.

— Я поняла, отец, — тихо сказала она.

В её голосе не было ни вызова, ни отчаяния. Была только маска. Идеальная, отточенная маска покорной дочери.

Но внутри неё, глубоко, в самом потаённом уголке души, уже разгорался новый огонь. Её бунт закончился. Начиналась партизанская война. И её оружием снова станет тишина.

И маска.

Глава 18. Маска послушания

Миссис Патисон оказалась не каргистой тюремщицей, какой Эмили её себе представляла. Это была утончённая, холодная женщина с глазами цвета стали и неизменной, вежливой улыбкой, застывшей на лице, как маска. Её методы были не в крике и угрозах — она не повышала голоса, не оскорбляла, не унижала. Вместо этого она использовала спокойное, неумолимое давление, изящную софистику и искусную подмену понятий.

Она пила чай маленькими глотками, сидя напротив Эмили в гостиной, и говорила мягким, почти ласковым голосом:

— Видите ли, дорогая Эмили, наш «особый институт» — это не просто вопрос экономики. Это бремя цивилизации. — Она отставила чашку и посмотрела на ученицу с лёгкой, снисходительной улыбкой. — Мы взяли этих людей из дикости и даём им шанс на спасение души через труд и послушание. Это наша христианская обязанность.

Эмили сидела с прямой спиной, руки сложены на коленях, взгляд ясный и внимательный. Она молча кивнула, изображая глубокую заинтересованность.

— А ваше мимолётное сочувствие, — продолжала миссис Патисон, — это, конечно, похвально для юного сердца. Но это чувство нужно направить в верное русло. Не потакать их лени, а направлять их на путь истинный. Строгость — величайшая форма милосердия.

— Я понимаю, миссис Патисон, — тихо, почтительным тоном ответила Эмили. — Я была неопытна и слепа.

Внутри неё всё кричало. Но она научилась. Научилась носить маску. Она стала актрисой в собственном доме.

Дни сменялись неделями. Эмили безупречно повторяла за наставницей все постулаты: о «бремени белого человека», о «естественном порядке вещей», о «патриархальной заботе» о рабах. Она цитировала их за ужином, обсуждала с отцом, и видела, как его лицо светлеет от гордости.

Он думал, что его дочь вернулась. Что она наконец поняла. Что из неё выйдет настоящая леди Юга.

Но по ночам Эмили по-прежнему доставала свой невидимый дневник — не из тайника, а из памяти. Она не писала его больше — она выучила его наизусть, каждое слово, каждую строчку. Она перебирала в уме каждую прочитанную когда-то крамольную мысль, каждое воспоминание о боли в глазах Сары, о кровавой спине Илайджи, о равнодушном взгляде отца.

Они могли контролировать её слова. Её поступки. Её время. Они могли заставить её молчать и кивать.

Но они не властны были над тишиной в её глазах.

И не властны были над непоколебимой твердыней протеста, что выросла в её душе. Её ярость, горячая и слепая, превратилась во что-то другое — холодную, безжалостную решимость.

Она ждала. Ждала своего часа.

Идея справедливости не была смыта. Не была забыта. Не была предана. Она была отполирована до остроты клинка, скрытого под складками шёлкового платья.

И однажды, когда никто не будет ждать, этот клинок выйдет из ножен.

Глава 19. Обед в золотой клетке

Полдень. Семейная столовая «Белого Тополя» была залита слепящим южным солнцем, которое проникало сквозь высокие окна и играло на полированной поверхности фамильного серебра. Хрустальные бокалы переливались всеми цветами радуги, а воздух был тяжёлым от запахов жареной дичи, дорогих специй и самодовольства.

Эмили сидела с идеально прямой спиной, складки её платья лежали безупречно, руки — на коленях, под столом. Она была образцом леди — сдержанной, воспитанной, послушной.

Рядом её брат Уильям поглощал еду с той небрежной жадностью, которая отличала людей, никогда не знавших голода. Напротив сидела мать — она медленно потягивала вино, её взгляд отсутствовал, устремлённый куда-то в окно, на плывущие мимо облака. Во главе стола восседал отец.

Царила тишина. Нарушаемая лишь звоном приборов и редкими репликами.

Отец прервал молчание первым.

— Ну, Эмили, — обратился он к ней, и в его голосе, хоть и звучали отголоски былой суровости, уже не было гнева. — Как продвигаются твои занятия с миссис Патисон?

Все взгляды обратились к Эмили. Она медленно отложила вилку, положила руки на колени и подняла на отца ясный, спокойный взгляд. Уголки её губ приподнялись в лёгкой, почтительной улыбке. Идеальной улыбке.

— Очень хорошо, отец, благодарю вас, — ответила она, и её голос был ровным, почти искренним. Она не спешила, выдерживала паузы, как учила миссис Патисон — признак воспитанной леди. — Миссис Патисон — мудрая женщина. Она открывает мне глаза на многие вещи, которые я прежде, по своей глупости, не понимала.

Отец кивнул. В его глазах загорелась искорка одобрения.

— И что же, к примеру, ты по-новому для себя увидела? — спросил он.

Эмили сделала вид, что задумывается, склонив голову к плечу.

— Мы изучали труды доктора Картрайта, — сказала она. — Его идею о «дисэстезии» — о том, что врождённая леность негров является медицинским состоянием, требующим строгого контроля. — Она посмотрела на отца, вкладывая в глаза выражение просветлённой грусти. — Это объясняет так многое, отец. Раньше я видела лишь лень, а теперь понимаю, что это болезнь. И наш долг — быть для них лекарством, как бы сурово это ни выглядело со стороны.

Отец откинулся на спинку стула. На его лице было выражение глубокого, почти счастливого удовлетворения. Его дочь наконец поняла. Она вернулась.

— Вот видишь, сын? — обратился он к Уильяму. — Здравый смысл всегда восторжествует, если подойти к делу с умом и твердостью.

Уильям пожал плечами, не отрываясь от тарелки.

— Я всегда это знал, — буркнул он. — Не нуждался в гувернантке.

Мать медленно перевела взгляд с окна на Эмили. Её глаза, чуть затуманенные вином, встретились с дочерними всего на секунду. В них не было одобрения. Не было осуждения. Была лишь глубокая, усталая понимание.

Она видела игру дочери. И, возможно, восхищалась ею — как восхищаются мастерством тюремного актёра, который играет свою роль так безупречно, что даже стража начинает верить.

Эмили снова обратилась к отцу, закрепляя успех:

— Миссис Патисон также сказала, что сила Юга — в единстве его женщин. В нашей верности дому, семье и... установленному порядку. — Она опустила взгляд, изобразив скромную гордость. — Я хочу быть сильной, отец.

Отец улыбнулся. Широкой, редкой улыбкой. Он достиг того, чего хотел. Его дочь была усмирена, перевоспитана и вернулась в лоно семьи.

Эмили опустила взгляд к своей тарелке. Она улыбалась. Внутри неё была абсолютная, ледяная пустота.

Её ненависть была похоронена так глубоко, что даже она сама иногда сомневалась в её существовании. Но она была там. Холодный, твёрдый алмаз в её груди. И она шлифовала его каждым таким обедом — каждым правильным словом, каждой ложной улыбкой, каждым кивком в нужный момент.

Обед продолжался. Эмили молчала. Идеальная, послушная дочь.

Самая опасная женщина в поместье «Белый Тополь».

Глава 20. Прогулка под чужими взглядами

Отец, довольный «преображением» дочери, впервые за долгие недели разрешил Эмили прогулку в саду без сопровождения миссис Патисон.

— За хорошее поведение, — сказал он, и в его глазах светилась отцовская гордость. Он верил. Он наконец-то поверил, что его дочь вернулась.

Эмили вышла на улицу. Воздух, не отягощённый присутствием наставницы, казался сладким и горьким одновременно. Она вдохнула его полной грудью, и в этом вдохе было всё — и облегчение, и горечь, и невысказанная боль.

Она пошла по знакомой аллее, где каждый куст, каждый камень был известен ей с детства. Но всё вокруг ощущалось иначе. Будто она смотрела на этот мир через толстое, мутное стекло.

Мимо, согнувшись под тяжестью корзин с бельём, прошла группа рабынь. Три женщины, чьи лица Эмили знала с тех пор, как себя помнила. Раньше они опускали глаза и замирали, пропуская её — дочь хозяина, белую барышню.

Теперь они не остановились.

Они лишь слегка замедлили шаг, и их взгляды, скользнув по Эмили, тут же отводились. Но в этих взглядах не было прежней покорности. Не было даже страха. В них было тяжёлое, ледяное безразличие. Глухое, всепоглощающее презрение.

Эмили почувствовала, как эти взгляды обжигают её кожу, как оставляют на ней невидимые рубцы.

Дальше, на дорожке, она увидела старика, подметающего гравий. Он был здесь всегда — старый Томас, который когда-то учил её плести венки из полевых цветов, который украдкой улыбался ей, когда никто не видел.

Он поднял голову. Их взгляды встретились.

И в его глазах Эмили не увидела ничего. Пустота. Камень. Безразличие. Он отвернулся и продолжил свою работу с преувеличенным, почти вызывающим усердием.

Они не видели в ней больше ни капризную барышню, ни потенциальную союзницу. Они видели дочь хозяина. Ту самую, чьё «хорошее поведение» было куплено кровью Илайджи. Ту, которая стояла на возвышении и смотрела, как он истекает кровью.

Её молчаливое наблюдение за поркой стало для них окончательным приговором. Она была не с ними. Она была с ними — с палачами.

Эмили дошла до каменной скамьи в дальнем конце сада, села и уставилась на цветущие магнолии, делая вид, что любуется их красотой. Руки в перчатках были сжаты в замок, костяшки побелели от напряжения.

Эта прогулка не стала освобождением. Она стала новой тюрьмой — стены которой были сложены из молчаливого осуждения тех, кому она хотела помочь.

Эмили поняла: отныне она не просто борется с системой. Она борется с последствиями этой борьбы в глазах тех, кто должен был бы видеть в ней надежду. Её маска идеальной дочери стоила ей гораздо большего, чем она предполагала. Она стоила ей их доверия.

И в этом молчаливом, всеобщем осуждении рождалась новая, более горькая и более одинокая решимость.

Она не могла вернуть их любовь. Но она могла сделать так, чтобы их страдания не были напрасны. Она поклялась себе в этом, глядя на белые лепестки магнолий, падающие на землю, как снег.

Глава 21. Чай с призраками

Салон «Белого Тополя» наполнился лёгким девичьим щебетом. Три подруги Эмили — такие же юные леди из лучших семей Джорджии — сидели за чайным столиком, утопая в оборках, кружевах и шёлке. Воздух был напоён ароматом дорогих духов, свежезаваренного чая и беззаботной болтовни.

Отец разрешил этот визит. Это было высшей милостью, окончательным подтверждением её «исправления». Эмили сидела с прямой спиной, на лице застыла вежливая, приветливая улыбка.

Амелия, самая болтливая из троицы, хихикала, прикрывая рот веером.

— Эмили, дорогая, мы так переживали! — воскликнула она, подаваясь вперёд. — У нас тут ходили слухи, самые невероятные! Будто ты влюбилась в какого-то раба и бунтовала против собственного отца!

Сердце Эмили сжалось в ледяной комок. Но на лице не дрогнул ни один мускул. Она отставила фарфоровую чашку с изящным звоном и позволила себе лёгкую, снисходительную улыбку.

— Боже мой, Амелия, — произнесла она ровным, слегка насмешливым тоном. — До чего же могут дойти сплетни. Никакой романтики, уж поверь. Просто... юношеский порыв. Глупая попытка проявить несуществующую жалость. О которой теперь я и сама вспоминаю с сожалением.

Клара, более проницательная, наклонилась ближе. В её глазах горело любопытство.

— Но ведь был скандал? — спросила она, понижая голос. — Говорят, твоего отца пришлось призывать к порядку?

Эмили пожала плечами, как бы отмахиваясь от досадной мелочи.

— Отец просто показал мне, где проходит грань между истинной добродетелью и... сентиментальной слабостью, — сказала она. — Это был суровый урок, но необходимый. Теперь я всё вижу в истинном свете.

Она говорила общими, заученными фразами, которые от неё ждали. Не защищала систему с жаром — просто констатировала её необходимость, как таблицу умножения. Эта показная усталость от «глупых прошлых ошибок» звучала убедительнее любой горячей защиты.

Амелия вздохнула с облегчением.

— Ну и прекрасно! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — А то мы уж думали, ты и впрямь заразилась этими северными бреднями.

Эмили улыбнулась — легко, непринуждённо.

— Северные бредни не выдержат и дня под нашим солнцем, — сказала она. — У нас с ними разная почва. В прямом и переносном смысле.

Все рассмеялись. Эмили присоединилась к ним, и её смех был лёгким, серебристым, абсолютно естественным. Она лгала им в лицо. И делала это безупречно.

Она плела свою маску из шёлковых ниток светской беседы и девичьих хихиканий.

Когда подруги уехали, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними, Эмили осталась одна.

Она стояла посреди пустого салона и смотрела на остывшие чайные чашки, на недоеденные пирожные, на забытый кем-то кружевной платочек.

Кисловатый привкус лжи остался на губах.

Эти девушки были частью того мира, который она ненавидела. Их невинные сплетни, их наивные страхи, их пустые разговоры — всё это было эхом той самой системы, которая сломала спину Илайдже, которая вытравила душу из Сары, которая превратила её собственную мать в тень.

И, улыбаясь им, Эмили в очередной раз предала и их, и себя.

Но это не вызвало в ней угрызений совести. Не было ни боли, ни стыда. Была лишь холодная, ледяная уверенность.

Чтобы сразить чудовище, нужно сначала заставить его поверить, что ты — его часть.

Она была готова играть эту роль до конца.

Глава 22. Зимние думы у камина

Поздняя осень окрасила листву «Белого Тополя» в багрянец и золото, а затем опалила её первыми заморозками. Наступила зима. Холодный ветер гудел в щелях старого дома, и его завывание звучало как отголосок того холода, что поселился в душе Эмили.