Князь тишины. Том 1

Глава 4

Я глянул этому краснолицему быку прямо в его мутные, заплывшие жиром глазки. Типичный уличный задира. Не пуганный. Но всему приходит конец.

Держался я просто, по-уличному, руки в карманах штанов, чуть прислонившись к бревну.

— А тебе кто разрешил тут вопросы задавать, товарищ? — спросил я спокойно. Голос вышел у меня хрипловатым от усталости, но без тени страха. — Работу не перебиваю. За свою — нанялся. А ты — мимо проходи.

Прошка удивленно открыл рот. Явно не ожидал, что кто-то будет возражать этому здоровяку. Потом заёрзал, готовый провалиться сквозь землю.

Здоровяк фыркнул. Его рожа растянулась в ухмылке, обнажив жёлтые, редкие зубы.

— О-о-о! — протянул он с притворным восхищением. — Гляньте-ка, братцы, птица какая говорящая нашлась! Учит как жить! Ты, сопляк, знаешь, с кем разговариваешь?

— С тем, кто мешает квас пить, — отрезал я, отхлебнул из кружки и поставил её на бревно. — Иди своей дорогой. Солнце светит, птички поют. Не порть день.

Тишина во дворе стала звенящей. Даже приказчик в дверях трактира замер с тряпкой в руке. Двое молодчиков за спиной вожака переглянулись, явно не ожидая такой наглости.

Лицо здоровяка побагровело. Притворная весёлость вмиг слетела с него.

— Ах ты, щенок паршивый! — зарычал он и, недолго думая, размахнулся здоровенным кулачищем, целясь мне в висок.

Удар был бы тяжёлый, тупой, рассчитанный на то, чтобы сбить за раз с ног. Тот самый удар, которым усмиряют непокорных и пьяных в кабаках и на задворках. Только вот я не был тем, кого можно бить.

Я не стал блокировать выпад. Просто вовремя сделал шага назад — точный, выверенный, экономичный. Кулак со свистом прошелестел в сантиметре от моего носа. А противник, вложивший в удар весь свой вес и злобу, не встретив ожидаемого сопротивления, со всего маха грохнулся лицом в ту самую большую коричневую лужу у забора.

Звук был сочным, хлюпающим. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь бульканьем.

Здоровяк, фыркая и отплёвываясь, поднялся на колени. Он был с головы до ног в жидкой, вонючей грязи. Лицо, борода, сюртук — всё было в коричневой массе. В его глазах, уже не мутных, а ясных от бешенства, вспыхнул настоящий, животный гнев.

— У-у-у… р-разорву! — захрипел он, с трудом поднимаясь. — Бей его! Вместе! Задавим!

Двое его подпевал, ошеломлённые падением вожака, опомнились и кинулись на меня с двух сторон.

Ну что за движения? Никакой грации и умения. Только грубая сила и желание завалить, забить кулаками. Сразу видно, придворную школу боевых искусств они не заканчивали.

В отличие от меня.

Первый, долговязый, потянулся ко мне длинными ручищами. Я пропустил его чуть вперёд, резко присел и бёдрами выбил ему опору из-под ног. Задира с глухим стоном полетел вперёд, растянувшись на земле.

Второй, коренастый и вертлявый, уже почти вцепился мне в горло. Я не стал отбивать его руки. Вместо этого всадил ему локтем словно молотком под самое ребро. Раздался приглушённый хруст и вздох, полный боли. Я тут же, не давая опомниться, взял противника за запястье и плечо, сделал быстрый разворот — отправил в тот же самый коричневый памятный суп, где уже побывали остальные его приятели.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Я стоял, слегка расставив ноги. Боль в боку, уснувшая было, проснулась и заныла с новой силой.

Прошка застыл с открытым ртом, держа в руках недопитую кружку кваса.

— Ты… чего это? — вымолвил он, с растерянностью глядя на меня.

— Я же из предупреждал, — усмехнулся я, допив квас. — Ладно, пошли. И так столько шуму устроили…

— Стой! Стой, падла! Куда это ты собрался?! Да как ты смеешь?!

Рев, зычный и яростный, прорезал воздух. Я обернулся. Из дверей лавки, сметая с пути изумлённых прохожих, нёсся тот самый бородатый купец. Лицо его, прежде хмурое и деловитое, теперь было багровым от гнева. Картуз съехал на затылок, распахнутый армяк развевался, как крылья разъярённой птицы.

— Моих сынков побил?! Моих! — он уже был передо мной, тыча толстым пальцем то в мою грудь, то назад, во двор трактира, откуда уже выползали, пошатываясь, три грязных, жалких фигуры. — Да я тебя, супостата, в солдаты сдам! В Сибирь упеку! В каторжники!

Я попытался отступить, но не успел. Крик купца прорезал округу.

— Городовой! Где городовой?! Хватай буяна! Разбойник! Убивец! Держи его!

Из-за угла Галереи появилась синяя фигура. Городовой. Не молодой, видимо, отставной унтер, с седыми, щетинкой торчащими усами и начищенной до блеска бляхой на животе. На лице — привычная смесь скуки и раздражения от необходимости шевелиться.

— Чего орёшь, Никанор Иваныч? Порядок нарушаешь, — буркнул он, подходя. Но взгляд его, цепкий и опытный, уже скользнул по мне, по перепуганному Прошке, по вылезающим из трактирного двора здоровяке с его компанией.

— Порядок?! Да это вон тут порядок нарушает! — захлёбываясь от ярости, завопил купец. — Сынков избил! Смотри, в грязи вывалял! Свидетельства есть! Все видели!

Городовой вздохнул так, словно на его плечи взгромоздили неподъёмный груз. Он подошёл ко мне вплотную.

— Ну что, голубчик? — спросил он негромко. — Сам за мной пойдёшь, аль принуждать придётся?

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать — объяснить, что это была самооборона, что они первые напали… Но опыт двора и тюрем Тайной канцелярии подсказывал: сейчас слова ничего не решат. Нужны свидетели, покровители, деньги. У меня не было ничего из этого.

— Это они… — начал было Прошка, но городовой даже не взглянул на него.

— Молчи, сопляк. Не твоё дело.

Я видел, как его рука потянулась не к толстому, короткому ослопу на поясе — дубинке. Но он её не выхватил. Вместо этого он что-то пробормотал себе под нос. Слова были неразборчивы, но сразу же почувствовался в воздухе морозец. Ага, заклинание.

И вдруг мои руки сами собой рванулись за спину, словно их схватили и скрутили невидимые верёвки! Я попытался дернуться — и ощутил жгучую, леденящую боль в запястьях, будто они были опутаны проволокой из колкого льда. Это было примитивное, но действенное заклятье удержания — «холодные путы». Уличная магия полицейских, для буянов и беглых.

— Ага, небось, не ожидал? — городовой самодовольно хмыкнул, видя, как я замер от неожиданности и боли. — Думал, только кулаками махать умеешь? Здесь, браток, закон. И он — с зигзагом. Пойдём-ка, побеседуем.

Он грубо взял меня за плечо и поволок за собой. Купец Никанор пошёл следом, продолжая нести гневную тираду о порушенном порядке и убытках. Прошка, бледный как смерть, остался стоять на площади, сжимая в потных ладонях свой гривенник.

***

Мы двинулись по Богородицкой, к каменному зданию с двуглавым орлом над входом — части съезжей избы, местного полицейского участка. По пути городовой не умолкал, ворча и поучая, лениво шевеля толстыми губами:

— Ишь ты, форсун непутёвый! Молодо-зелено, а уже фордыбачишь. Думаешь, коли силёнка есть, так и все дозволено? Ан нет, голубчик! Закон — тайга, а ты в ней — белка! И найду, и пришибу, коли што!.. Нашему брату, служивому, только дай повод — мы тебя, супостата, по всем пунктам Уложения уголовного прокатаем! От 154-й до 203-й! И каждая тебе, олуху, — розги да смирительный дом!.. И что в голове-то у тебя? Мозги, аль опилки? Работу добрую имел — и на тебе! Вместо благодарности — морду бить! Да ещё каких? Известных всему городу людей! Теперь, брат, держись… Тебя, я гляжу, по полной программе надо, чтоб понял, где раки зимуют!..

Я благоразумно помалкивал, в монолог этот не влезая, пытаясь придумать как выбираться из ситуации.

Городовой втолкнул меня в полуподвальное сырое помещение.

— Тут пока посиди, подумай! Как исправник с утреннего рапорта вернётся — разберёмся. А там, глядишь, и в острог определим, на хлеб да на воду… Бунтовать вздумал в благополучном граде!

Городовой щёлкнул пальцами, ледяные путы на запястьях исчезли, оставив лишь ноющую ломоту в костях.

Дверь с маленьким зарешечённым окошком скрипнула и захлопнулась.

Шаги затихли. Я остался один в полумраке, прислонившись к холодной, шершавой стене. Через крошечное оконце под самым потолком лился скупой луч света, в котором кружились пылинки.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Вчера — Император Всероссийский Александр Первый. Сегодня — арестант в камере съезжей избы уездного городишки, задержанный за уличную потасовку.

Тишина в камере была густой и давила на мозги. Я сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к шершавой стене. Боль в боку притупилась до нудного, постоянного гула. Мысли, острые и ясные после побега и драки, теперь растекались вязкой усталостью.

Император Всероссийский. В камере для буянов. За драку с уличными хамами. Ирон…

— Иронично, да? — прозвучал вдруг хриплый, скрипучий голос, будто два камня терлись друг о друга.

Я вздрогнул. Резко оглядел камеру. Полутьма, луч пыли под потолком, запах плесени… Никого.

— Галлюцинации, — прошептал я себе. — От боли. Или от потрясения.

— От потрясения, говоришь? — голос снова проскрипел, теперь звучал насмешливо. — Уж у кого-кого, а у тебя, Александр Павлович, потрясений на веку хватило бы на десяток простых смертных. А в галлюцинации не веришь. Не царское это дело — с чертями разговаривать. Хотя… некоторые твои министры…

Я вскочил, прижавшись к противоположной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Принялся вглядываться в каждый угол, в каждую тень. Голос был слишком реален, слишком… осязаемо противен.

— Кто здесь? Покажись!

— А я и не прячусь, государь. Ты на меня пялишься уже который час. Ослеп, что ли? Или глаза за мыслями царскими не видят камня под носом?

Камень? Я медленно перевел взгляд на стену, к которой только что прислонялся. Кладка была грубой, из неровных булыжников и толстых слоев известкового раствора. И почти на уровне плеча, между двумя особенно крупными валунами, торчал еще один. Темно-серый, размером с крупный абрикос, с гладкой, будто отполированной ветрами поверхностью. И на этой поверхности… нет, это не игра света. Это было похоже на лицо. Схематичное, словно на древней монете или наскальном рисунке: два углубления-глазницы, выступающий носовой бугор и жесткая линия рта, вечно поджатая в недовольстве.

— Ты… камень? — нелепо спросил я.

— Ура! — голос прозвучал с сардонической радостью. — Прозрел! Да, я камень. Осколок старой горы. Кусок гранита с душой, если угодно. А ты — император с телом сопляка. Пара, надо сказать, подходящая.

Я шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в странный силуэт.

— Как ты… откуда ты знаешь, кто я?

— Вижу, — коротко отрезал Камень. Глазницы, казалось, сверкнули тусклым, как у угля, светом. — Вижу не глазами, государь. Вижу суть. Тень на твоей душе — и трон за ней. Славную битву проиграл, надо сказать. Жалко.

Холод пробежал по спине. Этот… предмет все знал обо мне!

— Что ты такое?

— Уже спрашивал. Камень. Заключенный. Как и ты, кстати. Только ты — на день-два, а я — лет на полсотни, не меньше. Пока не задохнусь тут в этой человеческой штукатурке, — Камень совсем по-старчески покряхтел, а потом добавил деловито: — Или пока ты меня не вытащишь.

— Вытащить?

— Ну да! — Камень фыркнул, и со стены посыпалась мелкая пыль. — Руками, император! Прикажи своим царским перстам поработать. Раствор старый, крошится. Выковыривай меня отсюда. Помоги, не дай погибнуть!

Я с недоумением посмотрел на свои руки, на гладкие стены. Чем? Ногти были коротко острижены, в карманах — пусто, если не считать жалких медяков от купца.

— Чем? У меня нет…

— Соображай! — проворчал Камень. — Голова-то на плечах не для одной короны! Ищи! В углах покопайся, под нарами. Вы, цари, всегда все на готовенькое любили.

Какой ворчливый и беспардонный Камень! Может, пусть и остается тут?

— Да не обижайся, я ведь не со зла, — проскрежетал Камень.

— Ты мысли можешь читать?

— Ну… могу. Немного.

— Во дела!

— Ага. А теперь давай. Поищи что-нибудь, чтобы меня высвободить!

Повинуясь странному импульсу, я опустился на колени. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости. Начал шарить в углу, где темнота была особенно густой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, мелкое. Щепка. Потом — обломок ржавого гвоздя. И, наконец, под самым краем дощатого нара, я нащупал гладкий, округлый предмет. Пуговица. Большая, медная, вероятно, оторвавшаяся от шинели какого-то прошлого постояльца. Ее край был сточен и остёр.

— Нашёл что-нибудь, или только царскую… пыль поднял? — раздалось со стены.

И рассмеялся — скрипучим противным смехом.

— Пуговицу, — сказал я, поднимаясь.

— Пуговица! — Камень фыркнул. — Великое орудие освобождения. Ну, давай, действуй, полководец. Начинай осаду моего крепостного вала.

Я приставил острый край пуговицы к известковому шву рядом с камнем. Раствор был старым, пористым. Надавил. Хрупкая известь посыпалась мелкой белой пылью. Работа шла мучительно медленно. Я ковырял, скоблил, счищая раствор миллиметр за миллиметром, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам снаружи. Ладони быстро покрылись царапинами и залоснились от пота, боль в боку снова разгорелась от неудобной позы, но я не останавливался. В этом абсурдном действии была странная, гипнотическая цель.

— Давай, давай… — подбадривал — или подгонял — меня Камень. — Небось, при Бородине не так долго копали… Хотя, кто его знает…

— Замолчи, — сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю ярость и унижение последних часов.

Наконец, шов вокруг камня углубился достаточно. Я втиснул в него пальцы, ухватился за гладкую, прохладную поверхность и, напрягая мышцы спины и плеч (тело жалобно отдалось стонущей болью), потащил на себя.

Раздался сухой хруст. Камень, размером с кулак, вывалился из стены мне в ладонь, оставив после себя аккуратное темное гнездо.

Я отошел назад, держа в руке странную ношу. Камень был тяжелее, чем выглядел, и на удивление теплым. И лицо на нем… оно теперь казалось еще выразительнее. Камень лежал на ладони, и его «взгляд» был устремлен вверх, прямо на меня.

— Так кто ты такой? — спросил я, поглядывая на Камень.

Он на моей ладони как будто повернулся, выбирая лучший ракурс.

— Барон фон Шварцфельс! — торжественно произнес Камень.

— Барон… фон Шварцфельс? Немец что ли?

— Сам ты немец! Русский я! Батюшка мой, Глеб Егорыч, при царе, при Петре Первом, служил каменщиком. Может слышал? Или читал?

— Не припомню, — пожал я плечами. И улыбнулся: — Так значит по батюшке ты Глебыч?

— Ну.

— Значит я тебя буду называть… Глыбыч!

— Очень остроумно и смешно! — проворчал по-старчески Камень. — Вот прям расхохотаться!

— Ладно, не обижайся. Расскажи лучше, почему тебя… заточили?

Глыбыч помолчал. Казалось, он даже потемнел на мгновение.

— За дела, — буркнул он. — Нарушил спокойствие. Не по злобе, нет. Так, по неосторожности. А кому приятно, когда у него под боком… в общем, не важно. Инициативу у нас не любят. Посчитали, что я опасен. Ну и упрятали подальше, в самую толщу камня. Сюда. Где, по их мнению, мне самое место — среди прочего мусора.

Он говорил уклончиво, и я понял, что открывать истинную причину своей метаморфозы он не хочет. Настаивать я не стал. Спросил вместо этого:

— А почему тебя никто раньше не слышал? Неужели за столько лет я первый?

— Слышали! — Глыбыч фыркнул, и с его поверхности слетела мелкая пылинка. — Как же не слышали. Да только что от ихнего «слышания»? Пьяный рев, бред, молитвы сквозь слёзы… Души у большинства, что сюда попадают, — пустые и шумные, как высохшие тыквы. Мой голос для них — просто звон в ушах, гул похмелья. А те редкие, у кого внутри покрепче… — он снова помедлил, — те пугались. Кричали, что бесы в голове завелись, что горячка. Начинали биться о стены.

Понятно. В городскую темницу простых пьянчуг сажают и можно только представить, что они думали, когда слышали голос Глыбыча.

— А хороших-то, трезвых да ясных, сюда кто посадит? — продолжил Камень. — Сюда сажают тех, кого мир и так за тронутых считает. Так что ихним «видениям» цена — медный грош. Меньше, чем у тебя в кармане.

— И ты ждал? — спросил я тихо. — Все эти годы?

— А что мне оставалось делать? Но повезло. Попался ты мне, Александр Павлович. Как… камешек в ботинок! Не выковыришь, — Камень скрипуче рассмеялся. — Судьба свела.

— Чего это — судьба?

— Да ты не подумай, я ведь много чего могу. У меня ведь магические способности имеются. Меня же ведь не просто так в этот камень обратили. За мои умения наказали. Ты главное меня тут не оставляй, хорошо? С собой возьми.

— С собой? — нахмурился я.

— Ага! Я и советом помогу!

— Советчиков мне не нужно… Своя голова на плечах.

— А чего тогда тут оказался? — Камень сипло рассмеялся.

Вот ведь язва!

— Ладно, советчик. Помоги лучше отсюда выбраться. А там дальше и решим — брать тебя или тут оставить.

Глыбыч хитро ухмыльнулся.

— Вот что бы ты делал без меня, Ваше Величество? — я почувствовал, как камень завибрировал в ладонях. — Если бы ты провел столько времени тут, сколько я… В общем есть один секрет, о нем никто не знает, кроме меня. Ты главное отойди подальше, потому что…

Договорить Глыбыч не успел — дверь вдруг задрожала, а воздух в одно мгновение стал ледяным. Тяжелая некротическая магия наполнила камеру до краев.

Глава 5

— Что это? — напрягся я.

— Тихо! — фыркнул Камень.

И сам затих, словно прислушиваясь.

Потом выдохнул:

— Ложная тревога. Просто проверка. Охранники совсем обленились, уже не сами обход делают, а фантомного призрака пускают. А тот дурной, в двери ломится — основу для призрака из местного пьянчуги взяли. Вот он по старой памяти и долбит в двери. Не обращай внимания.

М-да уж…

Я плюхнулся на нары, взглянул на камень. Почему-то показалось, будто он насмешливо щурится. А, может, и не показалось — раз уж он разговаривает, да еще и подначивает, в советчики набивается. А что, если…

— Говоришь, взять тебя с собой? — я вытянулся на нарах и заложил руки за голову. — Да хорошо бы! Только вот мне и самому-то отсюда не выйти. Только под суд! А там… Согласно городовому Уложению, за дебош да драку положен срок. И, хорошо, если в уездной тюрьме, на городских работах. А ведь могут и…

— А ты сбеги! — явственно хохотнул камень.

Его насмешливый хохот прозвучал настолько громко, что я на миг испугался — не услыхали бы тюремщики! Или как их тут… надзиратели съезжей избы.

— Не услышат, — снова послышался голос. — Ты только меня слышишь… Иные — когда захочу.

Я вновь уселся на нары:

— Много ты знаешь, как я погляжу!

— Так я не всегда камнем был… и здесь, в стене, не всегда… Раньше в другой стене был… до большого ремонта.

— Про какую стену ты говоришь? — насторожился я.

Камень ухмыльнулся — его эмоции я тоже хорошо чувствовал:

— Про ту самую, про которую ты думаешь!

— За которой…

— Тьма! И в этой Тьме чего только нет… — чуть помолчав, мой весьма необычный собеседник продолжил куда более ехидным тоном. — Ну что, друг мой? Так и собираешься здесь сидеть, неправедного суда дожидаться?

— Ишь ты, как про суд-то! Видать, не зря тебя…

— Да ла-адно, не заедайся! Давай решайся скорей. Я помогу, не сомневайся.

— Ну, допустим, решусь… — задумчиво протянул я. — Ну, сбежим… Дальше что? Меня же искать будут… и так ищут! А уж если из съезжей сбегу — местный капитан-исправник всю городскую полицию на уши поставит! Землю рыть будут, а меня найдут. Рано или поздно. И бежать-то некуда, чужой везде на виду… Разве что к преступникам, в большой город… Так я для лиходеев — никто! Да и связываться с ним — та еще забота. А? Что замолчал, Глыбыч?

— Все правильно ты говоришь, все так, — негромко отозвался камень. — Только так, да не так! Я ведь не зря в той Стене был… Да и раньше еще… Кое-что умею! Городовой с надзирателями все про тебя забудут! Напрочь. Словно б и не было тебя.

Та-ак… Мой новый друг, похоже, намекал на какое-то заклятье. Что ж, отшибить память мог и не самый сильный маг. Лишь бы заклятье подошло. Однако, кроме памяти, тут еще кое-что имелось.

— Они-то забудут, — усмехнулся я. — А с журналом задержанных как? Запись ты стереть сумеешь?

— Да черт-то с ней, с записью, — в голосе Глыбыча я вдруг почувствовал неуверенность… тут же сменившуюся апломбом. — Ну, записали тебя в книгу. И что? Коли не припомнят, так и махнут рукой. Да припишут сверху — «ошибочно». Думаешь, впервой им? За взятки-то еще и не то писали!

— А те? Жалобщики?

— А с теми потом разберемся. Если потребуется. Вряд ли они станут на съезжую избу наезжать! Ох, Саша-Саша… И занудливый же ты человек!

Кто бы говорил!

Это мою мысль Глыбыч, похоже, подслушал… И обижено замолчал. Правда, через пару минут вновь подал голос:

— Ну, так что? По рукам? Ну точнее договорились? Ты мне — я тебе.

— Договорились! — в тон ему отозвался я. — Давай, твори свою магию!

В камере вдруг потемнело. Резко дыхнуло холодом, так, что мне показалось, будто плечи покрылись изморозью. Что-то зашевелилось в воздухе, вспыхнуло, засверкало разлапистой изумрудной кляксой, и, что есть силы, ударило в стену…

Послышалось шипение навроде змеиного, полетели искры… скорее даже — искорки. Врезавшись в стену, клякса тяжело сползла на пол… И…

И тут же исчезла, как и не было. Со стеной же не случилось ничего, даже решетки в оконце не погнулись!

Я лишь хмыкнул:

— Ну?

— Что-то не сработало… — смущенно признался Глыбыч. — Видать, магии маловато накопил. Да и на забытье потратил! Знаешь ли, Александр, чтоб кого-то что-то заставить забыть, очень много силы надобно…

— Так они забыли?

— Конечно!

— Ага, — усомнился я. — Забыли. Так же, как стена разрушилась!

Камень сварливо кашлянул:

— Ну, ты это… не утрируй. Забытье — одно, а стенку пробить — совсем другое.

— Понятно. Тут не магия, тут кирка надобна!

— Вот, Саша зря ты так! У каждого ошибки бывают.

— Ладно, — согласился я. — Раз, говоришь, надзиратели про меня забыли… То не могли бы они сейчас просто открыть замки? Мы б с тобой бы и вышли. И нечего огород городить.

Я говорил с ехидцей, прекрасно зная, что навязать человеку свою волю — довольно непросто. Одно дело — исподволь приказать что-то забыть, что-то, по большому-то счету, не очень и важное… И совсем другое — заставить исполнять то, что пойдет в разрез со служебными обязанностями, въевшимися в подкорку, со всем образом жизни. Тут тухлые заклинания не прокатят!

— Ты же все понимаешь, — почуяв мою мысль, грустно промолвил камень. — Ничего! Завтра еще попытаемся… Хотя…

Он снова замолк, но я чувствовал, молчание это было вовсе не от обиды. Мой новый приятель словно бы что-то ощутил, и сейчас раздумывал… о чем?

— Дружок твой здесь, — послышалось в мозгу.

Я встрепенулся:

— Что за дружок?

— Ну, тот… парнишка…

— А! Прошка… Интересно, что он тут забыл? Решил меня навестить?

— Да… Он что-то с собой принес… Ммм… Пироги с капустой!

— Ага! Передачка… — я посмотрел на Камень. — Слушай, а ты не мог бы всех надзирателей усыпить? Хотя бы на полчаса…

И здесь я тоже хорошо понимал, что, при всей своей кажущейся простоте, «сонная» магия требовала хорошо отработанного навыка, наслать на кого-то сон тоже было не так-то легко. Впрочем, все зависело от расстояния и от времени… Ну и сил, куда же без них.