Князь тишины. Том 1
— Минут на пять если только, — чуть помолчав, со вздохом признался Глыбыч. — Или того меньше… Ну, ты ж сам понимаешь!
— Понимаю, да…
Я прекрасно осознавал, что когда-то, будучи Императором, вполне мог использовать всю эту «домашнюю» магию: на сон, на забытье, даже на разрушение стен. Использовать, конечно, не без труда, но — спокойно.
Сейчас же, в этом новом теле, я пока что чувствовал себе скованно, мои магические способности проявлялись только в какой-то экстренной ситуации, и то сильно в обрезанном виде, а потом опять засыпали. И я пока не знал, как всем этим управлять.
Снова обдало морозцем… По коже побежали мурашки. Возникли, запрыгали по стене зеленоватые искорки… пшикнули… пропали… Однако, морозец никуда не делся — магия продолжалась.
— Надзиратели спят! — обрадовано доложил Глыбыч. — Твой дружок вошел… Велю ему снять за стены ключ… Да не тот, чучело! Там, где бирка с циферкой три! Мы ж в третьей камере… Ага, молодец! Давай теперь быстренько прямо по коридору… Да осторожнее, не споткнись!
Снаружи, за обитой железом дверью, послышались торопливые шаги. Загремел замок… Дверь со скрипом отворилась…
— Проша! Молодец!
— Я… я совсем не… — парника явно был не в себе.
— Бежим! — я схватил его руку. — Некогда тут пока что…
Темный коридор. Небольшой зальчик — дежурка. За парапетом, уронив голову на стол, храпел усатый надзиратель в синем полицейском мундире. Его сотоварищ, вытянув тощие ноги, сладко пускал слюни на креслице в углу.
— Листок из журнала вырви, — из кармана посоветовал Глыбыч.
Я было дернулся:
— Ты ж сказал, они сами…
— Чтоб верней!
Что ж, в чем-то он был прав.
Схватив лежавшую на столе толстую конторскую книгу, я вырвал последний исписанный листок и поспешно выбежал вон.
Светало. Краешек неба уже занялся прятавшимся за горами рассветом.
— Ну, что, куда?
— Я — домой, — улыбнулся Прошка. — А то тетушка и так, поди, обыскалась. Ужо, задаст! Хотя, она у меня добрая. А ты куда, Сань? Тоже домой?
— Домой…
Я покачал головой — знать бы еще, где дом-то? Скомканный, вырванный из полицейского журнала, листок сих пор жег мне ладонь — выбросить его на мостовую или просто зашвырнуть в кусты не позволяло воспитание.
— Вон — остановка, — мой юный друг указал рукой на полосатую дощатую будку, видневшуюся в полсотне шагов впереди, за ивою. — Скоро омнибус пойдет. А то неохота пешком через весь город! А полушка за поезд — разве деньги?
По нарочито-безразличному тону я сразу же понял — добраться до дома Прошка запросто мог бы и пешком, уж не развалился бы! Просто захотелось лишний раз на омнибусе прокатиться! А что? Раз уж денежка завелась — мог себе позволить.
Несмотря на ранний час, на остановке уже толпился народ — парочка трубочистов в черных кафтанах, артельщики, мастеровые в суконках, крестьянки с большими плетеными корзинами — видать, что-то привезли на рынок, продать на оброк. Интересно, что они могли сейчас привезти-то? Фрукты-овощи — еще не выросли, ягодам да грибам тоже не сезон. Верно, яйца, сыр, маслице, молчок, да вяленая рыбка. Не все крестьяне впроголодь жили, у зажиточного-то помещика — и крестьяне зажиточные. Ну, а кто голь-шмоль — те и выгоняли крестьян на оброк, в наем отдавали или вообще старались продать. Продавали и землю, да, оставаясь потом ни с чем, быстро приходили в самое захудалое состояние.
Завидев чугунную урну, я уж собрался выбросить листок… Да вовремя сообразил — там ведь про меня что-то написано!
Ну, да, так и есть!
«Бестужев Александр Николаевич, осьмнадцати лет, учащийся седьмаго класса городской классической гимназии, проживающий по адресу Лебяжий переулок, 5.
Прочитав, я бросил бумажку в урну и ткнул Прошку локтем:
— До Лебяжьего доеду?
— Доедешь. Тут прямо все.
— О, идет, идет! — вдруг заволновался народ. — Едет! Нынче, похоже, паровой!
— Вот славно-то! — обрадовалась дородная крестьянка в широкой синей юбке и цветастом платке. Во прошлый-то раз на лошадном тряслися — так все яйца в корзине побились!
— Так уж и все? — сдвинув на затылок картуз, засмеялся артельщик с лучковой пилой за плечами.
Подошел омнибус — большая повозка с сиденьями в ряд, такие в Петербурге еще назывались «линейками». Слышно было, как в паровой машине, расположенной впереди, под капотом, тяжело ходил поршень. Из торчащей вверх трубы, похоже на самоварную, пополам с паром летели голубоватые искорки магии, не столь уж и сильной, но действенной. Без магии небольшой паровой двигатель просто не потянул бы громоздкую колымагу! Но и магия всего лишь усиливала тягу, не создавая ничего своего.
Вожатый омнибуса — усач лет сорока, в форменном коричневом сюртуке и фуражке с серебристым двуглавым орлом, важно положи руки на рычаги управления.
Переговариваясь, народ быстро рассаживался, передавая плату за проезд. По краю крыши шла табличка с маршрутом: «№ 4 — По всей Богородицкой улице, от дер. Гнетово, до Воздухоплавательного поля»
— Едем!
Позвонив в колокольчик, вожатый передвинул рычаг, и тяжелая колымага плавно тронулась с места. Большие колеса омнибуса были обиты обычными железными шинами, однако, на булыжниках ничуть не трясло: амортизаторы радостно сияли голубоватыми искрами утренней магией, коей вполне хватало до вечера.
Впрочем, хватало далеко не всегда — и тогда начинало немилосердно трясти, как и в «лошадном» — гужевом — варианте, когда в ту же повозку запрягали парочку — а то и четырех — лошадей.
Обычая бытовая магия работала не так уж и долго, и отнюдь не гарантировала полного успеха поездки. Именно поэтому междугородние почтово-пассажирские дилижансы, даже двигаясь на паровой тяге, всегда прихватывали с собой и лошадок. Так, на всякий случай.
Впереди, за тополями и вязами, показался Собор.
— Торговая площадь! — плавно снижая скорость, объявил вожатый. — Следующая — Петербургская улица.
Половина омнибуса вышла, что и понятно — центр. Прошка с опаскою покосился на трактир и торговую галерею, но, вслух ничего не сказал, лишь вздохнул облегченно, когда омнибус вновь тронулся в путь.
— Петербургская улица… Следующая — Лебяжий переулок!
Сойдя на остановке, я махнул Прошке рукой и свернул в переулок, утопавший в зелени рябин, кленов и тоненьких молодых березок. По всему переулку тянулись палисадники, за невысокими заборами виднелись густые кусты смородины и сирени.
Завидев белевшую на заборе табличку с номером дома, я толкнул калитку… Где-то рядом вдруг залаял пес… Радостно так залаял, как видно, меня хорошо знал. Точнее, не меня, а этого вот… Бестужева.
Запущенный палисадник. Смородиновые кусты, пара яблонь, колодец. Сразу за яблонями и кустами — приземистый старый дом. Именно дом, а не изба: два крыла, посередине крыльцо с верандою. От калитки к веранде вела протоптанная тропинка.
Что ж… Дом я увидел. Теперь посмотрим на родителей. Коль уж так… Интересно, какое крыло наше? Или — сразу оба? Ладно, поглядим…
Я не успел войти. Дверь веранды отворилась, и на пороге показалась высокая худая женщина лет тридцати пяти в длинном темно-сером платье. Красивое лицо с тонкими чертами, каштановые волосы забраны в пучок. Высокий, с уже заметными морщинками, лоб, серые сияющие глаза… Мать!
— Саша! — завидев меня, ахнула женщина. — А мы уж хотели искать… Хорошо, соседи тебя… с этой видели. Опять!
С этой…
— С Никой, что ли?
— Господи, Саша… — подойдя, мать… пусть так — мать… обняла меня за плечи. — Ну, сколько уже говорено? Не пара она тебе. Не пара!
— Она мне, как сестра!
— Еще хуже… — женщина вздохнула и, наконец, отпустила меня. — Ты что, всю ночь с нею был?
— Нет. Подрабатывал у одного купца с «Галереи»… — я сунул руку в карман… и, ничего там не нашел. Ничего, кроме завалявшейся мелочи… и Камня. Ну, так да — остальное-то, поди, в съезжей потырили, не дураки же.
— Черт! — я все ж выругался. — Обманул купчина!
— Ох, Александр… Учебой бы лучше занялся! — снова вздохнула «мама». — Завтра экзамен, не забыл?
Экзамен… Интересно, что сдавать? Да, что бы ни было. Я — да не сдам? С лучшими-то учителями! Один Лагарп чего стоил… якобинец тот еще! Господи, там же Сперанского без меня съедят! Эх, Миша, Миша… Отправил его в отставку… чтобы спасти. А он, верно, обиделся — гордый…
— Ну, что стоишь-то? Мой руки да завтракать будем.
Руки я вымыл здесь же, во дворе, с удовольствием поплескался под старым медным рукомойником. Утеревшись узорчатым рушником, вошел в сени… Ага, вот, слева — распахнутая дверь… вкусный запах!
— Саша! Ну, где ты там? Все остынет.
Блины! Черт возьми, блины. Тоненькие, хрустящие, румяные, чуть смазанные коровьим маслом… Совсем, как на Масленицу. Еще и сметана! Жирная — ложка стоит.
— Отец вчера на метеостанцию устроился, — разжигая самовар, похвастала мать. — Пока помощником, по четырнадцатому чину. Ну, хоть что-то…
Четырнадцатый… Коллежский регистратор. Низший дворянский чин по «Табели о рангах». Да уж, не шибко-то! Впрочем, Бестужев-старший — революционер, заговорщик! Могли бы и вообще повесить.
— Вкусные блины, спасибо! А сметана откуда?
— Соседке кое-что перешила. Тетушке Анисье, купчихе…
— А-а-а…
— Ну, что, иди — учи. Потом свеклу сжать поможешь.
Свеклу? Сажать? А смогу ли? Впрочем, крестьянское дело — нехитрое.
Окинув взглядом кухню с большим столом, лавками и изразцовой печью, я допил чай и пошел к себе. То есть — толкнул наугад одну из дверей. И, кажется, попал!
Узкая, словно пенал, комната, оттоманка, распахнутое, с дешевыми ситцевыми занавесочками, окно. На подоконнике, в горшке, цветок… герань, что ли? А, впрочем, не важно. Куда важней, то, что, на полках и в столе…
На стене, над оттоманкой — копия картины Ватто, на полках же…
Та-ак, поглядим… Ага, учебники! «Краткая арифметика» Киселева, «Краткая риторика», «Фарнцузская грамматика», «География и статистика», латынь… «История государства Российского» Карамзина… Это все мы знаем! Что ту за тетрадки? Ага, французский… греческий… точнее — древнегреческий… задачки какие-то… А это что?
«Стихи о любви»!
Ну, надо же… Это еще откуда? Знать бы, да-а…
Тетрадка явно девичья — и почерк красивый. И разные рисунки, сердечки, и вот — стихи…
Ага, вот и название:
«Альбом для утех»… Все понятно — самодельный альбом какой-то юной уездной барышни. Верно, попросила что-нибудь написать… Стихи, скорее всего, или какое-нибудь пожелание.
А вот и имя девушки, и фамилия — Елена Алмазова, 7-й класс женской гимназии города Новотроицка
Седьмой класс. Тоже выпускница, поскольку в женских классических гимназиях, как и в мужских, учились семь лет, с одиннадцати до восемнадцати лет. Интересно, какие отношения у нее с Бестужевым… со мной?! Наверное, романтические. Этакая пылкая юношеская влюбленность. Ну, да, вот и стихи…
Когда я гляну на тебя, Елена,
То просто млею, млею, млею!
И внизу — подпись: Александр Б.
Да уж, стишата те еще! На Хвостова чем-то похоже, а уж тот-то известный всем метроман. Французы, кстати, говорят — графоман. Хотел, как Державин про Багратиона — «Бог рати он!», а выходило… уж, как выходило.
А ведь разбили Наполеона-то, а? Уж насколько был силен… Сколько боевых магов в его войске было! Даже, говорят, из Египта. И еще одна сильная ведьма с Антильских островов. Креолка… или метиска? Да Бог-то с ней. Главное ведь, разбили черта, и никакие маги не помогли!
Я прикрыл глаза, вспоминая парад союзных войск в Париже, на Елисейских полях. Веллингтон, генерал Рошешуар… и этот хваткий пруссак, старик Гебхард фон Блюхер, прозванный своим же черными гусарами «Генерал Форвартс» — «Генерал „Вперед!“. И впрямь, старик на войне другого слова не ведал.
Так! Завтра экзамены… А еще капусту сажать… или эту, как ее. свеклу! Экзамены-то я завтра сдам, в том и не сомневаюсь… А вот насчет свеклы — даже не знаю, получится ли? Ну, ежели что, «маменька» поможет… Хм, маменька. На такой и жениться не грех!
Да, кстати…
Я, наконец, вытащил своего каменного приятеля из кармана и поставил на стол прямо перед открытым окном.
— Тьфу ты! — немедленно фыркнул тот. — Солнце-то — прямо в глаза. Цветок-то рядом поставь, ради Бога! Хоть тень…
— Глыбыч! Ты только проснулся, что ли?
— Саша! Ты с кем там болтаешь? — из соседней комнаты донесся женский голос. Однако, «маменька» бдит!
— Вслух просто учу! — тотчас же отозвался я.
— Учи, учи, — хмыкнул Глыбыч.
Та еще язва! Вот ведь повезло с дружком. У кого — собака, у кого — кот, а у меня вот — чудо чудное, диво дивное — говорящий камень!
Странно, но Камень на мои мысли не среагировал. Скорее всего, он слышал только слова… или…
— Ну, что там, не жарко? — посмотрев на Глыбыча, подумал я.
И не произнес при этом ни слова!
Камень, однако же, среагировал сразу — засмеялся этак скрипуче, хохотнул саркастически:
— Издеваешься? Ну-ну.
Здесь же, на столе, я заметил кипу газет, как старых, так и относительно новых. Взяв всю кипу, я завалился на оттоманку, к явному неудовольствию Глыбыча, почему-то вдруг взявшего на себя функцию этакого воспитателя-«дядьки».
— Лучше бы уроки учил! Ну, это… к экзамену.
— Как-нибудь обойдусь без указчиков, — хмыкнул я, разворачивая «Санкт-Петербургские ведомости».
Что пишут? Революционное «брожение» в Польше! Ну, следовало ожидать… Сурово-то с ним не надо бы… Ан, нет! Конституцию отменяют, м-да-а… Что еще тут? «Русский инвалид» … Ограничение функций Госсовета в пользу Государя-императора… Да-а, Николаша! Направишь ты, я уж чувствую… Надо срочно выбираться из этой поганой дыры!
— Саша, мон шер ами! — с ехидцею хмыкнул Камень. — Пока вы тут дрыхли, вам какой-то молодой человек три раза свистел! Правда, не сильно — видать, опасался маменьки.
Я вскочил с оттоманки:
— Что за молодой человек? Прошка?
— Да нет, пожалуй, чуть повоспитаннее, — проскрипел Глыбыч. — Судя по виду — гимназист. Класс второй — третий…
Я глянул в окно и, заметив худенького светловолосого парнишку в синем, с золотистыми пуговицами, гимназическом мундире, помахал рукой.
Тот тоже помахал в ответ… улыбнулся… исчез… И вынырнул из кустов прямо перед моим окном.
Хм… Неосторожненько!
Сейчас «маменька» его…
— Спит твоя маменька, — хохотнул Камень. — Смотри, не разбуди.
— Ага… Тсс! — усевшись на стол, я высунулся в окно, едва не уронив герань, или что там росло в горшке.
— Привет, Сань! — выбравшись из кустов, зашептал мальчишка. — Сестрица прислала спросить, как там альбом?
А-а-а! Вот, значит, что… Этот парнишка — братец той самой девушки, Алмазовой Елены.
— Ничего, стихи уже написал. Могу альбомчик вернуть.
— Она просила, чтоб лично ей в руки. Давай после экзамена, завтра?
— Давай…
Как вел себя Глыбыч, лучше не говорить…
Глава 6
Пришла служанка, тетка Марфа, вся такая степенная, в белом переднике и чепце:
— Барин требует вас к себе в кабинет, Александр Николаевич.
Я насторожился. «Требует». Не «ждёт» или «просит». Требует. Интонация Марфы не оставляла сомнений — разговор будет серьёзным. Не выдать бы себя.
Я поправил мятую рубаху, спрятал Глыбыча поглубже в карман (он буркнул что-то неразборчивое, но умолк) и пошёл по тёмному коридору к двери в левое крыло дома.
Кабинет отца, Николая Сергеевича Бестужева, был точным отражением его нынешней жизни — капля былой гордости в море вынужденной скромности. Небольшая комната, заставленная книгами. Полки до потолка, грузные, из тёмного дуба, явно пережившие не один переезд. На них — настоящий арсенал инакомыслия: Вольтер, Монтескьё, Радищев в потёртых переплётах, труды по истории и философии, своды законов разных держав.
Сам Бестужев-старший сидел за массивным письменным столом, освещённым зеленоватым светом магической лампы-«светляка» — шарика, заточенного в медную ажурную клетку, внутри которого сонно перекатывалась светящаяся субстанция. Фигура отца, даже сидя, сохраняла следы былой выправки — прямая спина, плечи, привыкшие к мундиру, который он теперь никогда не наденет. Лицо — измождённое, с резкими, благородными чертами, прорезанное глубокими морщинами у рта и на лбу. Седина висков оттеняет тёмные, ещё живые и очень умные глаза. В них сейчас горел не гнев, а усталая, тяжёлая тревога. Дворянин. Даже здесь, на краю света, даже сломленный — дворянин.
— Садись, Александр, — тихо сказал Бестужев-старший, не поднимая на меня взгляд. Его пальцы перебирали листки какого-то отчёта — вероятно, с той самой метеостанции.
Я сел в кожаное кресло напротив, чувствуя себя странно. Я, Александр Павлович, сидел перед подданным, государственным преступником, чью судьбу я некогда решил. И этот преступник был «отцом» тому телу, которое я теперь занимал. Абсурд сгущался, как туман за Стеной.
Бестужев отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на меня. Взгляд был проницательным, сканирующим.
— Марфа говорила, ты ночевал не дома. Мать сказала — «подрабатывал». — Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подтвердить эту легенду. Я молчал. — Я обошёл несколько лавок у «Галереи». Никанор Иванович Сыромятников, чей воз ты якобы разгружал, приехал только сегодня, до этого был в отъезде. Легенда что-то не сходится.
Я не ответил.
— Не притворяйся, Саша. Я не слепой и не дурак. Ты ходил в крепость. К Корпусу Стражей. Ты хотел записаться на Испытание.
Он тяжело вздохнул.
— Зачем? Попытка вырваться отсюда? Слава? Искупление «позора» семьи? Поверь, твоя смерть ничего не искупит. Только добавит горя твоей матери.
— Говорят из девяти — один возвращается, — попытался я парировать, вспоминая слова, сказанные кем-то еще тому, настоящему сыну Бестужева.
Отец горько усмехнулся.
— Один? Из девяти? — Он покачал головой. — Это сказки, Александр. Сладкие леденцы для отчаявшихся мальчишек. Я знаю чуть больше твое — кое-какие связи, пусть и не все, но все же остались. Я видел списки. Я разговаривал со старыми служаками. Никто. Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены после добровольного сброса. Никто. Эти «единицы» — миф. Их придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… прости, добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.
Его слова падали, как камни, в тишину кабинета.
— Но… кадеты-то попадают в Стражи. Их отбирают.
— Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса. Лучших. Самых перспективных. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Их сбрасывают в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу». И то не все возвращаются. А добровольцы… тем более из ссыльных семей… — он махнул рукой, — доброволец — это расходный материал. Разведчик один на тысячу шансов. Ладно. Оставим это. Допустим, чудо. Допустим, ты — тот самый один из десяти, кто выживет. Что дальше? Ты станешь винтиком в машине, которая давит таких, как мы. Ты будешь охранять Стену для Империи, которая сослала твоего отца и сломала ему жизнь.
Здесь в его голосе впервые прозвучала не боль, а сталь. Сталь убеждений.
— Выходя на Сенатскую площадь, мы не хотели крови. Мы хотели перемен. Свободы. Конституции. Мы хотели, чтобы Россия шла в ногу с веком, а не плелась в хвосте устарелых догм.
В груди заклокотало и стало обжигающе горячо. Слова начали рваться наружу, но это уже не голос Саши Бестужева. Это голос человека, который держал в руках судьбы миллионов и видел картину целиком.
— Вы хотели перемен в один день, — сказал я, и мой тон заставил отца вздрогнуть и пристальнее вглядеться в меня. — Свергнуть законную власть силой. На волне хаоса и неразберихи. Вы думали, что после этого наступит свобода? Наступила бы анархия. За вами, господами-идеалистами, пришли бы другие. Те, кому нужна не конституция, а власть. Крови было бы в десятки раз больше. И закончилось бы всё не свободой, а диктатурой. Ещё Жестокой и беспощадной.
Отец откинулся в кресле, поражённый. Он слышал эти аргументы раньше — из прокламаций правительства, из уст официальных лиц. Но сейчас они звучали из уст его собственного сына, с ледяной, не по годам уверенной убеждённостью.
— Ты… откуда ты это знаешь? — тихо спросил он.
— Я читаю, — уклонился я. — История знает множество примеров. Французская революция, которая породила гильотину и Наполеона. Английская, которая привела к диктатуре Кромвеля. Вы рвались разбить старую систему, не имея плана, как строить новую. Вы играли с огнём в пороховом погребе.
Отец поднялся с места, подошел к столику. Посмотрел на бутылку, но покачал головой, отошел к окну.
— Значит, по-твоему, нужно было молчать?
— Если что-то не устраивало, то нет, — твёрдо ответил я. — Говорить. Менять. Но менять постепенно. Реформами, а не революцией. Вы же выбрали путь, который гарантированно ведёт к краху и репрессиям. И ожидаемо проиграли. А расплачиваются за ваше поражение до сих пор — ваши семьи, ваши дети. Мы здесь, на краю света, потому что вы поставили на карту всё и проиграли.
В кабинете повисла тягучая тишина. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнули эмоции — шок, гнев, обида, и… странное, зарождающееся уважение.
— Ты говоришь не как мальчишка. Ты говоришь… как они. Как те, кто нас судил, — наконец выдохнул он.
«Как я», — пронеслось у меня в голове. Я встал, подошёл к книжным полкам, чтобы скрыть дрожь в руках. Мои пальцы скользнули по корешку «Духа законов» Монтескьё.
— Я говорю как человек, который видит последствия, — сказал я. — Ваши идеи были благородны. Ваш метод — самоубийственен. Вы хотели освободить Россию, а приковали к позорному столбу своих близких. Разве это победа?
Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, постаревший за несколько минут этой беседы. Вся его правота, всё его мужество ссыльного, разбились о железную аргументацию, высказанную его же сыном.
— Что же мне было делать? — спросил он уже не меня, а, казалось, сам себя, призраков прошлого. — Молчать?
— Работать, — тихо сказал я. — Использовать свой ум, своё положение. Менять сознание людей. Готовить почву. И ждать подходящего момента для реформ, а не для взрыва. Выбор не между рабством и кровавой революцией. Выбор — между хаосом и эволюцией. Вы выбрали хаос.
Он долго молчал, глядя в зеленоватый свет лампы.
— Уходи, Александр. Мне нужно… подумать.
Я вышел из кабинета. Из кармана послышался тихий скрип:
— Жёстко, государь. Очень жёстко. Но… по делу.
***
Утро. Путь в Губернскую Классическую гимназию (здесь её с претензией называли «академией») лежал по оживлённой Птичьей улице. Здание гимназии, вросшее в землю уральским бурым камнем, скорее напоминало казарму или миниатюрную крепость: три этажа с узкими, как бойницы, окнами, островерхая крыша и массивные дубовые двери, над которыми гордо красовался позолоченный двуглавый орёл — напоминание о том, что даже здесь, на краю цивилизации, простирается крыло Империи.
Внутри пахло старым деревом, мелом, воском для паркета и — безошибочно — деньгами и амбициями. Поступить в Губернскую Классическую академию мог позволить себе не каждый.
В вестибюле уже кипела жизнь. Настоящий был срез местного «бомонда» — сыновей тех, кто правил Приграничьем: отпрыски владельцев паровых мельниц и дилижансных контор, в дорогих, но безвкусных сюртуках, с жилетами, от которых рябит в глазах от вычурных узоров. Сынки крупных чиновников, с надменными взглядами и идеально уложенными волосами, обсуждавшие последние столичные сплетни, доносившиеся с опозданием в месяц. И, конечно, «боярчата» — представители не столь могущественных, но древних местных кланов, вроде Акмедовых или Турусовых, чьи предки селились здесь ещё до постройки Стены. Их одежда была скромнее, но в осанке, в холодных, оценивающих взглядах читалась уверенность в своём праве на это пространство по рождению.
Я был тут явно белой вороной. Пятном позора. Сын государственного преступника, терпимый лишь из милости попечителей и за счёт казны. На меня бросали взгляды — одни равнодушно-сквозные, другие с лёгким презрением, третьи с откровенным любопытством. Я старался не обращать на это внимание.
Сейчас нужно думать о другом. Экзамен. Важно сдать его, чтобы остаться «на плаву». А если не сдам… В общем ничего хорошего.
Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к аудитории для письменного экзамена. Почти дошел, когда из бокового коридора, ведущего в библиотеку, донеслись приглушённые голоса.
— Ну же, Толстячок, не томи! Все знают, что папенька тебе на книги копеечку высылает. Поделись с товарищами. Мы ведь товарищи, да?
Голос был насмешливым.
Я замедлил шаг и мельком глянул в коридор. Трое. Типичная «свита». Двое крепких, плечистых парней в тех же мундирах, но сидящих на них как на мешках, с тупыми, самоуверенными лицами. Они окружили четвёртого. Тот был полным, рыхловатым юношей с круглым, испуганным лицом. Толстые стёкла очков усиливали впечатление беспомощности. Он прижимал к груди потрёпанный кожаный портфель, словно это был щит.