Хроноинквизиция 2. Эхо

И в самом центре этой картины, на главном перекрёстке, стояла кузница Пьера. Она была не такой, как представлял Матвей. Не мрачной, не закопчённой, не страшной. Наоборот — она казалась сердцем города, вокруг которого билась жизнь. Широкие ворота были распахнуты настежь, изнутри доносился звон металла, смешанный с голосами и смехом. У входа стояла очередь: крестьяне с подковами, которые нужно подогнать, тележник с лопнувшей осью, какой-то воин в потёртом панцире, терпеливо ждущий своей очереди. Двое мальчишек крутились рядом, пытаясь заглянуть внутрь.

Сам кузнец был у наковальни. Матвей узнал его сразу, теперь он был не на фотографии, а живой, настоящий. Пьер стоял, широко расставив ноги, и держал под уздцы гнедую лошадь. Он был в кожаном фартуке, заляпанном сажей и прожжённом в нескольких местах, рубаха с засученными рукавами открывала мощные предплечья, перетянутые жилами. Лицо его раскраснелось от жара, на лбу блестел пот, но он улыбался — открыто, добродушно, как человек, который любит свою работу и не жалуется на жизнь.

— Держи её крепче, Пьер! — крикнул кто-то из очереди.

— Сам держи, если такой умный! — ответил кузнец, и очередь засмеялась.

Лошадь фыркала, перебирала ногами, но Пьер уверенно держал её, приговаривая что-то ласковое. Потом, ловко подхватив копыто, закрепил его между колен и начал примерять подкову. Движения его были точными и привычными — столько лет он делал это, что каждое движение стало рефлексом. Молоток в его руке мелькал, удары были короткими, сильными, и каждый раз, когда металл соприкасался с металлом, летели искры, падая на каменный пол и гасли.

Рядом с кузницей возились дети. Двое мальчишек — старший, в таком же кожаном фартуке, как у отца, и помладше, в простой рубахе, перепачканной углём — таскали воду из колодца, помогали раздувать мехи, подавали инструменты. Младший, то и дело отвлекался, глазел на лошадь, пытался залезть в ящик с инструментами, и старший шлёпал его по затылку, что-то ворча. Девочка в длинном платье, перепачканном мукой, выбежала из соседнего дома с кувшином воды и протянула отцу. Пьер взял кувшин, отпил, вернул, и девочка, улыбнувшись, убежала обратно. А из дома, что стоял рядом с кузницей, вышла женщина.

Она была невысокой, полноватой, в простом сером платье, голову покрывал белый платок, из-под которого выбивались русые волосы. Лицо её было усталым — она явно много работала по хозяйству, — но в глазах светилось что-то тёплое, когда она смотрела на мужа и детей. Она несла миску с водой, чтобы охладить раскалённое железо, и по пути остановилась, чтобы поправить мальчишке рубаху, выбившуюся из штанов.

— Мари! — крикнул Пьер, заметив её. — Как там обед?

— Будет готов, когда лошадь подкуёшь! — ответила она, и в голосе её слышалась улыбка.

Очередь снова засмеялась. Кто-то пошутил, что Пьер под началом жены ходит, как подкованная лошадь. Пьер отшутился, но видно было, что ему нравится это поддразнивание. Он любил свою жену. Это было видно по тому, как он посмотрел ей вслед, как улыбнулся, когда она скрылась в доме.

Матвей стоял в тени колонны у церкви и смотрел на эту картину. Смотрел, и рука его, лежащая на рукояти клинка, не поднималась. Не могла подняться.

— Это не иллюзия, — прошептал он. — Это жизнь.

— Эхо, — тихо ответил Корвус, стоящий рядом. — Это всегда жизнь. Самая настоящая. Для них.

— И что нам делать? — Матвей повернулся к наставнику. — Убить этого человека? Который работает, любит, растит детей? Который смеётся и шутит?

Корвус молчал. Он тоже смотрел на кузницу, на Пьера, на его семью, и лицо его было спокойным, только протез гудел чуть громче обычного.

— У него завтра день рождения, — сказал Корвус.

Матвей посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— В файлах было. Завтра ему исполняется сорок восемь лет. Жена печёт пирог, дети готовят подарки. Старший вырезал из дерева фигурку лошади. Младший нарисовал углём картину на бересте. Девочка сплела пояс.

— Мы можем сделать так, чтобы не последний, — сказал Матвей. — Мы можем найти способ.

Корвус перевёл взгляд на кузницу, где Пьер уже подковывал вторую ногу лошади, а дети помогали, подавая гвозди и инструменты. Жена снова вышла на порог, вытирая руки о передник, и что-то крикнула старшему, чтобы тот не вертелся под ногами.

— Посмотрим, — сказал Корвус. — Сначала надо понять, кто он. Как он стал Эхо. И есть ли у него оригинал. Может, тот уже мёртв, и тогда...

— И тогда его можно будет оставить?

— И тогда его можно будет попытаться спасти. Если успеем.

Матвей сжал кулаки. В груди разгорался огонь надежды. Надежды на то, что этот человек, этот кузнец, этот отец, этот муж сможет жить. Что его дети не исчезнут. Что его жена не потеряет мужа. Что они все останутся здесь, в этом солнечном городе, под этим синим небом, и будут жить своей обычной, счастливой жизнью.

— Мы успеем, — сказал он. — Должны успеть.

— Тогда пошли, — Корвус отлепился от стены. — Надо найти жильё, осмотреться, узнать, что здесь к чему. И главное — узнать, откуда взялся этот Пьер.

Они двинулись по площади, обходя стороной кузницу. Матвей шёл, стараясь не смотреть на детей, которые играли у порога, на жену, которая вышла снова, теперь уже с миской, полной свежеиспечённого хлеба.

3

3

Таверна «Усталый путник» стояла на углу главной площади и улицы Кузнечной, в двух шагах от дома Пьера. Это была неказистая постройка из тёмного камня, с низкими потолками и узкими окнами, затянутыми бычьим пузырём вместо стекла. Внутри пахло прокисшим вином, жареным мясом и дымом от очага, который гудел в углу, разгоняя сырость. Хозяин, толстый краснолицый мужчина по имени Готье, встретил гостей с подозрением, но монеты, которые Корвус выложил на стол, быстро сменили подозрение на подобострастную улыбку.

— Комната на втором этаже, — сказал Готье, пряча деньги. — Окна выходят на площадь. Для торговцев лучше места не найти.

— Нам и нужно, — ответил Корвус, поднимаясь по скрипучей лестнице.

Комната оказалась маленькой, почти каморкой, с двумя топчанами, застеленными соломой, и столом, на котором стояла глиняная кружка с водой. Зато окно выходило прямо на кузницу. Матвей подошёл к нему, выглянул. Отсюда было видно всё: и наковальню у входа, и горн, изредка выбрасывающий снопы искр, и самого Пьера, который всё ещё работал, несмотря на поздний час.

— Смотри, — сказал Корвус, устраиваясь на топчане. — Смотри и запоминай. Каждую деталь.

Матвей достал блокнот, раскрыл на чистой странице, приготовил карандаш. Смотреть и запоминать. Искать повод усомниться в том, что этот человек — ошибка времени.

День тянулся медленно, как тягучий мёд. Пьер поднялся затемно. Матвей видел, как в окне дома зажёгся свет — тусклый, дрожащий, от масляной лампы. Потом кузнец вышел во двор, потянулся, оглядел небо. Солнце только начинало золотить крыши, а он уже был на ногах. Раздул мехи, разжёг горн, проверил инструмент. Всё делал неторопливо, со знанием дела, как человек, который знает каждый молоток, каждую подкову.

Первыми пришли крестьяне. Двое, с лошадьми. Пьер принялся за работу, и Матвей записывал: «6:45 — подковал первую лошадь. Разговаривает с хозяином, шутит. Хозяин смеётся». Потом прибежал сосед, старик с дырявым котлом. Пьер бросил кузнечное дело, взялся за паяльник, заделал дыру. Денег не взял. Матвей записал: «Помог соседу бесплатно. Отказался от платы».

К полудню в кузнице собралась очередь. Тележник с осью, крестьянка с цепью для колодца. Пьер работал, не поднимая головы, и пот катился с него градом. Матвей писал, не отрываясь: «10:15 — ось. 10:40 — панцирь. 11:20 — цепь». И всё это время он слышал голос кузнеца — он разговаривал с каждым, шутил, спрашивал о здоровье, о семье. Каждого знал по имени.

— Он знает их всех, — сказал Матвей, отрываясь от блокнота. — Всех, кто приходит. Спрашивает о детях, о родственниках.

— Естественно, — ответил Корвус, который тоже наблюдал из окна. — Он живёт здесь сорок лет. Для него это настоящая жизнь.

— Но если он — копия, откуда у него эти воспоминания?

— Подсознание достраивает. Он помнит то, чего не было. Как и все мы.

Матвей не ответил. Он снова взялся за карандаш. В обед из дома вышла жена, Мари. Она несла миску с похлёбкой и краюху хлеба. Пьер отложил молот, сел на пороге, и они поели вместе, переговариваясь. Матвей не слышал слов, но видел, как она поправила ему воротник, как он коснулся её руки. Это было так естественно, так обыденно, что у него защипало в глазах.

— Они любят друг друга, — сказал он.

— Да, — кивнул Корвус.

— Это может быть ненастоящим?

Корвус не ответил.

После обеда Пьер снова работал. Но теперь к нему пришли не только за делом. Пришла старуха, которая просила прибить отскочившую доску на крыше. Пьер закрыл кузницу, пошёл с ней, вернулся через час. Пришла девушка, у которой сломалась прялка. Пьер починил. Пришёл мальчишка с оторванным колесом от тележки. Пьер приладил колесо, потрепал мальчишку по голове.

— Он всем помогает, — сказал Матвей. — Каждому, кто просит.

— Это его жизнь, — ответил Корвус. — Его выбор.

— И вы хотите его убить?

Корвус промолчал.

К вечеру очередь закончилась. Пьер прибрал в кузнице, сложил инструмент, затушил горн. Из дома выбежали дети — старший, Жан, и младший, Пьер-младший. Они что-то кричали отцу, и он засмеялся, подхватил младшего на плечи, а старшего обнял. Девочка, Жанна, вынесла кувшин с водой и полотенце. Пьер умылся, вытер лицо, и они все вместе вошли в дом.

Стемнело. В окнах зажёгся свет. Матвей видел силуэты, двигающиеся за тонкими занавесками. Вот они сели за стол. Вот жена подала что-то — ужин. Вот дети засмеялись. Вот Пьер встал, подошёл к жене, обнял её.

— Они ужинают, — сказал Матвей. — Потом, наверное, будут ложиться спать. Завтра новый день.

— И так каждый день, — тихо сказал Корвус. — Сорок лет.

Матвей закрыл блокнот. За день он исписал десять страниц. И ни одной детали, которая доказывала бы, что этот человек — ненастоящий. Только работа, помощь и любовь. Только жизнь.

— Он настоящий, — сказал он. — Для этого города, для этих людей, для себя. Он настоящий.

— Для нас — ошибка, — ответил Корвус. — И это несправедливо. Но такова наша работа.

— Не может быть, чтобы работа требовала убивать невиновных, — возразил Матвей. — Не может быть, чтобы не было другого выхода.

Корвус подошёл к окну, посмотрел на дом Пьера.

— Когда-то я думал так же, — сказал он. — Потом понял: всегда есть другой выход. Просто иногда он хуже, чем этот.

— А этот — хороший?

— Этот — быстрый. Иначе будет хуже.

Матвей сжал блокнот. В голове крутились слова, которые он не мог произнести. Он думал о том, что завтра они должны войти в этот дом. Должны подойти к человеку, который живёт, работает, любит. И убить его.

— Я не смогу, — сказал он.

Корвус повернулся к нему.

— Сможешь, — ответил он. — Если надо будет.

— А если не надо?

Корвус кивнул в сторону дома, где горел свет.

— Посмотрим, — сказал он. — Может, найдётся другой путь.

---

Ночь опустилась на Сент-Эмильон, как тяжёлое бархатное одеяло, придавившее город к земле. Звёзды высыпали на небо — яркие, крупные, такие, какими они бывают только в местах, где нет электричества и уличных фонарей. Луна ещё не взошла, и площадь перед кузницей утонула в густой, почти осязаемой темноте. Только в доме Пьера давно погас свет, и только в таверне «Усталый путник» в окне второго этажа горела масляная лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Матвей сидел на топчане, сжимая в руках блокнот. Корвус стоял у окна, глядя на тёмный дом напротив. Старый инквизитор думал о чём-то своём, и Матвей не решался нарушить молчание.

Но молчание тяготило. Вопросы жгли изнутри, и рано или поздно они должны были вырваться наружу.

— Вы сказали, что дети Эхо не могут быть реальными, — начал Матвей, откладывая блокнот. — Почему?

Корвус не обернулся. Стоял, глядя в темноту, и его фигура казалась вырезанной из камня.

— Потому что у Эхо нет генетического материала, — ответил он. — Оно — копия. Слепок. У него нет ДНК в том смысле, в каком мы привыкли. Всё, что у него есть, — это память о том, кем он был. И подсознание, которое достраивает реальность вокруг.

— Достраивает? — Матвей подался вперёд. — Как это?

Корвус наконец повернулся.

— Представь, что ты смотришь на старую фотографию, — сказал он. — На ней есть люди, дома, деревья. Всё выглядит настоящим. Но если увеличить изображение, увидишь, что детали размыты. Что у людей нет лиц, только пятна. Что дом нарисован, а не построен. Что деревья — просто зелёные мазки.

— И что? — не понял Матвей.

— Эхо — такая же фотография, — ответил Корвус. — Только объёмная. Оно выглядит живым, но если присмотреться, детали начинают расплываться. У него нет прошлого до момента появления. Нет настоящей родословной. Его дети — не результат зачатия, а проекция его собственного желания иметь семью. Его жена — не реальная женщина, а образ, который он когда-то видел или о котором мечтал. Всё, что его окружает, — это декорации, построенные его подсознанием.

— Но они ведут себя как настоящие! — Матвей вскочил, чувствуя, как внутри закипает протест. — Они плачут, смеются, болеют! Они любят, боятся и радуются! Как они могут быть ненастоящими?

Корвус подошёл к столу, взял кружку с водой, сделал глоток.

— Ты когда-нибудь видел сон, в котором всё было реальным? — спросил он. — Где ты чувствовал боль, радость или страх? Где люди говорили с тобой, обнимали тебя, предавали? А потом просыпался и понимал, что это был только сон. Что тех людей не существовало. Что их чувства, их слова, их поступки — всё это было порождением твоего собственного сознания.

Матвей замер. Он помнил свой сон — тот, где Корвус был молодым, где его родители смеялись за столом, где Куратор сидел во главе. Всё было так реально. Так живо. А потом он проснулся.

— Но это был сон, — сказал он. — А они — живые. Они здесь.

— Для нас — да, — кивнул Корвус. — Для нас они — часть реальности. Но для времени они — ошибка. Как глюк в программе. Как лишний пиксель на картинке. Со временем система начнёт их отторгать.

— Деградация, — вспомнил Матвей.

— Именно. Сначала начнут болеть дети. Потом жена. Потом сам Пьер. Они будут стареть быстрее, чем положено. Или, наоборот, перестанут стареть совсем. А потом начнут исчезать. Сначала мелочи — предметы, дома, улицы. Потом люди. И в конце концов — всё, что связано с этим Эхо.

— А город? — тихо спросил Матвей.

— Город исчезнет, когда схлопнется парадокс. Если, конечно, не случится раньше.

Матвей сел на топчан, уронив голову на руки. Он думал о детях Пьера — о старшем, который помогал в кузнице, о младшем, который рисовал углём на бересте, о девочке, которая плела пояс отцу на день рождения. Они были живыми. Смеялись, бегали, спорили. Как они могли быть ненастоящими?

— А если оригинал мёртв? — спросил он, поднимая голову. — Если человека, с которого сделана копия, уже нет? Тогда встреча невозможна. И дети могут остаться.

Корвус покачал головой.

— Даже если оригинал мёртв, Эхо нестабильно. У него нет своего временного якоря. Оно существует за счёт того, что питается временем вокруг. Это как паразит, который не может жить без хозяина. Рано или поздно оно начнёт разрушаться. И тогда погибнут все, кто был рядом.

— Но есть же якорь! — Матвей вскочил. — Вы сами говорили! Темпоральный якорь может зафиксировать его временную линию.

— Может, — согласился Корвус. — Если бы он у нас был. Если бы у нас было разрешение. Если бы начальство дало время.

— А если мы его достанем? — Матвей подошёл к окну, встал рядом с Корвусом. — Если мы найдём способ?

Корвус усмехнулся — криво, по-своему.

— Ты неисправим, стажёр, — сказал он. — Сколько раз я тебе говорил, что в нашей работе не бывает лёгких путей?

— Но бывают правильные, — ответил Матвей. — Вы сами учили меня искать другой путь.

Корвус молчал. Смотрел в окно, на тёмный дом напротив, на звёзды, которые медленно плыли по небу.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я ведь тоже когда-то верил, что можно спасти всех. Что каждая жизнь имеет значение. Что можно найти выход из любой ситуации. А потом...

Он не договорил. Просто махнул рукой и отошёл от окна.

— Потом я понял, что иногда выход — это убить одного, чтобы спасти сотни. Или тысячи. Или миллионы. И это — правильный выбор.

— Для вас — правильный, — возразил Матвей. — А для меня — нет.

Корвус обернулся. В глазах не было злости, только усталость.

— Тогда тебе придётся тяжело, — сказал он. — Потому что завтра мы должны будем принять решение. Либо мы убиваем Пьера, либо рискуем всем городом.

— А если мы найдём якорь? — не сдавался Матвей.

— Где? — Корвус развёл руками. — В музее Инквизиции? Под охраной? С разрешением, которое нам не дадут?

— А если я украду? — тихо спросил Матвей.

Корвус замер. Потом покачал головой.

— Ты идиот, — сказал он. — Настоящий идиот. Но... — Он вздохнул. — Ладно. Завтра с утра пойдём в архив. Посмотрим, что можно сделать. Но если ничего не выйдет...

— Если ничего не выйдет, я сам его убью, — твёрдо сказал Матвей. — Если другого выхода не будет.

Корвус смотрел на него, и в глазах мелькнуло уважение. Или сожаление.

— Спать ложись, — сказал он. — Завтра трудный день.

---

Матвей не спал. Он лежал на топчане, уставившись в потолок, где тени от масляной лампы плясали причудливый танец, складываясь то в лица, то в фигуры, то в нечто неразборчивое, пугающее. За окном было темно. Луна так и не взошла, и площадь перед кузницей утонула в густой, почти осязаемой черноте. Только в доме напротив, в маленьком окошке на втором этаже, мерцал слабый огонёк — свеча. Кто-то там не спал. Может, Пьер. Может, жена. Может, один из детей, которому приснился страшный сон.

Матвей смотрел на этот огонёк и думал о том, что, возможно, завтра он погаснет. Навсегда.

— Не спится? — раздался голос Корвуса.

Матвей повернул голову. Корвус сидел на своём топчане, прислонившись спиной к стене, и держал в руке флягу. В слабом свете лампы его лицо казалось вырезанным из старого дерева. Только глаза блестели — живые, цепкие, ничего не упускающие.

— Не спится, — признался Матвей. — Думаю.

— О чём?

— О нём. О Пьере. О том, что мы должны сделать.

Корвус сделал глоток из фляги, протянул Матвею. Тот покачал головой.

— Как хочешь, — Корвус убрал флягу. — Думать — это хорошо. Главное, не передумать до того, как нужно будет действовать.

— Вы думаете, я не смогу? — Матвей сел на топчане, обхватив колени руками. — Если придётся?

— Сможешь, — ответил Корвус. — Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. Иначе бы не выжил.

— Сильный, — горько усмехнулся Матвей. — Я чувствую себя слабым. Слабым и беспомощным. Как в Чикаго, когда я впервые взял в руки клинок.

— Это не слабость, — возразил Корвус. — Это человечность. Потеряешь её — станешь таким же, как они. Как те, кого мы убиваем.

— А вы? — Матвей повернулся к нему. — Вы её потеряли?

Корвус молчал долго. Так долго, что Матвей уже подумал, что он не ответит. Но потом старый инквизитор заговорил — тихо и медленно, будто вытаскивал слова из самой глубины души.

— Я не знаю, — сказал он. — Иногда кажется, что потерял. Иногда — что нет. А иногда... иногда мне кажется, что я никогда её не имел.

Матвей смотрел на него, и внутри у него всё сжималось. Он видел перед собой не легенду. Он видел человека, который слишком много раз выбирал между плохим и очень плохим. Который слишком много раз убивал, чтобы спасти. Который слишком много раз терял.

— Можно я спрошу? — тихо сказал Матвей.

— Спрашивай.

— Если бы это были вы. Если бы вы оказались на его месте. Что бы вы хотели?

Корвус замер. Фляга застыла в его руке, не донесённая до губ. Матвей ждал. Секунды тянулись, как часы. Свеча в доме напротив мигнула, будто кто-то вздохнул, и снова загорелась ровным пламенем.

— Я бы хотел, — сказал Корвус наконец, — чтобы меня убили быстро. Не заставляя страдать.

Матвей почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Даже если бы у вас была семья?

Корвус поднял на него глаза. В свете лампы они казались чёрными, бездонными.

— Особенно если бы у меня была семья, — ответил он. — Чтобы они не видели, как я мучаюсь. Чтобы не знали, что я — ошибка. Чтобы запомнили меня таким, каким я был. Живым и настоящим.

— Но они бы тоже исчезли, — сказал Матвей. — Вместе с вами.

— Они бы исчезли, — кивнул Корвус. — Но они бы не знали, что исчезают. Для них это был бы просто сон. Который заканчивается.

— А если бы вы знали, что есть другой выход? Что кто-то может вас спасти?

Корвус усмехнулся.

— Другой выход, — повторил он. — Ты всё о нём. А что, если этот другой выход хуже смерти? Если для того, чтобы меня спасти, нужно рискнуть тысячами жизней? Если нужно нарушить приказ, пойти против начальства, украсть якорь, который потом может не сработать?

Матвей молчал. Он понимал, к чему клонит Корвус. И не мог найти слов, чтобы возразить.

— Я бы не хотел, — продолжал Корвус, — чтобы кто-то рисковал собой ради меня. Не хотел бы, чтобы моя жизнь стоила чужих смертей. Не хотел бы, чтобы меня спасали, если это опасно для других.

— Но если бы вы могли выбирать? — не сдавался Матвей. — Если бы всё зависело только от вас?

Корвус перевёл взгляд на окно, на дом напротив, где всё ещё горела свеча.

— Я бы выбрал умереть, — сказал он. — Быстро и без боли. Чтобы мои дети запомнили меня живым. Чтобы моя жена не видела, как я превращаюсь в ничто. Чтобы всё это осталось в их памяти, как сон. Красивый, добрый, но сон.

Матвей сидел, обхватив колени, и смотрел на огонёк в доме Пьера. Он думал о том, что сказал Корвус. О том, что он сам выбрал бы на месте Пьера. И не знал ответа.

— А если бы вы знали, что есть шанс? — спросил он. — Даже маленький. Один на миллион. Вы бы согласились рискнуть?

Корвус долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, встал рядом с Матвеем.

— Если бы я знал, что есть шанс, — сказал он, — я бы сказал: попробуй. Но не ради меня. Ради себя. Чтобы ты мог потом жить с этим.

— С чем? — не понял Матвей.

— С тем, что ты не сдался. Что ты попытался. Что ты не позволил убить человека, не попробовав спасти. — Корвус повернулся к нему. — Это твой путь, стажёр. Не мой. Ты должен его пройти сам.

Матвей смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается решимость.

— Я попробую, — сказал он. — Если будет шанс. И если будет время.

— Время есть. Не много, но есть. — ответил Корвус. — Завтра начнём искать.

— Спасибо, — тихо сказал Матвей.

— Не за что, — усмехнулся Корвус. — Я просто старый дурак, который не может отказать молодому. Ложись спать. Завтра будет трудный день.

---

Утро в Сент-Эмильоне наступило неожиданно. Сначала небо на востоке посерело, потом стало розовым, потом золотым, и вот уже солнце выкатилось из-за холмов, заливая город светом, таким ярким, что Матвей зажмурился, стоя у окна таверны. Внизу, на площади, уже кипела жизнь. Кто-то отпирал лавки, кто-то выводил лошадей, кто-то перекликался с соседями. Пахло хлебом — в пекарне на углу только что вынули из печи первую партию. Пахло дымом, навозом и сладким мёдом, и ещё цветами, которые росли в палисаднике у церкви.

Корвус спал. Вернее, делал вид, что спит. Матвей слышал его дыхание — ровное, спокойное, но знал, что старый инквизитор не спит по ночам. Слишком много лет привычки. Слишком много лет ждать, когда нападут, когда выстрелят, когда придётся защищать. Но сейчас Корвус лежал с закрытыми глазами, и Матвей решил не будить его.

Он тихо оделся — штаны, рубаха, куртка. Надел сапоги. Проверил, на месте ли клинок. Пальцы коснулись рукояти, и он отдёрнул руку, будто обжёгся. Не сейчас. Не для этого.

Он вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице, прошёл мимо хозяина, который протирал кружки за стойкой.

— Куда это вы спозаранку? — спросил Готье, даже не поднимая головы.

— Прогуляюсь, — ответил Матвей. — Город посмотрю.

Матвей вышел на улицу и остановился. Солнце било в глаза, и он прищурился, привыкая. Площадь была почти пуста — только несколько женщин с корзинами, да старик, который сидел на лавке у церкви и грелся на солнце. Кузница уже работала. Оттуда доносился звон металла — ритмичный, тяжёлый, успокаивающий. Матвей пошёл туда, не думая, что скажет. Не думая, зачем. Просто шёл.

У входа в кузницу он остановился. Пьер стоял у наковальни, разогревая в горне полосу железа. Он был без фартука, в одной рубахе с засученными рукавами. Он не заметил Матвея — или сделал вид, что не заметил. Матвей кашлянул.

— Месье?

Пьер обернулся. Лицо его было красным, мокрым от пота, но глаза — добрые, спокойные, с лёгкой усмешкой. Он узнал Матвея.