Хроноинквизиция 2. Эхо

— А, вчерашний покупатель, — сказал он. — Что-то уже решили ?

— Нет ещё, — Матвей шагнул внутрь. — Я... мне нужна лошадь. Подковать. Только у меня нет лошади.

Пьер поднял бровь.

— Нет лошади, а подковать надо?

— Я... — Матвей чувствовал, как краснеет. — Я заплачу. Просто... мне нужно поговорить.

Пьер смотрел на него. Потом отложил молот, вытер руки о тряпку, висевшую на поясе.

— Поговорить, — повторил он. — Ты из тех, кто любит поговорить? Ладно. Садись.

Он кивнул на скамью у входа, сам сел рядом. Достал из кармана кусок хлеба, разломил пополам, протянул половину Матвею.

— Ешь. Голодный, небось? С утра не завтракал.

Матвей взял хлеб. Он был тёплым и пах свежей мукой. Он откусил кусочек, прожевал, чувствуя, как хлеб рассыпается во рту сухой, вкусной крошкой.

— Ты торговец, говоришь? — сказал Пьер, глядя на него. — Акцент у тебя странный. И одежда.

— Из Пуатье, — кивнул Матвей.

— Да-да, Пуатье, — усмехнулся Пьер. — А в Пуатье теперь так одеваются? И говорят?

Матвей понял, что проваливается. Легенда была слабой, а он — плохим актёром. Но Пьер не стал допытываться. Он просто сидел, жевал свой хлеб и смотрел на площадь, где уже собирался народ.

— У меня есть сын, — сказал он вдруг. — Старший, Жан. Он тоже всё время хочет поговорить. О чём-то важном, о чём-то, что я не понимаю. Молодость — она такая. Всё ищет ответы.

— Вы счастливы здесь? — вырвалось у Матвея.

Пьер повернулся к нему. В глазах его мелькнуло удивление.

— Счастлив, — сказал он. — У меня есть работа, которую я люблю. Есть жена, которая меня ждёт. Есть дети, которые меня слушаются и не слушаются, как все дети. Есть дом, который я построил. Что ещё нужно человеку?

— А если бы... — Матвей запнулся. — Если бы вы узнали, что всё это — не настоящее?

Пьер смотрел на него, и лицо его стало серьёзным. Он отложил хлеб, повернулся к Матвею всем телом.

— Ты о чём, парень? — спросил он тихо.

Матвей молчал. Он смотрел в эти глаза — добрые, спокойные, чуть усталые. Глаза человека, который работал всю жизнь, который любил, который верил. И понимал, что не может сказать правду. Не может разрушить этот мир.

— Просто... — он сглотнул. — Просто я думал. Если бы мне сказали, что моя жизнь — не моя. Что я не настоящий. Я бы не знал, что делать.

Пьер помолчал. Потом положил руку ему на плечо — тяжёлую, мозолистую.

— Знаешь, что я тебе скажу? — сказал он. — Если это — не настоящее, тогда что же настоящее? Если моя жена не настоящая, почему она плачет, когда мне больно? Если мои дети не настоящие, почему они смеются, когда я прихожу домой? Если моя работа не настоящая, почему я чувствую усталость вечером и радость утром, когда снова беру молот?

Матвей молчал. В горле стоял комок.

— Настоящее — это то, что ты чувствуешь, — продолжал Пьер. — То, что ты делаешь. То, что ты оставляешь после себя. Я оставлю после себя сына, который продолжит моё дело. Я оставлю после себя дом, который построил. Я оставлю после себя добрую память. И это — настоящее. Всё остальное — слова.

Он убрал руку, встал.

— Ты, парень, видно, ищешь чего-то. Может, себя. Может, правду. Но правда она не в словах. Она здесь, — он коснулся груди. — И здесь, — он коснулся головы. — Найдёшь — поймёшь. А сейчас иди. Мне работать надо.

Матвей поднялся. Ноги дрожали, в глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Только кивнул, развернулся и пошёл прочь.

— Эй! — окликнул его Пьер. — А лошадь?

Матвей обернулся. Сквозь пелену слёз он видел кузнеца — широкоплечего, в заляпанной рубахе, с молотом в руке. Живого и настоящего.

— Нет лошади, — сказал он. — Извините.

Матвей почти побежал прочь, не разбирая дороги. Он свернул в переулок, прислонился к холодной стене и выдохнул. Долго и судорожно, будто задыхался.

— Не могу, — прошептал он. — Не могу его убить.

Он стоял так, не двигаясь, пока шаги не стихли, пока голоса не стали тише. А потом поднял голову и увидел Корвуса. Тот стоял в конце переулка, прислонившись к стене, и смотрел на него. В руке — фляга, на лице — спокойствие.

---

Матвей не успел сделать и трёх шагов, как Корвус схватил его за плечо. Хватка была железной — рука вцепилась в куртку так, что затрещала ткань. Матвей дёрнулся, но Корвус уже тащил его подальше от площади, подальше от любопытных глаз.

— Ты что творишь?! — голос Корвуса был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая ярость, что у Матвея по спине побежали мурашки. — Ты с ума сошёл? Нарушать все инструкции?

— Пустите! — Матвей вырвался, отступил на шаг, выставил руки, будто защищаясь. — Я просто...

— Просто? — Корвус шагнул вперёд, нависая над ним. Протез гудел на пределе, металлические пальцы сжались в кулак. — Ты влез в его жизнь! Ты дал ему понять, что он — не такой, как все! Ты рискнул всей операцией! Если он сейчас заподозрит неладное, если начнёт задавать вопросы, если попытается бежать — всё пойдёт прахом!

— Он ничего не заподозрил! — возразил Матвей. — Он просто говорил со мной.

— Он не человек! — рявкнул Корвус.

Тишина повисла в переулке. Где-то далеко кричали петухи, где-то гремели телеги по булыжной мостовой, а здесь, в узком проходе между двумя домами, время, казалось, остановилось. Матвей смотрел на Корвуса и не узнавал его. Глаза наставника горели жёлтым огнём — холодным, почти ненавидящим.

— Он человек, — сказал Матвей, и голос его дрогнул, но он не отступил. — Вы видели его. Вы слышали, как он говорит о семье, о работе. Он настоящий. Живой.

— Он — ошибка времени, — отрезал Корвус. — Копия. Фантом.

— А вы? — Матвей шагнул вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. — Вы имеете право решать, кто живёт, а кто умирает? Вы — машина для убийств, которая выполняет приказы, не задумываясь?

Корвус замер. Протез загудел громче, металлические пальцы разжались, сжались снова. В глазах его мелькнуло что-то и Матвей на секунду испугался, что сейчас получит удар.

Но Корвус не ударил. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Матвея так, будто видел его впервые. Потом медленно, очень медленно, разжал кулак. Здоровая рука опустилась, протез затих, только тихое гудение напоминало о том, что механизм ещё работает.

— Машина для убийств, — повторил Корвус. — Ты так думаешь?

Матвей молчал. Он уже пожалел о своих словах, но отступать было поздно.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое убивать? — продолжал Корвус. — Думаешь, мне нравится? Что я просыпаюсь утром с мыслью: «Кого бы сегодня прикончить»? — Он шагнул ближе, и Матвей инстинктивно отступил, упершись спиной в холодную стену. — Я убиваю, чтобы спасти. Я убиваю, чтобы другие жили. Я убиваю, потому что если не сделаю этого я, сделает кто-то другой. И сделает хуже.

— Но есть же другой способ! — выкрикнул Матвей. — Всегда есть!

— Всегда, — усмехнулся Корвус, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я тоже так думал. Когда был молодым. Когда верил, что можно спасти всех. А потом понял: нельзя. Нельзя спасти всех. Нельзя сделать так, чтобы никто не страдал. Нельзя жить без потерь.

— Значит, надо просто сдаться? — Матвей чувствовал, как слёзы подступают к горлу, но он держался. — Принять, что мир жесток, и стать таким же жестоким?

Корвус отступил, прислонился к противоположной стене, достал флягу. Сделал глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ты неисправим, стажёр, — сказал он. — Знаешь это?

— Знаю, — ответил Матвей.

— И как я говорил, ты либо погибнешь молодым, либо изменишь мир. — Корвус покачал головой. — Я ещё не понял, что хуже.

Он допил виски, спрятал флягу. Посмотрел на небо, где уже разгорался полдень, на крыши домов, на площадь, где по-прежнему кипела жизнь.

— Ладно, — сказал он. — Ищи другой способ. У тебя сутки.

Матвей не поверил своим ушам.

— Сутки?

— Сутки, — повторил Корвус. — Если найдёшь способ спасти его без риска для города — действуй. Если нет... — он помолчал. — Если нет, сделаем по-моему.

— А начальство?

— Начальству мы скажем, что задание выполнено. Эхо ликвидировано. — Корвус усмехнулся.

Матвей смотрел на него, и внутри разгоралась надежда.

— Вы поможете?

— Помогу, — кивнул Корвус. — Но только сутки. И никаких самовольных походов к кузнецу. Если он заподозрит неладное, я лично пристрелю тебя. А потом его.

Матвей кивнул. Он понимал, что Корвус прав. Понимал, что риск огромен. Но он также понимал, что не может иначе.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Корвус. — Идём. Надо придумать план.

Они вышли из переулка и направились к таверне. Солнце стояло высоко, заливая площадь золотым светом. У кузницы по-прежнему толпились люди, из открытых дверей доносился звон металла и голос Пьера, который шутил с крестьянами.

4

4

Утро второго дня в Сент-Эмильоне началось с петушиного крика, который разбудил Матвея затемно. Он лежал на топчане, глядя в потолок, и слушал, как город просыпается. Сначала заскрипели двери, потом зазвучали голоса, потом запахло дымом и хлебом — в пекарне на углу уже работали. Где-то залаяла собака, заржала лошадь, закричал петух снова. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как всегда.

Корвус спал. Вернее, делал вид, что спит. Матвей тихо оделся, подошёл к окну. Площадь была ещё пуста, только в кузнице уже горел свет. Пьер, как и вчера, поднялся затемно. Матвей видел его фигуру — широкоплечую, мощную — у горна. Он раздувал мехи, проверял инструмент, готовился к новому дню. Так же, как вчера. Так же, как, наверное, тысячи дней до этого.

— Смотришь? — раздался голос Корвуса.

Матвей обернулся. Корвус сидел на топчане, натягивая сапоги. Лицо его было спокойным, но под глазами залегли тени — не спал, значит.

— Смотрю, — ответил Матвей.

— И что видишь?

— Человека, который работает. Который живёт.

Корвус ничего не сказал. Подошёл к окну, встал рядом. Они смотрели на кузницу, на площадь, на просыпающийся город.

— Сегодня у него день рождения, — сказал Корвус.

Матвей знал. Он помнил это из файлов. Сорок восемь лет. Жена печёт пирог, дети готовят подарки. Старший вырезал фигурку лошади. Младший нарисовал картину. Девочка сплела пояс. Он помнил каждую деталь, каждую строчку из отчёта.

— Я знаю, — сказал он.

— Надо будет зайти, поздравить, — усмехнулся Корвус. — Для приличия. Мы же купцы.

Матвей не ответил. Он смотрел, как из дома вышла жена Пьера — Мари. Она несла ведро с водой, поставила его у порога, вытерла руки о передник. Из-за угла выбежали дети — Жан и Пьер-младший. Они что-то кричали, спорили, толкались. Девочка, Жанна, вышла следом, держа в руках миску с мукой — помогала матери печь хлеб.

Матвей смотрел на эту картину, и внутри у него что-то переворачивалось. Вчера он искал слабости. Искал доказательства того, что Пьер — ошибка, что его жизнь — иллюзия, что дети — фантомы. Сегодня он искал другое. Доказательства реальности.

Дети играли в мяч. Самодельный, из тряпок и кожи, набитый шерстью. Они перекидывали его друг другу, кричали, смеялись. Жан, был сильнее, бросал дальше, и младший злился, когда не мог поймать. Обычная игра. Такая же, как у детей в любом времени, в любом городе.

— Смотри, — сказал Матвей. — Они играют.

— Вижу, — ответил Корвус.

— У них есть имена и характеры. Они ссорятся и мирятся. Они любят отца.

— Это их природа, — сказал Корвус. — Они созданы, чтобы быть детьми.

— А разве настоящие дети — не так же созданы? — возразил Матвей. — Разве они не рождаются, чтобы быть детьми? Чтобы расти и любить?

Корвус промолчал.

Жан помогал отцу в кузнице. Матвей видел, как он подавал инструменты, раздувал мехи, держал лошадей, пока отец подковывал. Он делал это уверенно, умело, как человек, который знает ремесло. Пьер что-то говорил ему, показывал, объяснял. Жан слушал, кивал, иногда спорил. Отец и сын. Учитель и ученик.

— Он учит его ремеслу, — сказал Матвей. — Передаёт знания и опыт.

— Это часть программы, — ответил Корвус. — Эхо создаёт вокруг себя мир, который кажется реальным. Оно достраивает детали, чтобы не было пустоты.

— А разве настоящие отцы не делают того же? — спросил Матвей. — Разве они не учат своих детей тому, что умеют? Разве не передают опыт?

Корвус не ответил.

Младший, Пьер-младший, таскал воду. Он бегал к колодцу, наполнял небольшое ведёрко, приносил в кузницу, выливал в кадку. Ему было двенадцать, но он работал старательно, не жалуясь. Потом он садился на крыльцо, смотрел на отца и старшего брата, иногда кричал им что-то. Потом снова бежал к колодцу.

— Он таскает воду, — сказал Матвей. — Устаёт. Отдыхает. Потом снова работает.

— Дети должны помогать, — сказал Корвус. — Это естественно.

— Даже если они — фантомы?

Корвус молчал.

Жена, Мари, пекла хлеб. Матвей видел её в открытое окно кухни. Она месила тесто, нарезала его на куски, складывала в печь. Она делала это быстро, ловко, привычными движениями. И пела. Тихо, себе под нос, какую-то старую песню. Слова были неразборчивы, но мелодия — тягучая, грустная — плыла над площадью, смешиваясь с запахом свежего хлеба.

— Она поёт, — сказал Матвей. — Вы слышите?

— Слышу, — ответил Корвус.

— Это может быть ненастоящим?

Корвус молчал. Он смотрел на дом, на жену, на детей, и лицо его было спокойным, только протез гудел чуть громче обычного.

— Это слишком живо, — сказал Матвей. — Слишком подробно. Слишком... реально. Чтобы быть иллюзией.

— Иллюзии бывают очень реальными, — тихо ответил Корвус.

— Но не настолько. — Матвей повернулся к нему. — Посмотрите на них. Они живут. Они дышат. Они любят. Это не может быть ошибкой.

Корвус перевёл взгляд на площадь, где дети всё ещё играли в мяч, где Пьер работал в кузнице, где Мари вынимала из печи свежий хлеб.

— Может, — сказал он. — Или не может. Я не знаю.

Матвей почувковал, как внутри загорается надежда. Если Корвус сомневается, значит, есть шанс. Значит, можно попытаться.

— Мы должны их спасти, — сказал он. — Всех.

— Всех, — повторил Корвус. — Ты хочешь спасти Эхо, его жену, его детей, его дом, его город. Ты хочешь спасти иллюзию.

— Это не иллюзия, — твёрдо сказал Матвей. — Это жизнь. Настоящая. Для них.

Корвус смотрел на площадь, где солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг золотым светом. Где дети смеялись, где жена пела, где Пьер работал, не подозревая, что его судьба решается сейчас, здесь, в этой маленькой комнате.

---

Корвус ушёл в таверну пить, оставив Матвея одного. Это было странно — за все эти месяцы, они всегда были рядом. Даже когда ссорились, даже когда молчали, даже когда каждый думал о своём — они были вместе. А сейчас Корвус взял флягу, сказал: «Пойду, проветрюсь», и вышел. Просто вышел. Оставив Матвея одного в комнате с окном, выходящим на площадь, на кузницу, на жизнь, которую они должны были оборвать.

Матвей остался у окна. Не потому, что хотел смотреть. Он просто не мог оторваться.

Солнце стояло высоко, заливая площадь золотым светом. Тени стали короткими, почти незаметными. В кузнице всё ещё работали — Пьер и старший сын, Жан, били молотами по наковальне, выковывая что-то нужное, важное, настоящее. Жена, Мари, вышла на порог, вытирая руки о передник, и крикнула что-то мужу. Он поднял голову, улыбнулся, махнул рукой. Дети — младший и девочка — бегали по площади, гоняя тряпичный мяч.

Матвей смотрел на это и думал. Он думал о родителях. О Владиславе и Анне, чьи лица он знал только по фотографии. Они исчезли, когда ему было три года. Как он теперь знал, не погибли. Их превратили. Сделали монстрами. Заставили убивать.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы кто-то мог их спасти. Если бы существовал способ вернуть им человеческий облик, вытащить из-под власти Совета, освободить от проклятия, которое превратило их в тварей, пьющих чужое время. Если бы кто-то предложил ему шанс — пусть даже один на миллион, — разве он не сделал бы всё? Разве он не рискнул бы? Разве он не пошёл бы на всё, чтобы вернуть их?

— Да, — прошептал он в пустоту. — Я бы сделал всё.

А Пьер? Пьер Дюваль — кузнец из Сент-Эмильона. У него есть имя, лицо и голос. У него есть жена, которая печёт хлеб и поёт песни. У него есть дети, которые играют в мяч и помогают в кузнице. У него есть работа, дом, друзья и соседи. У него есть эта жизнь. Сорок лет жизни, о которых он ничего не знает. Сорок лет, которые он считает настоящими.

И он заслуживает шанса. Такого же, как родители Матвея. Такого же, как любой человек, который оказался в ловушке не по своей воле. Он не выбирал быть Эхо. Не выбирал быть копией. Не выбирал жить чужой жизнью. Он просто... был. Жил. Любил. Работал.

Матвей вспомнил их разговор у кузницы. Вспомнил, как Пьер смотрел на него своими добрыми, чуть усталыми глазами. Как говорил о сыне, который продолжит его дело. Как сказал: «Приходи ещё. Поговорим».

— Он не знает, — прошептал Матвей. — Он не знает, что он — ошибка. Что его жена — не настоящая. Что дети — фантомы. Что весь его мир может исчезнуть в любой момент. Для него это — жизнь. Самая настоящая.

Он смотрел на площадь, где Жанна, девочка, поймала мяч и закричала от радости, подпрыгивая. Младший, Пьер-младший, засмеялся, хлопая в ладоши. Мари вышла на порог, чтобы посмотреть на детей, и лицо её было таким счастливым, таким живым...

— Как они могут быть ненастоящими? — спросил он вслух.

Корвус говорил, что дети Эхо — проекция. Что они не рождаются, не растут, не развиваются. Что это просто декорации, построенные подсознанием Пьера, чтобы заполнить пустоту. Но Матвей видел их. Видел, как Жан учится у отца, как спорит, как пытается сделать лучше. Видел, как младший таскает воду, устаёт, отдыхает и снова бежит к колодцу. Видел, как Жанна помогает матери, как поёт вместе с ней, как смеётся. Это не декорации. Это жизнь.

— Они настоящие, — сказал он. — Для себя — настоящие. Для Пьера — настоящие. Для этого города — настоящие.

Пьер сказал: «Настоящее — это то, что ты чувствуешь. То, что ты делаешь. То, что ты оставляешь после себя». И эти дети оставляют. Жан продолжит дело отца. Младший, может, станет священником, как мечтает. Жанна выйдет замуж, родит детей. Они оставят после себя след. Даже если этот след — только в памяти тех, кто их знает. Разве этого недостаточно?

— Мы должны их спасти, — прошептал Матвей. — Всех.

Он не знал, как это сделать. Не знал, где взять якорь, который зафиксирует временную линию. Не знал, как уговорить начальство дать разрешение. Не знал, успеют ли они до того, как аномалия дестабилизируется. Но он знал одно: он не позволит им умереть.

---

Закат в Сент-Эмильоне был похож на пожар. Солнце опускалось за холмы медленно, нехотя, будто не желая расставаться с этим маленьким городком, с его черепичными крышами, с его узкими улочками, с его площадью, где жизнь кипела с утра до вечера. Небо полыхало багровым и золотым, облака превратились в расплавленное серебро, и даже камни мостовой, казалось, впитали этот свет, светясь изнутри тёплым, уютным огнём.

Матвей стоял у окна таверны, не в силах оторваться.

Внизу, у кузницы, Пьер только что закончил работу. Он снял фартук, повесил его на гвоздь у входа, вытер лицо рукавом. Жена, Мари, вышла на крыльцо, держа в руках кувшин с водой и полотенце. Она протянула ему, и он умылся, отфыркиваясь, как большой зверь, вернувшийся с водопоя. Она смотрела на него и улыбалась. Просто улыбалась. Так, как улыбаются женщины, которые любят своих мужей. Не для кого-то, не напоказ. Просто потому, что он здесь, потому что он вернулся, потому что он — её.

— Ты сегодня много работал, — сказала она тихо.

— Работа, — ответил Пьер, вытирая шею полотенцем. — Она не ждёт.

— И я не жду? — Она притворно нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки.

— Ты — другое. — Он обнял её, притянул к себе, поцеловал в макушку. — Ты у меня всегда ждёшь. Спасибо тебе.

Она прижалась к нему, и они стояли так, не двигаясь, в этом закатном свете, и казалось, что время для них остановилось. Что нет ничего, кроме этой минуты, этого тепла и близости.

Из-за угла выскочили дети. Жан нёс на плече Пьера-младшего, который что-то кричал и махал руками. Жанна, бежала следом, держа в руках корзину с яблоками.

— Папа! — закричал младший. — Папа, смотри, что я нашёл!

Он спрыгнул с плеча брата, подбежал к отцу, вытащил из кармана что-то маленькое, блестящее. Медную монету, блеснувшую в лучах заката.

— На площади, у фонтана! — тараторил он. — Я её нашёл! Теперь я богатый!

— Богатый, — засмеялся Пьер, подхватывая сына на руки. — А что ты купишь на своё богатство?

— Конфет! — выпалил мальчик. — Много конфет! И тебе, и маме, и Жану, и Жанне!

— Всем? — притворно удивился Пьер. — А себе?

— И себе тоже! — засмеялся мальчик.

Жан подошёл, взял у матери кувшин, отпил воды, вытер рот рукавом. Он был похож на отца — такой же широкоплечий, такой же сильный, с теми же серыми глазами, в которых светилась усмешка.

— Я завтра в кузнице доделаю подковы, — сказал он. — Тот заказ, из Бордо.

— Хорошо, — кивнул Пьер. — Я посмотрю.

— Ты всегда смотришь, — буркнул Жан, но без обиды.

— Потому что ты мой сын, — ответил Пьер. — И я хочу, чтобы ты стал лучшим.

Жан хотел что-то сказать, но только махнул рукой и отвернулся, скрывая улыбку. Жанна вышла вперёд, держа в руках свёрток, перевязанный ленточкой.

— Папа, это тебе, — сказала она тихо. — С днём рождения.

Пьер поставил младшего на землю, взял свёрток. Развязал ленту, развернул ткань. Внутри был пояс — длинный, плетёный из разноцветных нитей, с кисточками на концах.

— Сама делала? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Сама, — кивнула Жанна, опуская глаза. — Всю неделю плела. Нравится?