Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте
На слезы и всхлипывания Дарина ответила тяжёлым вздохом.
— Виновата она или нет, Эсхекиаль уже назначил ей наказание. Это он умеет лучше всего, — Дарина вытащила тяжёлый мешок с грунтом из небольшого отсека. Он был ещё запечатан, на упаковке большими буквами светилось "Акаи инкорпарейтед". — На, садись. Возьми лопатку, — Медея приняла из рук Дарины небольшой совок. — Высыпай из мешка вот сюда. А потом оттуда — туда.
— Куда?
— В кадку у стены. Ты, главное, насыпай. Дело нехитрое. Польза, она ведь, заключается и в том, чтобы вреда никакого не было.
И Медея насыпала, долго и очень аккуратно. Это было очень скучное занятие. Иногда она садилась рядом с мешком и ковырялась в земле руками. В эти моменты ей казалось, что она снова дома, в Ольшане и вдыхала запах сырой земли.
Земля пахла деревянным домом, в котором она росла, большой еловой рощей около дороги, лаем соседских собак и даже морозной зимой. Дурацкими туристами, которые заезжали из городов, чтобы поглазеть на одноэтажные дома и печные трубы, торчащие из крыш. Криками ее друзей, звавших на пригорок, чтобы искать русалок в топких болотах. А еще пахла ряской, резавшей пальцы до крови.
Когда Медея нашла маленьких улиток в грунте, она никому не сказала. Выращивала их тайком, чтобы никто не сказал, что она занимается ерундой. Хватало и того, что Арнея выставила ее воровкой.
Медее нравилось смотреть, как улитки ползают туда-сюда, оставляя после себя длинный липкий след. Они такие забавные, вытаскивали усики из гладкой головы и сразу прятали обратно, когда она касалась их. Только потом Медея узнала, что это на самом деле глаза и перестала так делать. Кому бы понравилось, что кто-то лупит тебя по глазам? Ей-то было больно даже когда ее лупили по заднице.
Медея кормила их объедками и подгнившими овощами. Через несколько дней она заметила, что их стало больше, а через две недели улиток стало так много, что ей уже трудно было прятать их в кадке у стены. Улитки облепили всю стену и лезли на другие грядки. "Узнают, уж точно отлупят", — думала Медея, тщетно пытаясь спрятать улиток под крышкой поливочной системы в самом дальнем углу отсека. Она отковыривала их от стены и бросала под крышку. Стоило ненадолго замешкаться, и они мгновенно расползались.
Дарина обнаружила улиток, когда Медея забыла закрыть кадку и все они убежали. Девочка зажмурилась, втянула голову в плечи и приготовилась получать. Когда истошный крик Дарины, наконец, умолк, ничего толком-то и не произошло. Она убежала куда-то, потом пришли инженеры и кое-кто из кухни, а потом улиток у нее отобрали. Все до единой. Когда Медея впервые попробовала их на своей тарелке, к удивлению своему, не испытала никакой грусти. Наверное, она перестала любить улиток, когда их стало больше двадцати.
С тех пор минуло почти десять лет, и ее обязанности вышли далеко за пределы отдела гидропоники.
— Внимание, верхний ярус. Добро пожаловать, гражданин, — оповестила Артифа.
Сколько она здесь бывала — до сих пор ничего так и не изменилось. Гладкие шероховатые стены, менявшие картины далёкой Земли, широкие двери, в которых поместилось бы несколько плеч, и неизменный запах дорогого вина. Порой он сменялся на запах дорогих духов, но ненадолго. Пить здесь не переставали. Разве что со временем дорогое вино закончилось, и запах напоминал кислую бормотуху из недозревшего винограда.
Лучше бы она ещё раз потеряла рацию — на этот раз более тщательно. Слушать изнывающих от безделья дамочек не доставляло никакого удовольствия. Медея стояла около двери под номером "5".
Пять — несчастливое число. Пятого числа они узнали о катастрофе, пять самых близких ей людей она потеряла с тех пор, и на пятой клубнике у нее начинал болеть живот. Если бы Медея могла, она бы запретила число пять. После вежливого стука в дверь внутри что-то зашевелилось.
Высокая, грудастая, в розовых тапочках с жертвенным пушком на остром носике и бокалом в руках, Меннив вальяжно оперлась о косяки двери:
— Все, что есть на этом чертовом корабле — мое, — она нависла сверху, оттесняя большой грудью. Из комнаты пахнуло духами и стареющим телом. — Я угробила половину своего состояния, чтобы переделать это убогое суденышко хоть во что-то пригодное. Я купила землю, семена, топливные элементы, дополнительные щиты и атакующие заряды. Дай-ка еще припомнить, что еще? — Меннив тряхнула блондинистой головой и сделала вид, что задумалась. Лицо ее несло бремя длительного запоя. — Ах, да, я купила ваши улыбки. Так что будь добра, сделай лицо попроще, дорогуша.
Не будь Меннив Ланшерон такой богатой, она бы вырвала ей клок волос. В конце концов, по прилету на Марс можно сделать себе новые. Нацепив на лицо кривую улыбку, Медея сделала шаг за порог.
— Так-то лучше, — похвалила Меннив.
— Это ненадолго.
— Ах, вот как.
— Мне просто нужно сделать замеры. Улыбнуться не сложно, если такова плата за вход.
— Хотелось бы, чтобы от чистого сердца.
— Тут рвотой пахнет.
Верхние каюты предназначались для старшего офицерского состава, ведущих инженеров и единичных приливегированных гостей, так что они были очень просторны, даже по меркам пассажирских лайнеров. Большая кровать у дальней стены, торшеры на высоких ножках, кресла с шелковой обивкой, длинные полки из красного дерева, непонятно зачем нужные, и пудовые подушки — вряд ли офицеры пользовались всем этим. Скорее всего, Меннив снабдила корабль махровыми одеялами точно так же, как и своим непомерным эго.
— Самый лучший подарок — молодость, — Меннив последовала за Медеей, а потом плюхнулись на кровать, удивительным образов не пролив ни капли. — Десять лет в космосе утомляют. Но молодости все нипочем. Скажи мне, как выглядеть такой же привлекательной как ты?
— Выключите пожалуйста свет, госпожа Ланшерон, — Медея заменила пустую бутылку из черного стекла в углу комнаты на треугольный анализатор. Прибор защелкал, отклонив влево центральную, красную стрелку. Немного — совсем не достаточно, чтобы испугать Меннив плохими новостями.
Меннив выключила свет.
— Вот вы и стали привлекательней, — все же, не клок волос в ее ладонях, но уже что-то.
Меннив схватила маленькую подушку с кровати и бросила ту в Медею, без особой злости. Женщина полулежала, суча ножкой. Пушистая туфелька сорвалась с ее стопы и упала.
— Как только «Гофор» взлетел, все тут же забыли, чем мне обязаны. Только капитан Анман помнит. Да разве этого много? Никто не думает о Меннив Ланшерон, кладя помидор в свою тарелку, или прячась в убежищах, снабженные усиленным радиационным щитом, купленным, к слову, на запасы после моего развода. Или, к примеру, прося у Грегори противозачаточные. Люди склонны забывать добрые дела.
— Я думаю, большинство тех, кто помнил, умерли много лет назад.
— Хочешь сказать, что я старая? — прошипела Меннив, сузив глаза.
— Нет, что вы. После взлета погибло много людей, больше половины пассажиров. Наверняка среди них были те, кто был предан вам до самой глубины своего сердца.
Ну, или до глубины сердца Меннив. Медея была уверена, что там не очень глубоко.
Меннив восприняла трогательную речь с невинностью, присущей только людям выпившим. Слишком долго они дрейфуют в космосе, чтобы смотреть правде в глаза. Почти все на этом корабле ее ненавидят, сколько бы разводов она не вложила в этот корабль, чтобы всех их спасти.
— Разве ты летела не по спискам?
— Нет, меня взял на борт Эсхекиаль.
— У него всегда был дурной вкус на своих любимчиков. Можешь перестать улыбаться.
Кроме волос ещё был розовый пух на туфельках, его бы Медея тоже выдрала. Молчание на верхнем ярусе было совершенно не сравнить с молчанием в любом другом месте. Здесь приходилось иметь недюжую выдержку, чтобы не загреметь в карцер за побои.
— А, впрочем, я передумала. Никакая ты не красавица. Знаешь, кого ты больше всего мне напоминаешь? Фарфоровую куклу моего дядюшки. Такая же худая и бледная, а на голове — копна. Так голова кажется еще огромней, — Меннив качала ногой, уже без туфли. — Если выключить свет, как сейчас, та фарфоровая кукла здорово нагоняла жути. Знаешь, если бы Анман разрешил использовать гибернационные капсулы, мы бы сейчас не разговаривали с тобой, и ты бы не думала, какая я тварь и как побыстрее смыться отсюда. Я бы сохранила молодость, и всем было бы плевать, чем они мне обязаны хотя им и так плевать. Ненавижу эти стены.
— Капсулы предназначены для раненых, — Медея знала, что капсулы — единственное, что капитан не соглашался отдать верхним ярусам ни под каким предлогом. — Наверное, вам довольно вина.
— Ещё чего.
Медея действительно была худенькой и не слишком высокой, но ее еще никто не называл жуткой. Глядя на себя в зеркало, она даже находила себя симпатичной, лицо у нее было овальное, черты довольно мягкие, глаза бледно-серые, почти прозрачные, а на голове вилась большая копна темно-русых волос. Жесткие спирали путались друг с другом, походя на шипящие змейки.
— Скука... скука и скорбь, — Меннив выглядела расстроенной. — Всего вина в мире не хватит, чтобы вынести эти тягучие дни. Очень надеюсь, что мы скоро прыгнем.
Глава 5. По рукам
Все еще пахло сыростью и кое-где плесенью. Но уже не той, что сгорела под натиском Пламени Проявителя. Обычной плесенью, какая развивалась от сырости. В тоннеле горел свет. Свернуть ли к казармам он решит по пути.
Марк поднялся из тоннелей на второй ярус, где был слышен тихий гул двигателей. Подойди он ближе к стенам, почувствовал бы легкую тяжесть. Даже отсюда, с противоположной стороны коридора, чувствовалось притяжение гравитатора. Ближе лучше не подходить, если не хочешь отскребать от ребер собственное сердце. Оно уже билось глухо, тяжко, но все лучше, чем постоянно парить в невесомости, за дюжину лет износив его до состояния мочалки.
При приближении гравитаторы тянули к себе, как магнит железную стружку. Порой Марк чувствовал себя такой стружкой — тонкой и заковыристой, с острыми краями. Пусть она мелкая, зато сделана из металла. Марку нравилось сравнивать себя с чем-то твердым, что не гниет и не ломается. А если железо нагреть, оно накалится и может обжечь. Он точно накалится до бельма, если увидит Элию под самодовольным денежным мешком. А Марк и без того бледный, еще белее ему быть ни к чему.
Что бы не произошло за стенами казармы, по итогу он окажется дураком. Да таким, что о его безупречной репутации можно забыть. Корабельные сплетницы получат отличный повод опорожнить языкастые головы, Элии достанется клеймо потаскухи, как половине девок на этом корабле, а он нацепит на голову два больших рога. А ведь он даже ни разу ее не имел. Так себе расклад. Сегодня корабль уже получил одного шута, двое для него слишком роскошно.
Из столовой на третьем ярусе тянуло морем и улитками, Андрэ швырнул в соседа поднос с едой, обидевшись на слово "снисходительно". Он всегда злился на то, чего не понимает. Барни подхватил на лету котлету, соскочившую с подноса, и съел одним укусом — упавшее тебе не принадлежит, так что тренироваться теперь Андрэ голодным. Ему даже полезно, этому огромному задиристому верзиле, хоть тот и не дотягивал до Сэма полголовы.
В спортивном зале слышался лязг тренажеров и разрозненные крики «красных», мимо прошмыгнул кто-то из экипажа, сверкнув крыльями на погонах. Марк остановился у приоткрытой оружейной. Не той, где по стенам развешаны импульсники разных размеров, марок и мощности поражения. В общем всем тем хламом, который в условиях замкнутого пространства был почти бесполезен. В этой оружейной на стенах блестели длинные острые клинки.
У по-настоящему годного оружия отсутствовал курок и прицел. Свою детскую пугалку с десятой долей импульсного заряда Марк ненавидел всем сердцем. Надоело осторожничать, все время оглядываясь, достаточно ли далеко он находится от внешней обшивки корабля и каких-нибудь важных систем.
Ему больше нравился огромный нож, закрепленный на поясе с другой стороны. Длинный, с черной шершавой рукоятью, серебряным набалдашником и широким лезвием, загнутым остриём чуть наверх. Испульсником Марк пробивал хитин, остальное дело оставалось за холодным металлом. Любой дурак сможет разнести в клочья зарядом, а ты попробуй зарезать. Аккуратно и четко, чтобы оттирать не пришлось. Марку нравилось, как лезвие погружается в мясистую вонючую плоть, как чудовища вопят, чувствуя, что он проворачивает его со всей силы. Один раз, два, три. Чистая работа — признак мастерства.
«Ножи носят только те, кто имеет яйца, — сказал себе Марк. — Среди них рогатых нет».
В оружейной сидел Нэввид, сосредоточенно начищая свой меч. Марк вошел без стука и сразу направился к стене.
— Разве уборка на нижних ярусах закончилась? — Нэввид приподнял рыжие брови, бросив промасленную тряпку на пол.
Взяв длинный полуторный за рукоять, Марк заставил скользить лезвие в воздухе, словно невесомое. Послышался легкий свист, похожий на пение соловья. Стальное лезвие сверкнуло под ярким светом настенных ламп, Марк направил его на Нэввида, примериваясь по стальному клинку, словно в прицел. Вечно рядовые храмовники дуреют, считая его равным себе. Ведали бы они, сколько он знает, и сколько скрыто от них. Работа с Эсхекиалем пятнает совесть почище разлитого кофе на белоснежный передничек.
— Это было больно? — Марк щурил глаз, держа фигурку Нэввида прямо на лезвии, как маленького солдатика. Нэввид встал, сломав забавную картину.
— Ты о чем?
— О силе. О даре. О поцелуе фортуны. Способностям можно давать разное название, в зависимости от настроения, — Марк убрал клинок, ткнув его острием в пол и встал, сложив ладони на гарде, словно рыцарь. Хотя он презирал их так же, как и плохое оружие, — Я много раз слышал, что Пламя приходит с болью. Тебе было больно, когда оно пришло?
— Мне кажется, ты что-то не то слушал.
— Ну как же? Однажды об этом упомянул сам Эсхекиаль. Он сказал, что сколько раз приходит Пламя, столько раз и больно. А сильнее всего в первый раз. Первый раз... звучит, как что-то очень невинное, и в то же время неприличное.
— Да пошел...
— Разве вам можно ругаться?
— Я и не собирался, — возразил Нэввид, хотя Марк был прав в своих догадках — выругаться очень хотелось.
"Храмовник должен быть сдержан и вежлив", — учил его Эсхекиаль, и Нэввид решил последовать его совету, наверное, еще потому, что не было настроения спорить.
— Не все, что рассказывают правда, — с некоторым смирением произнес храмовник.
— Думаю, Эсхекиалю-то можно доверять. В нем живет первозданное Пламя. Он не рассказывал, как сильно ему было больно, хотя я спрашивал. Много раз. Храмовники тоже носители Пламени, наверное, я просто хочу, чтобы ваши привилегии хоть как-то окупились. Иначе в чем смысл? Боль — вполне честная плата за сверхспособности.
— Ну ты сравнил, — Нэввид подошел к креплениям, где висели мечи, и приложил свой к магнитному диску. Меч прилепился к нему — новый и блестящий, никогда еще не бывший в бою. — Наши способности ничто по сравнению с Эсхекиалем. Мы не можем проявить монстров, хотя можем их убить. У нас не получается раздувать силу и бросать волны, видеть сквозь стены, слышать... да много еще чего мы не можем. Сила Проявителя бесконечна, а у нас только та, что в наших руках, — Нэввид с улыбкой посмотрел на ладони, испачканные маслом.
— Упражняешься в скромности? Раньше за тобой я такого не замечал.
— Храмовник должен быть примером смирения, — назидательно отвечал Нэввид, хотя Марк снова оказался прав. Накануне Эсхекиаль прочел ему лекцию о вредности бахвальства и пользе молчания о своих подвигах, и парень решил немного потренироваться в словесном воздержании. Правда, не знал, надолго ли его хватит. Грех уже стоял на пороге, соблазняя новыми рассказами. Храмовники ведь тоже люди, а люди грешны и не совершенны.
— Когда у тебя открылся дар?
— В десять лет. Мне было совсем не больно, только лихорадило жестоко, что я выдержал с большим достоинством. Даже Эсхекиаль отметил мою стойкость.
— А если без лишней шелухи? Факты.
— Шелухи? Да как — тут Нэввид вспомнил о собственном смирении, предположив, что Марк может быть испытанием его стойкости. — Ладно. Я спас Даррела от нападения твари, высасывающей из него кровь. Забил ее голыми руками.
— Ах да помню, помню. В тот период были отлично начищенные унитазы слушай, а ты не помнишь, как она выглядела?
— Откуда мне знать? Я ее не проявлял. Она осталась почти прозрачной.
— Может, поэтому храмовникам и не больно, — задумчиво произнес Марк. — Пламя не мучает вас в каждом бою. Одного раза ему вполне достаточно. Значит, вы просто не такие сильные.
— Это значит, что нам требуется быть в три раза храбрей, — оскорбился Нэввид. — Плесень отведала моего меча, если ты забыл.
— Вот только Эрнесту это не помогло, — напомнил ему Марк. — И ты сидишь тут, чистишь мечи, которые никто никогда не возьмет в руки, а он дрейфует прахом где-то далеко в космосе. Его даже не переработали в компост, потому что испугались. А вдруг после сожжения осталось что-то потустороннее?
— Не осталось.
— Если бы знать, откуда берется сила... больше мечей — больше шансов выжить, но видимо Пламя выбирает совсем бездумно. На корабле всего четыре храмовника и полным-полно взрослых, крепких мужчин. А оно даёт силу какой-то хилой девчонке. Медея совсем ни о чем, сам понимаешь.
— Не говори так. Медея хорошая девушка.
— Это ее единственное достоинство.
— Эсхекиаль говорит, что иногда этого достаточно.
— А как сам думаешь?
— Никогда не знаешь, что и когда пригодится.
— Защищаешь ее, потому что она твоя подруга. Но правда есть правда — любой лучше нее, а уж ты и подавно. Лучше бы на ее месте была Ашера. Пятнадцать свободных мечей и всего четыре храмовника... кого вы можете спасти? Это никуда не годится.
Иногда Марк говорил так, что Нэввид не понимал, оскорбили его или наоборот похвалили. Но то, что храмовников очень мало по сравнению с количеством мечей, было абсолютной правдой. Да и про Медею он ни разу не соврал.
На «Гофор-3» должны были подняться пятнадцать храмовников, для них заранее отвели оружейную и смастерили мечи, еще ни разу не настроенные на чью-либо ДНК. Случилось, как бывает всегда: в назначенный день на космодром напали и все пошло не по плану. Вместо пятнадцати храмовников на борту осталось только двое, и еще один Проявитель, непонятно откуда взявшийся. Некоторые посчитали это равноценным обменом, а вот другие знали: один Проявитель стоит сотни храмовников, а то и тысячи, так что это не обмен, а подарок судьбы.
Оружейная была настолько мала, что мечи не помещались на одной стене, семь висело на одной стороне, и восемь на противоположной. Большинство из них выглядели одинаково уныло: длинный клинок идеальной заточки, гладкая гарда без узоров и щербин, увесистый набалдашник, в котором можно было увидеть свое уродливое отражение — круглый нос и маленькие глазки. Заводской штамп.
Но два других меча — меча, которые наверняка держала чья-то рука, выглядели совсем иначе. У одного по клинку тянулся узкий дол, у другого отпечатались тонкие кресты на стали. В них забилась сухая кровь, которую Нэввид никак не мог вычистить. У длинного гарда была в виде размашистых крыльев, с набалдашником из вороньей головы. Клюв острый, в глазах рубины, в рубинах застревал окружающий свет, отчего они казались кровавыми. Ворон всегда смотрел вслед, куда бы ты не направлялся. У того меча, что чуть короче и с крестами, гарда выполнена в виде сжатых кулаков. Набалдашник спиральный, с зеленым изумрудом на вершине. Красивые клинки. Они принадлежали кому-то, кто уже мертв.
— Зачем ты сюда пришел? Я чищу мечи, ты — ангар, — Нэввид откупорил бутылочку с маслом, стоявшую около стены на длинном столе и накапал немного в фарфоровую миску, белую с синей каймой. — Еще шесть осталось, — он посмотрел на меч в руках Марка. — Семь. Дай сюда, у меня нет времени для пустых разговоров.
— С каких пор Нэввиду некогда поговорить о своих подвигах? — Марк сделал шаг назад, смахнув меч за спину.
— А ты хочешь поговорить о моих подвигах? — с подозрением сощурился Нэввид, раздумывая, стоит ли гнать Марка за дверь. Все же он вожак красных, и, если хочет обсудить его достижения, стоит пойти навстречу.
— Шучу. Нам обоим особо нечем похвастаться. С тех пор, как Гофор прорвался на орбиту, не было больше такого ужаса, как в первые часы полета. У меня из трофеев несколько инсектицидов, а у тебя кто знает, что у тебя? Никто не видел, кого ты убил. Шел черный смог, воняло, как от Большого Сэма, значит, кого-то, да порешил. Но это все равно круче того, что сделал я. Это не лесть, это — факт.
— Тебе от меня что-то нужно, — догадался Нэввид. — А я уже и уши развесил.
Марк одним движением закинул меч себе на плечо, лезвием плашмя.
— Дай мне несколько уроков на мечах.
— У тебя силы нет. Зачем?
— Меч — тот же нож, только длиннее и тяжелее. В бою часто не хватает чего-нибудь поувесистей. Приходится мучиться с импульсниками, чтобы пробить броню. Хорошее оружие опасно для систем корабля, а слабое бесполезно. Я устал быть чертовым акробатом, занимая правильную позицию, чтобы не повредить чего-нибудь важного. Как с целкой, ей-богу. Мои глаза на затылке скоро вылезут из орбит.
— Меч не пробивает броню, — ответил Нэввид. — Сам по себе не пробивает. Только вместе с силой. Она, конечно, бывает разная, но все, что толще сантиметра меч не берет. Как только включается синхронизация с ДНК, лезвие режет любую толщину.
— Откуда знаешь? — нахмурился Марк.
— Я проверял, — признался Нэввид. — На проявленных монстрах. Помнишь аномалию около Урана?
— Помню, — Марк был серьезен.
— Так вот. Когда Эсхекиаль проявил тех козявок, я отключил кодировку ДНК, чтобы проверить, смогу ли порубить их без силы. У них были очень твердые панцири, поэтому я сомневался. И не зря, — Нэввид тщательно проходился тряпкой по клинку, вверх-вниз, и снова вверх — уже седьмого по счету, — Без кодировки панцири даже не треснули. Но когда сила перешла в клинок, их раскололо надвое, словно раскаленный нож вонзился в масло. Эсхекиаль говорит, что кодировка ДНК это как продолжение руки.
— Кажется, он говорил что-то про сердце.
— Да. Что меч — продолжение нашего сердца. Это мне тоже нравится.
— Глупо. Поэтично, но глупо.
— Не важно, как. Главное, что это правда. Без кодировки ДНК не достать не скрытых, ни явных монстров. Так что меч без силы — бесполезная железяка.
— Бесполезные железяки не начищают раз в неделю до зеркального блеска. Ты трешь так, будто для них есть свободные руки.
— Может, не на корабле... на Марсе найдется кто-нибудь достойный, чтобы их взять. Оружие нужно держать наготове, а враг всегда найдется.
Надо же, этот рыжий урод даже не допускал, что на корабле у кого-то еще может открыться дар, кроме него и пары стариков. Внутри царапнуло, хотя Марк виду не подал. Ему-то какое дело? Что вообще такое сила? Способность достать чуть дальше, замечать чуть больше. Можешь убить тварь, которую никто не видит. Давало ли это преимущество? Вряд ли. «Красные» имели право бежать, храмовники — нет. Никто слова не скажет, если Марк спасет свою задницу и задницы своих ребят, если монстр не проявлен и ходит невидимым по коридорам корабля. В таком бою толку от них мало — его им не достать. А вот в храмовника будут тыкать пальцем, если он даст деру, какова бы ни была огромной тварь. Может даже плюнут пару раз. Стой насмерть — и все тут. Нет в этой силе ничего хорошего. А вот в длинных мечах — есть.
— Люди обожают перестраховываться. Напичкали корабль бесполезными оружием, — Марк подошел к двум мечам, отличающимся от остальных — красивым, с драгоценными камнями. — Кроме этого, конечно. Как они здесь оказались? Где их хозяева? Они не выглядят как заводские болванки.
— Эсхекиаль рассказывал, что на корабле были храмовники, но они погибли в первые часы полета. Это их мечи.
— Так значит на корабле их было тринадцать?
— Ну да.
Марк рассмеялся.
— Живые, мертвые... количество клинков от этого не меняется. Не все панцири такие прочные, как ты говоришь.
— Легче сделать выстрел, чем пытаться ковырять.
— А можно сделать выстрел и всадить в рану большой клинок. Он лучше, чем нож, эффективней, — Марк прищурился. — Или ты боишься, что я настрою их на свою ДНК?
— Какой в этом смысл? Силы-то
— у меня никакой нет, — закончил за него Марк, раздражившись, что ему постоянно напоминают об отсутвии дара. — Я могу попробовать. Из любопытства, из гордости. Гордость очень непослушное чувство. Или лучше сказать гордыня? Смертный грех. Если силу дает крест, может, поэтому у меня нет дара?
«Но тогда и у тебя его не должно быть, хвастливый ты индюк», — подумал Марк, только вслух не сказал.
— На этом корабле нет ничего полезного. Либо дохлые импульсники, либо ножи. Даже мачете нет. Снабдили нас какими-то зубочистками. Когда придет время, "красные" пойдут в бой с голыми руками.