PHNX: Эволюция холода

Глава 5. Где моя выдержка?

Эту ночь я опять без сна. Как и все предыдущие. Не помню, когда я последний раз высыпалась. Смотрю на серую ровную, без изъянов поверхность потолка своего отсека. Нет ни трещин, ни пятен, ни следов времени. Только тусклый отблеск дежурной лампы дрожит на гладкой плоскости. Я всматриваюсь упорно, будто в этой безликой глади может проступить ответ. Но вместо ответа, снова перед глазами этот взгляд…

Каждому сотруднику ФУКТА предоставляют жилое помещение. Старшим чинам, как мне, положен отдельный бокс – комнатка четыре на четыре. Стены выкрашены в нейтральный серо‑бежевый цвет, который не раздражает, но и не оставляет следа в памяти. Внутри койка с жёстким матрасом, рабочий стол с выдвижными ящиками, санузел. Всё функционально, без излишеств. Душа, правда, нет… Это роскошь.

Тёплый душ… Ох… Как же я мечтаю о тёплом душе… Я его уже почти не помню. То, что можно принять сейчас, раз в неделю и строго на десять минут, еле тёплая, не совсем прозрачная жидкость. По факту это талый снег комнатной температуры. Когда вода стекает по коже, остаётся ощущение, будто смываешь не грязь, а тонкий слой собственной защиты. Но по сравнению с поверхностью, конечно, это рай.

Я могу подогреть воду, но на это уйдёт много ресурса. Зачем тратиться, когда все привыкли? И я привыкла. Холодный душ даже лучше – он бодрит, заставляет собраться, не даёт расслабиться. Резкие струи бьют по плечам, и тело мгновенно отзывается мурашками. Это не удовольствие, а тренировка. Напоминание: комфорт не для нас.

Мои десять минут этого «душа» как раз сегодня…

Раз не спится, пойду погреюсь.

Смешно…

Иду к душевым.

Коридоры почти безлюдны, лишь ночная смена, редкие сотрудники, спешащие по своим делам. Воздух здесь особенный: прохладный, с лёгким металлическим привкусом ржавчины. Лампы горят ровно, но свет их приглушён, будто экономится каждый фотон. Тишина не мёртвая, а рабочая – где‑то вдалеке стучит механизм, кто‑то переговаривается полушёпотом.

Захожу в душ, отдаю талон Александре Петровне – дородной, боевой женщине пожилого возраста. Не поворачивается язык назвать её бабушкой. Она заведующая банным отсеком. Её крепкие, с заметными венами руки привычно принимают талон, пальцы быстро проверяют дату, взгляд скользит по лицу, но не задерживается. Кивает. Всё по регламенту.

Проскальзываю в мрачное помещение. Оно действительно мрачное: свет от редких ламп тусклый, с холодным серо‑зелёным отливом, выцветший кафель блестит от влаги, а ряды кабинок без шторок выглядят как клетки. Воздух пропитан запахом хлорки и сырости. Здесь нет уюта, только функция.

Выбираю дальнюю кабинку. Я люблю ходить сюда ночью или рано утром – в это время тут никого, меня никто не тронет, не отвлечёт разговором, не помешает побыть наедине с собой. В этой холодной тишине можно наконец перестать быть «ликвидатором», перестать держать лицо, перестать следить за каждым словом и движением. Здесь я просто тело под струями воды.

Открываю кран – горячую, только горячую. Трубы отзываются глухим гулом, вибрация передаётся в пол. Секунда, другая, третья… и вот они, долгожданные капли. Сначала редкие, потом всё гуще, они бьют по коже.

Вода холоднее тела, которое вмиг покрывается мурашками. Раздумываю, не прогреть ли хоть те капли, что касаются кожи, и вдруг прикасаюсь к своей груди. От холода соски встают, прикосновение прошибает, как молния, между ног – пожар, а перед глазами – синева его радужек.

Стоп. Я что сейчас делаю? Фу‑фу‑фу, Вера, фу, место! О чём ты вообще думаешь?

Но всё, момент упущен, настрой потерян, душ не радует.

Быстро домываюсь, вытираюсь и вылетаю из помещения, будто кипятком ошпаренная.

«Это ж какая экономия ресурсов», – тихо смеюсь про себя. Надо зайти к Лёше, навязаться на свидание. А то что‑то лихо заносит на поворотах от долгого воздержания.

***

Несколько смен проходят тихо. На четвёртый день приходит сводка о новой вспышке в нашем секторе. Немного расслабляюсь, увидев другие координаты далеко от той самой подстанции.

Едем с проверкой.

Но находим лишь пепелище… Небольшой радиус. Младенец. Куда же катится мир…

Почему, ну почему природа дала нам этот дар, но не дала инструкции, как им пользоваться? Почему они умирают сами, захватывая с собой родных и просто невинных? Почему мы их уничтожаем?

Я устала от этих вопросов.

Устала жить без ответов.

Устала убивать.

И поэтому сегодня я благодарна провидению, что младенец уже погиб, и не я та, кто отобрал его жизнь…

Вижу: на лицах ребят мелькают схожие эмоции. Глаза переполняет та же пустота, тот же немой вопрос: «Зачем?»

– Кажется, нам надо выпить, – предлагаю я. – Кто со мной?

Уже довольно давно на самом нижнем этаже ФУКТА – техническом, кстати, самом тёплом (сюда не добирается мороз с поверхности) обитает милейший человек: Гном. Он низенький старичок с бородой, и эта кличка ему прям очень подходит. Мне даже кажется, он специально отрастил бороду и ходит в колпачке, как садовый гном, дабы соответствовать имиджу. Его тёплая, чуть лукавая улыбка всегда немного смягчает атмосферу. В его каморке пахнет травами, металлом и чем‑то сладковатым. На полках выстроились банки, колбы, медные трубки. Всё аккуратно, почти дотошно разложено. Здесь время течёт иначе.

Так вот, этот Гном варит такую забористую муть… Ох… Вечером ты «в ноль» от трёх‑четырёх стопок, а на утро готов горы свернуть. Берёт, правда, Гном за свой товар немало…

В мире, где деньги больше не работают, возродился товарообмен. И вот наш приветливый хозяин очень любит шоколад. Поэтому все агенты на вылазках обшаривают все близлежащие заброшки в поисках этого лакомства. Если удаётся найти плитку – это просто клад. У Гнома можно выменять месяц попоек всей командой…

Как‑то мне посчастливилось найти шоколадку, у которой кусочки завёрнуты в отдельную фольгу, как конфеты. Знаете, такие, как брусочки? Не помню название. Так вот, одна у меня ещё сохранилась. На сегодня нам с ребятами хватит.

Думаю, что надо позвать и Лёшу… Тело все настойчивее требует разрядки, так пусть получит ее, раз разум не может. А то в голове то и дело всплывает тот самый взгляд, от которого внутри что‑то сжимается, и становится только хуже.

Ребята поддерживают идею. Я забегаю к Лёше – он, приветливо улыбнувшись, сразу соглашается.

В коморке у Гнома тепло. Вкусно пахнет. Не знаю как, но он умудряется из грибов (в современных реалиях это наша основная еда, по мимо протеиновой гадости, что подают в столовой) сотворить что‑то невообразимо вкусное. Едой он не торгует. Подаёт бесплатно к своему вареву. Здесь, среди медных трубок и стеклянных колб, время будто замедляется. Мягкий свет лампы, пар над тарелками, приглушённые голоса – всё это создаёт иллюзию уюта, которой так мало в нашем мире.

После второй стопки тиски, сжимающие сердце последние дни, наконец отпускают. Лёшка рядом. Приятель смеётся, смотрит тепло, он явно ко мне неравнодушен. Леша добрый, и я ему давно нравлюсь. Но, к сожалению, я не вижу в нём мужчину, за которым хочу пойти. Поэтому использую его – самым постыдным образом. Сплю с ним, когда «припекает», как сейчас.

Все расходятся. Мы поднимаемся на мой этаж. Он прижимает меня к стене, целует, ладони скользят по спине, опускаются к ягодицам. Раньше это нравилось. Сейчас – противно. Что изменилось?

В голове тут же возникает образ – бездонная синева глаз феникса.

У меня невольно вырывается стон – не от ласки Лёши, а от картины, вспыхнувшей перед глазами. Он неверно трактует реакцию, заводится сильнее.

«Ну вот и как теперь ему отказать?»

Имитирую, что перебрала.

Отталкиваю, бормочу что‑то про головокружение.

Он, слегка озадаченный, но без обиды, уходит.

Остаюсь одна.

Мерзко.

Липко.

Ложусь на кровать.

Потолок кружится то ли от выпитого, то ли от хаоса в голове.

«Я должна его увидеть…»

Мысль бьётся в висках, как пульс.

Это уже не просто интерес, а одержимость.

Она растёт, заполняет каждую щель, вытесняет всё остальное.

Закрываю глаза. Засыпаю.

И вижу феникса.

Глава 6. ЧЁРТОВ ПСИХ.

Я просыпаюсь с твёрдым намерением попросить Ваню меня прикрыть и сходить к фениксу.

Что я хочу ему сказать? О чём спросить? Зачем мне его вообще видеть?

Не знаю, и именно поэтому надо идти.

Быстро одеваюсь, собираю волосы в хвост, лезу под кровать. Там, в укромном углу за опорной балкой, я храню свои запасы. Провожу рукой по холодному металлу тайника, чувствуя ледяной укол. Открываю крышку: внутри аккуратно сложены припасы. Несколько банок тушёнки с потёртыми, местами вздувшимися этикетками; сушёное мясо в плотных, чуть липких от времени пакетах; несколько сухпайков с выцветшими маркировками. По мелочи – спички в герметичной упаковке, таблетки для очистки воды, моток крепкой верёвки. Всё, что удаётся найти на вылазках, у нас не отбирают. Нашёл – съел, не нашёл – обменял, и так по кругу.

Собираю всё это добро в рюкзак, ощущая каждый предмет: банки глухо стукаются, пакеты шуршат, верёвка тяжелит плечо. И тут раздаётся звонок, телефонный – резкий, механический треск, от которого дёргается веко.

Дааа… У меня есть телефон. Такой старый, даже древний. Проводной, механический. Когда земля покрылась ледяной коркой, все наши супертехнологии – пшик! – и приказали долго жить. А вот проверенная годами техника выжила. Вот и мой красный, потрёпанный, с пожелтевшей трубкой и облупившейся краской друг живее всех живых и весело трещит у меня на столе, будто смеётся над хаосом снаружи.

– Да?

– Вера, ты можешь зайти? – голос Климова пробивается сквозь треск линии, звучит напряжённо.

– Климов, а это не потерпит? У меня планы.

– У тебя сигнал? Если сигнал, то мне точно нужно с тобой поговорить перед вашим отбытием.

– Нет, не сигнал, – я вздыхаю, провожу ладонью по лицу, чувствуя сухость кожи. – Хорошо, я сейчас поднимусь.

Ну что, придётся отложить свою прогулку, вызванную одержимостью, и заглянуть на минус пятый этаж нашего муравейника.

Двери лифта приветливо распахнулись на нужном этаже, и в нос резко ударил запах – смесь гари, машинного масла и какой‑то жуткой вони, не хочу даже название ей придумывать. Запах въедается в одежду, остаётся с тобой надолго, будто метка этого места. Как они тут выживают?

Но вообще «научный» этаж мой один из любимых. Здесь всё иначе: стены покрыты сетью труб, из которых то и дело вырываются клубы пара; под потолком висят лампы с желтоватым светом, мерцающие в такт работе генераторов. В воздухе плавает лёгкий туман, сквозь который пробиваются отблески приборов – зелёные, красные, синие точки, будто звёзды в ночном небе. Холодный металлический блеск поверхностей контрастирует с тёплыми пятнами света. Где‑то тихо гудит оборудование, раздаются приглушённые голоса сотрудников.

И Климов, несмотря на моё ворчание, мой старый добрый приятель. Мы пришли с ним в ФУКТА в одно время: встречались в столовой, пересекались на собраниях, постепенно сдружились. К слову, если бы не он, не его помощь и поддержка, когда погибла Алина… Меня бы тут уже не было…

Отец Алины умер ещё до её рождения. Он был одним из ликвидаторов, и ему просто не повезло: оказался не там и не в то время. Феникс унёс его с собой. Возможно, это и к счастью. Потому что он люто ненавидел «этих тварей», как он называл фениксов. И узнай он, что наша доченька – одна из них… Ох, не знаю… Она бы прожила на несколько лет меньше.

А так… Так я подделывала анализы, учила её концентрации, помогала сбивать температуру… Но… И это не помогло.

Но я отвлеклась…

Я встряхнула головой, отгоняя воспоминания, и двинулась направо по длинному, ярко освещённому коридору. Лампы гудят тихо, почти незаметно, но этот звук оседает в сознании, как фоновый шум. Слева и справа от меня располагались преимущественно лаборатории – за стеклянными дверьми мелькают тени сотрудников, слышны приглушённые щелчки приборов, редкие переклики. В конце коридора находились несколько кабинетов. К одному из них и лежал мой путь.

– Климов, если ты позвал меня, чтобы рассказать очередную свою идиотскую теорию о спасении Земли, то я пошла, – заявила я с порога, скрестив руки на груди.

– Мои теории не идиотские, они все рабочие. Просто руководство их срезает. Но, Вера, сейчас это точно прорыв, – он говорит быстро, пальцы нервно перебирают листы с расчётами.

Я закатила глаза:

– О‑о‑о‑о… Я пошла…

– Нет, стой. Ты просто посмотри. Вера, Верунчик, ну пожалуйста, – он поднимает взгляд, и в нём – та самая щенячья мольба, против которой я никогда не умела устоять. Вот дано же некоторым это умение – умолять. Жаль, с руководством у него так не выходило; а то, гляди, уже бы оттаяла наша матушка‑земля…

– Ну, показывай, – сдаюсь я.

– Вот, смотри, – он оживляется, начинает тыкать пальцем в графики, разложенные на столе. Бумага чуть шелестит, чернила на пальцах оставляют тёмные следы.

***

– И поэтому мне нужен феникс. Желательно стабильный и постарше, чтобы был посильнее. И чтобы никто о нём не знал.

Закончил Климов свой рассказ, смотрит на меня в упор, ждёт ответа.

– А звезду с неба ты не хочешь? Где я тебе достану такого? У нас на днях младенец коллапсировал… А ты что, хочешь? Тащить его на край земли, через снегопад? Ты сам‑то давно выходил на улицу? Вот я уверена, ты первый превратишься в сосульку. И что это ещё за скважина?

– Вер, тебе уже всё рассказал. Расчёты не врут, это реальный шанс. А что до феникса… Я знаю, только ты и справишься.

– Климов, не дави на мою гордость – её нету. И на жалость не дави, – предостерегла его я, видя, что его брови вновь складываются домиком.

– Так давай ты ещё раз всё обдумаешь, проверишь… Нет, молчи, – не дала я ему меня прервать. – И когда ты мне докажешь, что твоя полярная вылазка имеет смысл, мы ещё раз поговорим. Но предупреждаю: объяснения должны быть убедительными, такими, чтобы даже Маруся поверила. И не надо кривиться, все члены моей группы будут сами решать, лезть в эту авантюру или нет.

– Только не Маруся, она же меня ненавидит.

– Это не так. Ты просто не умеешь подкатывать к молоденьким сотрудницам. Всё? Я могу идти?

– Вер, ну ты пока приглядывай там взрослого феникса? Сама же знаешь… Их днём с огнём не найдёшь сейчас.

Я кивнула, развернулась на каблуках и пошла обратно к лифту.

Лишь подошвы тихо стучали по холодному металлическому полу, эхом отдаваясь в пустом коридоре.

***

У дверей своего кабинета столкнулась с хмурым Иваном. От него слегка пахнет перегаром и ментоловыми леденцами – пытается заглушить запах.

– Ну? Что у нас плохого? – поинтересовалась я.

– Ничего, просто вчера перебрал. А ты чего такая хмурая? У тебя же вчера вечер обещал быть томным?

– Ай, – отмахнулась я. – У Климова была, опять идеи, теории… Вань! Прикроешь меня сегодня? Я бы пошарила по городу, а то запасы шоколада иссякают.

Я заискивающе улыбнулась другу. Он внимательно смотрит на меня, прищуривается, потом кивает:

– Без проблем, босс. Прикроем. Ну только ты это, не как в прошлый раз. До комендантского часа вернись.

Я ему отсалютовала:

– Есть, будет исполнено. Спасибо, Вань. Не могу я тут больше. Надо проветриться.

– Иди. Всё возьмём на себя.

– Спасибо, ты лучший.

***

И вот я опять стою перед замёрзшей дверью.

Феникс внутри. Я знаю. Я чувствую.

Улавливаю его силу – незримую, но ощутимую, как давление в ушах перед грозой.

Дверь покрыта инеем, узоры на поверхности напоминают замёрзшие вены. Прикладываю ладонь и тут же холод пробирается сквозь перчатку, обжигает кожу, заставляет пальцы неметь. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях, и дверь с легким шипением оттаивает.

Вдох, медленный выдох.

Захожу.

Он не поворачивает ко мне головы. Только пальцы, перебирающие какую‑то верёвку, на миг замирают, но тут же продолжают свою работу, будто и не прерывались. В помещении холодно, но от него исходит ощутимый жар, как от раскалённой печи. Воздух дрожит вокруг его фигуры.

– Эммм… Привет? – голос звучит тише, чем хотелось бы.

Я делаю несколько шагов вперёд, стараясь не шуметь. Пол под ногами чуть поскрипывает, протестуя против моего вторжения.

– Можно мне зайти?

– Ты уже зашла, – отвечает он, не поднимая глаз.

Что же сказать… Как разрядить обстановку? В голове пусто, только нервный ритм пульса в ушах.

– Я тут тебе кое‑что принесла… – выпаливаю, сама не зная, зачем.

Мужчина резко, почти хищно поднимает взгляд. Вопросительно выгибает бровь, потом дёргает подбородком в сторону сваленных в углу мешков:

– Положи там.

«Психанутый какой‑то?» – проносится у меня в голове.

– Если это всё, можешь идти. Не смею задерживать.

«Нет, точно не нормальный», – думаю, пряча руки в карманы.

– Как тебя зовут? И откуда ты знаешь, как зовут меня? – упрямо спрашиваю я и замираю, ожидая ответа.

Он коротко бросает на меня колючий взгляд и снова отворачивается, будто я уже не стою перед ним, а растворилась в воздухе, как дым от потухшего костра.

– Эй, я с тобой разговариваю! – начинаю я злиться, и мой голос дрожит от напряжения.

Он резко поднимает глаза и в них вспыхивает свет. Белый огонь феникса, яркий, как молния, пронзающий тьму.

– Лучше тебе убраться, пока можешь, – произносит тихо, но в каждом слове таится угроза, ощутимая, как лезвие у горла.

– Не надо меня пугать! – рявкаю я, а внутри всё кружится, как в водовороте. – Я с такими, как ты, каждый день имею дело. Пуганая, знаешь ли.

И с помощью силы остужаю его.

Мягко, но настойчиво приглушаю жар его энергии, не разрушая, не нападая, а словно опускаю на его пламя прозрачный покров. Не гашу, а укрощаю, позволяя огню остаться, но не дать ему вырваться за пределы.

Его глаза, снова голубые, скорее даже синие, удивлённо округляются.

– И вообще, хотел бы убить – уже убил бы. Так что хватит строить из себя недотрогу, давай поговорим.

Он встаёт.

Меееедлееено.

Ооооочень медленно.

Каждое движение, как растянутая во времени угроза. Потом так же неторопливо мужчина поворачивается ко мне. От него исходят потоки жара, но они стабильны, контролируемы. Я такое нутром чувствую, всей своей природой знаю, когда феникс на грани. И конкретно этот феникс полностью себя контролирует. По крайней мере сейчас.

– Откуда знаю? – наконец говорит он, и голос его звучит глухо, точно из глубины колодца. – Знаю, потому что твои рыжие лохмы маячат передо мной не один год. Потому что куда я ни пойду везде ты. Вся такая из себя собранная, серьёзная. Ловишь плохих фениксов. Избавляешь мир от угрозы.

Он делает шаг вперёд, и жар становится почти невыносимым. Но я не отступаю.

– Сколько ты прикончила таких, как я? А? Больше сотни? А в эту сотню входит твой ребёнок? Или его ты считаешь отдельно?

Слова бьют, как удары. Я сжимаю зубы, чтобы не ответить, не сорваться.

– Убирайся, пока можешь. Я тебе говорю в последний раз. И поверь, я очень, очень и очень хочу тебя убить. Именно поэтому прогоняю. Потому что я начну смаковать твою смерть и потеряю контроль. А сам я умирать пока что не собираюсь. Поэтому ВООООООН!

Я выскакиваю за дверь. Сердце колотится, как сумасшедшее, в ушах шумит кровь. Он… Он не нормальный. Чёртов ПСИХ.

– ЧЁРТОВ ПСИХ!!! – кричу я ему, разворачиваюсь и иду прочь.

Но пройдя не более ста шагов, останавливаюсь. Вдыхаю ледяной воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Потом резко разворачиваюсь и иду обратно.

Врываюсь в помещение как смерч, с порога заявляю:

– Хорошо, на вопрос «откуда ты меня знаешь» ты ответил. Теперь второй вопрос. Как… тебя… зовут?

Я пристально смотрю на него, порывисто дышу, изо рта вырываются облачка пара, оседают в холодном воздухе.

Он так же смотрит долго, внимательно, изучает каждую черту моего лица.

А потом начинает смеяться…

И от этого смеха ещё страшнее, чем от его угроз. Потому что это смех сумасшедшего – без радости, без тепла, только голый, звенящий нерв.

Отсмеявшись, он говорит одно слово:

– Артём.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не переставая твердить про себя:

«Псих. ЧЁРТОВ ПСИХ».

Глава 7. Рыжая гадина. Артем.

«Эта рыжая тварь опять пришла.

Я еле держался, а она напирала…

Как же хочется её испепелить…

Нет…

Хочу другого.

Чего?

Тогда в шкафу – её взгляд…

Хочу опять его увидеть.

Она смотрела не как на жертву, а как на человека.

А я ещё человек?

Осталось ли во мне что‑то человеческое?

У неё тёплые руки, она хваталась за мои, когда я сжимал её шею. Её сердце билось быстро‑быстро…

Хочу опять почувствовать.

Нет.

Зачем мне это?

Она опять пришла… а придёт ли ещё?

Хочу, чтобы пришла…

Нет!

Не хочу!!

Если захочу – опять потянет убить.