PHNX: Эволюция холода

Глава 8. Без комментариев.

Я подошла к заколоченной двери котельной. Древесина была шершавой, в трещинах, по краям пробилась изморозь. Всё, что я принесла вчера, всё, что добыла с таким трудом, стояло там же, где я и оставила.

Чертов псих! Он издевается?!

Вчера мне удалось принести горячей еды, пару консервов и кусок хлеба, завёрнутый в старую тряпку. Но его не было, и пришлось оставить у двери. Третий день на улице рекордные −43 °C в мае. Воздух резал лёгкие, каждый вдох обжигал горло.

Мир бился в агонии: дома стояли тёмные, окна заледенели, на улицах ни души.

А я ходила к фениксу, к тому, кого поклялась отлавливать и убивать.

Рванула дверь, та протестующе скрипнула, я почти влетела внутрь. В нос ударил запах дыма. Я подошла и толкнула его в плечо.

Он сидел у небольшого костра. Огонь едва теплился, бросал неровные блики на стены. В помещении, несмотря на пламя, было не больше +16 °C. Дрова почти прогорели, остались лишь тлеющие угли. А он в одной толстовке, рукава закатаны, руки в царапинах.

«Ну точно псих!»

– Слушай сюда, ненормальный ты имбецил. Какого хрена ты не забрал еду? Она, думаешь, с неба падает? А теперь что? Будем варить эти кубики льда?

Он точил нож.

Лезвие остро поблескивало в свете костра. В момент моей вспышки отложил камень и положил клинок себе на колени.

Медленно. Слишком медленно.

– Я не просил тебя сюда таскаться. Не просил о твоих подачках. Ты что, думаешь, если поможешь мне, будешь лучше спать?

– Если ты считаешь, что я горжусь тем, что помогаю убийце и преступнику, что покрываю «Феникса», тогда ты ещё больший псих, чем я думала.

– А я в любом случае больший псих.

Он встал и медленно, по кошачьи, двинулся в мою сторону. Он делает шаг вперёд, я делаю шаг назад. Так продолжалось, пока я не упёрлась спиной в заиндевевшую каменную стену.

– Тогда зачем ты сюда ходишь? Изучить? Напомнить, где все те, кто хотел меня «изучить»? Хочешь присоединиться к ним?

Холод пробрался под куртку, оцарапал кожу острыми когтями. Я сосредоточилась, воздух вокруг чуть потеплел, пламя в костре вздрогнуло и разгорелось слегка ярче.

– Не смей греть! – заорал он и с силой вогнал нож в стену рядом с моей головой. Лезвие вошло с глухим стуком.

Я даже не дёрнулась. Лишь смотрела ему в глаза – самые синие глаза какие мне встречались.

– Какой же ты ненормальный. Я хочу узнать, как такой, как ты, до сих пор жив. Как ты можешь держать огонь. Люди гибнут. Фениксы… Может, ты сможешь найти разгадку, как нам выжить?

– Мне насрать на весь мир. Он мне ничего не дал.

Мужчина резко перехватил мои запястья, зафиксировав над головой. Я сразу начала мелко дрожать – его пальцы были ледяными, кожа на руках покрыта мелкими шрамами. Стена за спиной казалась ещё холоднее.

– Ты чёртов псих. Думаешь, что весь мир крутится вокруг тебя? Ты не особенный. Ты ошибка. Таких, как ты, ФУКТА убивает с рождения. И правильно делает. – вспылила я, желая побольнее уязвить, ударить словами, сбить его спесь.

Он не моргал. Взгляд не дрогнул.

– Ты сама убила свою дочь. Значит, это тоже было правильно?

Я вывернулась, резко, сильно ударила его волной тепла. Воздух затрещал, его толстовка на миг вспотела от конденсата. Он отстранился, его брови сдвинулись к переносице. Следом я догнала его ударом в челюсть.

– Не смей!!! – Кулак саднило, но я только крепче его сжала, желая ударить повторно.

Он не ответил ударом. Вместо этого схватил меня за шею и снова прижал к стене. Но не душил, только держал. Пальцы были жёсткими, но не сжимали горло. На мгновение замер, будто прислушиваясь к себе, проверяя, не рвётся ли наружу то, чего он так боялся.

– Катись в ад, – шепнула я, дыхание сбилось от гнева и бессилия.

– Я уже там. А ты всё ещё здесь. Почему?

Я попыталась вырваться.

Он не отпускал, держал крепко и все так же внимательно заглядывал в мои глаза, ища там ответ на свой вопрос.

Мои ладони упёрлись в его грудь, ткань толстовки была грубой, под ней чувствовались рёбра и учащённое сердцебиение. Он чуть ослабил хватку, неожиданно округлив глаза, словно испугался, что слишком сильно сдавил меня.

– Пусти. – снова прохрипела я.

– Нет. – его пальцы уже не сдавливали, а просто крепко держали. Взгляд его синих глаз стал растерянным, но тут в них мелькнула тень… И…

Он поцеловал меня…

Резко, грубо.

Губы его были сухими, на нижней чувствовался старый шрам.

Я вырывалась, била его в грудь, по ребрам, везде где могла дотянуться.

Вот же скотина!

Не придумав ничего лучше, я укусила его губу до крови.

Соль на языке.

В ответ он сжал мои бёдра железной хваткой, приподнял и припечатал к каменной стене. Моя спина прижалась к ледяному камню, а его тело, горячее и напряжённое, прижалось сверху.

Я попыталась снова его оттолкнуть, теперь охлаждая кожу силой. Его плечи покрылись мурашками, но он лишь усмехнулся.

– Холод мне не страшен, – он на секунду замолчал, сжимая моё бедро так, что я вскрикнула, – а жар страшен в первую очередь для тебя самой. Запустишь процесс и вместе со мной станешь факелом.

Он снова впился в мои губы, властно проник в мой рот. Когда его язык коснулся моего, нас обоих прошибло судорогой, как от разряда, как от внезапного скачка температуры. Он резко отстранился, глядя на меня с ужасом и восхищением одновременно.

Мое тело пробило дрожью…от вожделения…Вера, ты же этого хотела?.. Ну получи! Нужно быть внимательнее при выборе желаний…

Я перестала отталкивать, мои пальцы вцепились в его жёсткие, чуть спутанные волосы, притягивая ближе.

Его руки рванули на мне штаны, резко спустили.

Ткань затрещала.

Всё моё тело вмиг покрылось мурашками, кожа стала чувствительной до боли. Но это длилось недолго, следом он вновь прижался ко мне, и он не был ледяным. Он был горячим, почти обжигающим, таким невероятным, таким сильным. Феникс закрыл глаза, словно стараясь удержать внутри то, что рвалось наружу. Вздохнул, медленно и глубоко. Он что‑то пробормотал мне на ухо, неразборчиво, сквозь стиснутые зубы.

А я в ответ рванула пуговицы у него на штанах. Металл звякнул, одна отлетела и покатилась по полу.

Спустя пару секунд и еще один пронзительный молчаливый взгляд, и он ворвался в моё тело, как враг или как спасение – резко, грубо, до упора. Я вскрикнула, но не противилась.

Артем на мгновение отстранился и снова посмотрел в мои широко распахнутые глаза.

Зрачки феникса расширены, веки чуть дрожат, во взгляде мелькают тени.

Затем он уткнулся в мое плечо лбом и начал двигаться в бешеном ритме. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Я чувствовала, как его жар поднимается от груди к горлу и он сжимал меня крепче, пытаясь удержать себя в рамках. Я не стала ждать худшего и скорректировала его температуру, немного понизила прикосновением к груди.

А в следующее мгновение я уже царапала его спину, плечи, всё, до чего могла дотянуться. Ногти оставляли розовые полосы на бледной коже. В то же время прижимала его всё крепче, впивалась пальцами в лопатки, это было невероятно и пугающе одновременно. Я больше не чувствовала холод. Теперь меня окутывал нестерпимый жар. Опасно. Мне стало страшно, я снова скорректировала его температуру, снизила уже на несколько десятков градусов, чтобы он не потерял контроль. Он вздрогнул, когда прохлада коснулась его кожи.

Мужчина снова посмотрел в мои глаза. В его взгляде застыло непонятное выражение: смесь страха, благодарности, сожаления, безумия и желания.

Ни один из нас больше не отвёл взгляд.

Так, смотря друг другу в глаза, мы достигли края и шагнули в пустоту, почти беззвучно… Я выгнулась ему навстречу, приоткрыв рот. Он прикоснулся к моим губам своими и издал сдавленный стон. Наши тела содрогнулись одновременно.

Боже, что я делаю… С кем я это делаю…

Мы замерли неподвижно на долгие секунды. Его колотило, мышцы нервно подрагивали. Опомнившись, он резко отодвинулся и лихорадочно поправил одежду. Штаны едва застегнулись и не с первого раза, его пальцы мелко дрожали.

Справившись с одеждой, феникс спрятал руки в карманы и уставился на свои ботинки, будто боялся увидеть что‑то в собственных ладонях.

Я же еле стояла на ногах, голова кружилась, а мысли лихорадочно кружились в водовороте. Мое голое тело больше не мёрзло, каменная стена за спиной была тёплой, как печка, камень нагрелся от пламени феникса.

Я, все же собравшись, натянула штаны, ткань скользила по телу, царапая разгорячённую кожу.

Обернулась.

На стене чернел выжженный отпечаток ладони, там, где он опирался.

– Ты всё ещё псих, – сказала я и прошла мимо него к костру. Пламя уже угасало, угли тлели тускло.

Он задумчиво провёл ладонью по каменной стене, там, где остался тёмный отпечаток.

– А ты всё ещё рыжая, – ответил он, выдергивая свой нож из стены. Мужчина провёл большим пальцем по лезвию, проверяя, не затупилось ли. Выступила яркая, алая капелька крови.

– Что? Я думал, мы констатируем факты, – добавил он с кривой усмешкой, но в голосе не было издевки. Только усталость. И что‑то похожее на страх.

Он сел рядом со мной у угасающего костра. Пламя едва теплилось, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Я молча взяла его руку, на которой алела капля крови, и слизала её. Солёная, тёплая, она оставила металлический привкус на языке.

Не говоря ни слова, я вложила ему в руки металлическую банку с едой. Та была тёплой, я успела подогреть её своими руками, и металл хранил мягкое тепло.

– На, ешь, псих, – произнесла я тихо, но твёрдо.

Он посмотрел на банку, потом на меня. На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то неуловимое – благодарность, растерянность или, может быть, робкая надежда. Но он лишь кивнул, сжал банку пальцами и поднёс к губам.

Я, кинув пару старых досок в угли, уставилась на вновь разгорающийся огонь. Пламя дрожало, то почти угасая, то вспыхивая с новой силой. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одну не удавалось ухватить, всё сливалось в какой‑то вязкий комок.

Он ел молча. Я слышала, как он глотает, как тихонько звякает банка о его зубы. Этот звук казался неправдоподобно громким в тишине котельной.

Глава 9. Ни разу. Артем

Я смотрел в мерцающие угли костра и понимал: сейчас или никогда.

Если не скажу – она всё додумает сама.

А её додумки могут быть… опасными.

– Ты хотела узнать, как я так могу? – произнёс я, не поднимая взгляда. – Тогда слушай.

Голос звучит ровно, почти отстранённо.

Так проще. Так не прорвётся то, что заперто глубоко внутри.

Хорошо…

– Мать умерла, рожая меня. Ну как умерла… я ее спалил. Отец повторял мне часто, что я… ненормальный, я опасен.

Провёл ладонью по колену, будто стряхивая невидимую пыль.

Привычный жест.

Контролируемый.

Держу себя в руках…

– С младенчества он колол мне блокаторы. Адреналиновые. Чтобы держать это под контролем. Он любил меня. Кажется. По‑своему.

Она не шевелилась.

Только глаза, широко раскрытые, внимательные, следили за мной.

Не жалость.

Не ужас.

Что‑то другое.

Это раздражает.

И притягивает.

– В пятнадцать лет… – я сжал кулак, и в полумраке на мгновение вспыхнули алые прожилки между пальцами. – Мы поссорились. Я разозлился. Сильно. А он… – резко выдохнул, —…он просто загорелся. Осталась только горстка пепла.

Тишина.

Лишь треск угасающих углей.

– После этого я решил: лучше быть одному. Так никто не пострадает.

Поднял руку.

Растопырил пальцы.

Разглядываю их, как нечто чуждое. Как оружие, которое нельзя выпускать из кобуры.

– Выработал правила. Не есть горячее. Медитировать, чтобы держать пульс низким. Спать на голом полу. Ходить раздетым. Принимать ледяные ванны. Сейчас с этим проще – снега хватает.

Короткая усмешка.

– И ещё одно правило. Самое главное. Никого не касаться. Никогда. Только если хочу убить.

Наконец посмотрел на неё, прямо, в глаза.

Пусть видит.

Пусть поймёт, насколько это было… бесповоротно.

Насколько я потерялся в ней…

– Так что, рыжая. Ни разу. С тех пор… ни разу.

Она тихо, почти неслышно ахнула.

Всё поняла.

Но не сказала вслух.

Не нужно было.

В её взгляде не было ни жалости, ни ужаса, а было что‑то другое. Что‑то, от чего захотелось сжаться в комок или, наоборот, разорвать эту тишину криком.

Отвернулся к костру.

– Теперь знаешь. И что будешь делать?

Молчание.

Потом – просто:

– Жить.

Тишина легла между нами.

Через минуту она добавила, не повышая голоса:

– И надо обдумать, как применить твой опыт. Если ты столько лет удерживал это в себе… значит, можешь управлять. А если можешь управлять – можно использовать. Не против людей. Для выживания.

Горькая усмешка.

Провел рукой по лицу.

– Использовать? Меня?

– Как ресурс, – поправила она, не отводя взгляда. – Ты думаешь, мир теперь нуждается в «нормальности»? Нет. Ему нужны те, кто умеет держать огонь в кулаке. Даже если этот кулак дрожит.

Открыл было рот, чтобы возразить, но замер.

В её словах не было ни жалости, ни пафоса, только холодная, трезвая логика.

От неё не получалось отмахнуться.

Она чуть наклонила голову.

«Хочу снова ее коснуться… Я становлюсь одержим…»

– Ты выжил. Это уже победа. Теперь надо решить, ради чего жить дальше.

Костёр догорал, бросал блики.

Я чувствовал… что‑то.

Не отчаяние.

Что‑то иное.

Рыжая… Так тянет дотронутся…

Она поднялась, не торопясь, я мог остановить её.

Но я молчал, глядя в угасающие угли.

Она шагнула к двери, взялась за шершавую ручку…

И вдруг моя рука сжимает ее запястье.

Резкий, почти судорожный жест.

Сам замираю, поражённый тем, что сделал.

«Зачем?»

Пальцы сжимают её кожу, но не больно, скорее… нежно???

«Неееет… где я и где нежно…»

Она не дёргается, не пытается освободиться.

Только поворачивается ко мне, и в полумраке её глаза кажутся тёмными, непроницаемыми.

Хочу что‑то произнести,

Оправдаться.

Отшутиться.

Оттолкнуть её снова.

Но не двигаюсь…

Остаётся только это прикосновение, горячее, почти обжигающее, и моё собственное дыхание, сбившееся от неожиданности.

Она медленно поднимает свободную руку и лёгким, почти невесомым движением, проводит большим пальцем по моему запястью.

Кружится голова.

Кажется сегодня я решил нарушить все правила?

– До встречи, псих, – говорит она тихо, без улыбки.

Уходит.

Дверь скрипит, впускает струю ледяного воздуха, а потом захлопывается с глухим стуком.

Остаюсь один.

Рука всё ещё помнит тепло её кожи.

Медленно опускаю её, смотрю на свои пальцы.

В костре догорают последние угли.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Ясная, физическая боль на миг перекрывает всё остальное. Рву на себе толстовку, не разбирая, как трещат швы, и шагаю за порог.

«Холод…Скорее…»

В лицо бьёт ледяной вихрь. Снег, острый, как осколки стекла, хлещет по обнажённой коже. Делаю шаг, потом ещё, вглубь белой круговерти, пока котельная не растворяется в метели.

Ложусь в снег.

Холод вцепляется в меня, как хищник – сначала робко, потом яростно, вгрызаясь в мышцы, пронзая кости.

Зажмуриваюсь, но перед глазами всё равно стоит это: её взгляд, её губы, её рука на моём запястье.

И мой собственный стон, сдавленный, вырвавшийся вопреки всему.

«Нельзя. Нельзя. Нельзя».

Повторяю это, как заклинание, вколачивая слова в черепную коробку.

«Запереть.

Забить.

Зацементировать.

Чтобы ни пламя, ни желание, ничего не просочилось наружу.

Чтобы снова стать тем, кем был: ледяным, острым, безопасным.»

Снег вокруг меня тает быстрее, чем должен.

Но я не двигаюсь.

Только сжимаю зубы, пока челюсти не заныли.

Минуты текут, как смола.

Температура падает.

35 °C.

34 °C.

33 °C.

На 32 °C поднимаюсь.

Тело дрожит, кожа покрылась мурашками, но внутри – пусто.

Ни огня, ни жара, ни… этого.

Возвращаюсь в котельную.

Дверь захлопывается за мной, отрезая вой метели.

Капли воды стекают с волос, с плеч, оставляя мокрые следы на каменном полу.

Не тороплюсь одеваться.

Пусть холод доделает работу.

Костёр почти догорел.

В углях ещё тлеют алые прожилки.

Не обещают.

Ничего не обещают.

Провожу рукой по лицу, стирая капли пота и снега.

Глубоко вдыхаю.

Выдыхаю.

Так лучше. Так привычно. Так безопасно.

Натягиваю на себя рваную толстовку. Ткань прилипает к мокрому телу, но я не морщусь.

Только криво, почти горько усмехаюсь.

– Псих, – шепчу, повторяя её слова.

И это почти смешно.

Глава 10. То, что согревает меня, может согреть планету.

– Какая же это гадость… – протягивает Маруся, морщит нос, пальцы с обкусанными ногтями сжимают ложку так, что побелели костяшки.

Мы с командой в столовой. Внизу, под землёй. Помещение низкое, с массивными бетонными сводами, испещрёнными трубками и проводами. Швы между плитами затянуты инеем; он блестит в тусклом свете ламп, будто посеребрённая паутина. Лампы в металлических решётках мерцают с хриплым треском, иногда мигают, роняя на столы рваные тени. Воздух сухой, с привкусом металла и старой проводки; каждый вдох царапает горло. Вдоль стен тянутся длинные столы из грубого пластика, привинченные к полу ржавыми болтами. В дальнем углу виднеется раздаточная с окошком, за которым вечно молчаливый «повар» в прожжённом халате. Его лицо скрыто в полумраке, только пальцы, перекладывающие миски, блестят от жира.

Мы все дружно ковыряем ложками без особого энтузиазма протеиновую жижу. Она липкая, сероватая, с редкими масляными разводами. На вкус – одна соль, острая, въедливая, оседающая на языке. В нашем холодном мире есть один постоянный вкус – это соль. Почему? Да кто ж его знает… Видимо, запасы соли у нас не ограничены. Хмыкаю, провожу языком по сухим губам.

Засовываю эту бурду себе в рот. Переваливаю языком от щеки к щеке… Не тороплюсь глотать. Холодная масса скользит, оставляя после себя металлический привкус.

Мысли мои далеко…

Внутри ещё не угасает тепло. Это так необычно. Как только его жаркое семя коснулось меня, показалось, что внутри разгорелось пламя… И прошло уже часа четыре… А тепло ещё сохраняется, будто маленький костёр тлеет под рёбрами. Я не знаю случаев отношений с фениксами… Имел ли с ними вообще хоть кто‑то подобные связи? Но то, что было с ним… Это ооооочень необычно.

Он и сам ненормальный. И поступки его такие же.

Вот взять хотя бы его поцелуй. Ну кто так целует? Губы жёсткие, горячие, почти обжигающие, но в этом жаре сквозит неожиданная осторожность. Но странным образом я хочу ещё… Он никого не целовал до меня… Вот это точно полная дичь. Перед тобой здоровый сорокалетний мужик, полный сил стереть тебя с лица земли, и ты – первая, кого он вообще трогает… Не говоря об остальном… Интересно, и как ему? И ведь по нему не поймёшь: лицо каменное, глаза тёмные, непроницаемые. Однозначно… дичь…

– Вера!.. Ау… Ты где?

Климов.

Его резкий голос, как щелчок выключателя, ворвался в мои мысли. Ученый стоит напротив, ссутулившись, а его пальцы нервно перебирают листы бумаги. На виске пульсирует жилка, глаза горят лихорадочным блеском.