По Цельсию до 1100

Глава 4 ...нас книги обманут...

После ухода Алисы стало скучно. Я обвела комнату рассеянным взглядом и снова покрутила запястьями. От бездействия заныли ноги. Подёргала ими. Боль поднялась выше, в позвоночник. Я заёрзала уже всем телом, пытаясь хоть как-то размяться. И именно в самый активный момент постельной ламбады дверь впустила нового посетителя. Невысокого, крепкого мужчину с мощными волосатыми руками, толкавшего перед собой инвалидное кресло.

Я пьяно хихикнула. Учитывая, что в палате других пациентов не имелось, значит, роль инвалида отводилась мне. Нелепица, по определению. Если я всё ещё больна, то не могу быть «готовой к использованию», в каком бы то ни было смысле. А если я здорова, то наверняка дойду сама, куда бы ни требовалось.

В ошибочности своих суждений я убедилась уже через пару-тройку минут. Когда после утвердительного кивка на вопрос санитара-гориллоида я дождалась освобождения от кожаных захватов и бодро подскочила с кровати, чтобы тут же опасть в заботливо подставленные руки медбрата. Но не расстроилась, а снова хихикнула.

— Кажется, я перепила вашей водички, — пробормотала заплетающимся языком, на самом деле ощущая себя подвыпившей. Хотя не напивалась до такого состояния лет пять.

— Ничего страшного, — спокойно отозвался гориллоид в белой униформе. Даже будучи со мной одного роста, он легко поднял меня с пола и как куклу усадил в подтянутое ближе кресло.

Очень вовремя. Потому что тело перестало слушаться совсем, а веки свинцовыми плитами навалились на глаза. Но я не уснула и не отключилась. С трудом поднимая голову, отяжелевшую от чуждых мыслей, запутавшихся в волосах, я, сколько могла, смотрела по сторонам. Только мало что увидела и ещё меньше запомнила. Потерянный в полумраке коридор, просторный грузовой лифт с зеркальными стенами и яркий, как портал на небеса, выход на другом этаже.

Свет ламп ударил по зрачкам, и я зажмурилась от боли. А по щекам потекли слёзы, стереть которые никто не потрудился. Сама я не могла, санитара это не волновало. Или, толкая кресло перед собой, он просто не видел, что я плачу?

Пытаясь отвлечься, начала считать секунды. Читала, что так поступают тайные агенты, чтобы потом выбраться из незнакомого места, когда попадают в плен. Дошла до сорока семи, задумалась, точно ли считаю секунды, и сбилась. Хихикнула. По ходу спецагент из меня не получится.

Звонкое эхо шагов по каменному полу сменило лёгкое шуршание колёс по чему-то мягкому, смешанное с настырным жужжанием ламп дневного света. И сколько ни напрягала слух, я не могла уловить ни звука человеческих голосов. Словно меня везли по совершенно пустому зданию.

Когда заныла шея, обнаружила себя задремавшей от монотонности поездки. Вскинула голову, интуитивно открыла глаза. Меня завозили в комнату без двери. Мельком уловив движение, оглянулась.

Неизвестный мужчина стал последним, что я увидела перед тем, как окончательно отключиться. Его образ, увиденный мельком, засел в голове столь прочно, что он мне даже приснился. Высокий, светловолосый, худой настолько, что полосатая пижама висела на нём, как на швабре. Острые скулы, впалые, небритые щёки и пронзительно серые, как весенний лёд, глаза.

Новое пробуждение оказалось в разы более неприятным. Непривычно лёгкая голова ныла чудовищно. Казалось, что у меня вынули мозг, втиснув вместо него бильярдные шары. И теперь эти монстры метались по пустой черепной коробке, ударяя гулким набатом о кость и вызывая болезненные судороги и спазмы во всём теле.

Стиснув зубы, я обхватила ноющую голову руками. И обнаружила новый повод закричать. Но всё равно этого не сделала. Переждать приступ мигрени оказалось важнее осознания, что меня лишили волос. Правда, не всех и не совсем. Ладонями я ещё ощущала короткий, сантиметра на полтора, стриженый ёжик вместо своей негустой, шатенистой копны.

Боль не отступала долго. Дыша мелко и урывками, я жалась лицом в подушку, стараясь почти не двигаться. И, едва понимая, что на новом месте, потеряв волосы, я обрела относительную свободу. Меня больше не держали кожаные петли.

Этим и воспользовался вошедший. С силой оттянул мою левую руку и прижал что-то к вздувшейся на локте вене. Укол, и на мгновение показалось, что меня укусил огромный комар. Тянуще-сосущее ощущение и волна онемения медленно поползла по руке вверх. Это не походило на анестезию, но, тем не менее, помогло. Уже спустя минуту я сумела сфокусировать взгляд на докторе Марони, стоявшей рядом.

Снова в халате, с забранными в пучок волосами, а в руках небольшая трубочка, в которую Алиса вглядывалась как в переносной микроскоп.

— Что?.. Подпортила я вам статистику? — не удержавшись, съехидничала я.

Алиса подняла на меня непонимающий взгляд и, выждав паузу, в течение которой я не потрудилась что-либо объяснить, всё-таки решилась ответить:

— Нет, с чего вы взяли?

— Ну... вы так вглядываетесь в микроскоп...

— Микроскоп? — Марони снова непонимающе нахмурилась, а поймав мой взгляд на трубочку, улыбнулась. Спокойно и медово, как ребёнку. — Это не микроскоп, это анализатор.

— И что же он анализирует? — по факту меня это, кажется, совсем не интересовало, но почему-то я не могла остановиться и не задавать вопросы. Возможно, надеялась, что пока Алиса отвечает, она даст и действительно важные для меня ответы.

— Вашу кровь. Её состояние.

— Мне плохо, значит, и кровь плохая, а значит, я подпортила вам статистику и не могу быть «использована»...

— А причём тут статистика?

— Как причём? Шкаф же требовал поставить нас... ну, по крайней мере, меня, на ноги в течение... — я замолчала, собирая разбежавшиеся мысли и вспоминая, что именно говорил шкафодерталец. Не получилось. Поэтому просто продолжила: — какого-то там времени, чтобы я была «готова к использованию».

— Вам не стоит продолжать использовать это выражение.

— Но вы же использовали, почему нельзя мне? Потому что я из творчей?

— Просто потому, что это лишь выражение, вы не понимаете сути.

— О том и речь! Я ни черта не понимаю в том, что происходит! Не понимаю, почему привезли сюда и зачем вы объявили нас мёртвыми, не понимаю, что вы от нас хотите, и почему называете какими-то «творчами»! И совершенно не хочу, чтобы меня использовали, что бы это ни означало!

— У вас нет выбора, стоит просто принять это. А насчёт «использования»... — я буквально кожей почувствовала, как специально Алиса выделила голосом неприятное мне слово. — То пока можете не беспокоиться. Оно откладывается на несколько дней...

— На сколько?

— Пока не вернётся капитан Вальм.

— А он куда-то уехал?

— Его вызвало командование...

Лёгкая, злорадная улыбка скользнула по губам Алисы, и я вдруг отчётливо поняла, куда и зачем вызвали «шкафа». Пускай Марони не сказала ни слова вслух, я услышала объяснение у себя в голове, так же чётко, как если бы она это прокричала. Вальму не следовало угрожать Платине рапортом. Как любой донос, его мог подать кто угодно, и тогда вся фишка в том, кто успеет первым. По ходу, сейчас преуспела Алиса.

— Умно, — я не смогла промолчать, но Марони не слышала моих умозаключений, а потому снова непонимающе свела брови.

— Что?

— Ничего, — тут же отмахнулась я и вдруг поняла, что почему-то жалею «шкаф». Впрочем, даже не «почему-то». Хотя это и поощрялось практически везде: садик, школа, работа. Ябедничать я не любила.

Мне казалось подлым рассказывать о чужих промахах и подставлять людей. И уж тем более говорить заведомую ложь. Правда, из-за этого часто подставляли меня, и, тем не менее, не убили во мне веру, что доносить — плохо. А «шкаф», конечно, сволочь, и порядочная, но когда подставляют свои же, это, как минимум, обидно.

— О чём вы думаете? — вмешалась в мои мысли Алиса, и я, вспомнив, что она ещё тут, покачала головой.

— Ни о чём, точнее о том, чего вам не понять.

— А вы попробуйте.

— Вряд ли стоит. Для вас это будет так же непонятно, как для меня непонятно ваше чудное слово «творчи».

— Пожалуйста, не...

— Да, да, я помню, не использовать эти слова. А потому оставим их в покое. Лучше расскажите, что же всё-таки показывает ваш анализатор.

— Вряд ли стоит, — вернула Алиса мне мою отговорку. — Вы не поймёте.

С чего начали, к тому вернулись. Блин!

Я отвернулась и осторожно вытянулась на кровати. Наслаждаясь свободой и отсутствием боли.

— А вы не боитесь, что я накинусь на вас, чтобы оглушить и сбежать?

— «Попытаться сбежать», — снова спокойно, как ребёнка, поправила Алиса. — Вам не удастся покинуть территорию гарнизона. Вас сейчас всего шестеро, и всем военным приказано удерживать вас на месте любой ценой.

— «Сейчас» всего шестеро? — я опять зацепилась за слова. Но уж слишком очевидно Платина показывала разницу меж тем, как было, и сейчас. — А раньше было больше?

— Раньше весь корпус... — начала Алиса и, запнувшись, словно напоровшись на стену, замолчала и пристально уставилась на меня. — Вы задаёте слишком много вопросов!

— Всё потому, что вы все их игнорируете, — пожала плечами я. — Что же мне ещё остаётся?

— Вам не стоит знать всего.

— Конечно, зачем курице знать, какими способами её можно приготовить!

— У вас идиотские аналогии.

— А у вас странная манера выдёргивать из сказанного только то, что хотите услышать!

Мы обе замолчали. Я, расслабившись на кровати, разглядывая снизу вверх застывшую, как статуя, Алису.

— Оставим этот разговор до лучших времён! — проговорила она и снова заторопилась уйти. Но я не могла оставить последнее слово за ней.

— А что, они настанут?

Не оглядываясь и не отвечая, Марони нервно передёрнула плечами и вышла. А я осталась. Снова с неприятным ощущением, что напросилась на проблемы.

И только сейчас замечая странность комнаты, в которой я находилась.

Алисе не пришлось открывать дверь самой или ждать открытия механикой, по той простой причине, что её просто не было. Вытянутая комната заканчивалась дверным проёмом без дверей. Со своего места я отлично видела ярко освещённый коридор и часть такого же «бездверного» проёма напротив.

Я поднялась. Забавно. Если больничная палата, где меня держали привязанной, походила на комфортабельный номер на океанском лайнере, то это место по смыслу, будучи скорее тюрьмой, смахивало на палату для душевнобольных. Или это в принципе одно и то же?

Мягкие светлые стены, вместо окна на привычном месте наверху, вместо соединения стены и потолка — стеклянный угол, пропускающий свет.

Никакого стола или стула. Огороженный прозрачным пластиком поддон душевой кабины и одиноко стоящий унитаз — произведение искусства. И не подозревала, что его можно сделать настолько обтекаемым.

Из коридора донеслись голоса. Выглянула. Коридор, который я мельком видела по приезду, остался на месте. Длинный, освещённый рядом ламп дневного света, зияющий парой или даже тройкой десятков тёмных бездверных проёмов. А вот в конце полукруглая арка, кажется, обозначала выход (или вход?) куда-то ещё.

На подкашивающихся ногах я медленно пошла туда. По пути заглядывая в чужие палаты. Тёмные и пустые, в которых угадывался тот же набор предметов, что и у меня: кровать, унитаз и витрина душевой кабины. Сразу вспомнились слова Алисы: «Раньше весь корпус...». Весь корпус — это ведь чертовски много.

Если в моём коридоре около тридцати открытых камеро-палат, а если в здании хотя бы пара этажей, то в минимуме тут места больше чем на сотню человек!

Но справедливости ради, сколько ни напрягала память, вспомнить, как выглядели здания вокруг той площадки, где нас считал Шкаф, всё равно не могла. В тот момент меня мало волновали архитектурные изыски военной части. А потому продолжение или уточнение расчётов оставила на потом.

Тем более что я дошла до первой обитаемой палаты. На деле от остальных она отличалась только одним — как и у меня, здесь горел свет. На заправленной кровати ни морщинки, никаких личных вещей, и лишь в воздухе тяжёлый цветочный аромат. Конечно, я могла ошибаться, но думалось, что какое-то время здесь провела толстуха с сумкой. В этот раз память не подвела, сразу напомнив имя — Макэлла Кингур.

Цепляясь за стены, я поползла дальше. По пути к арке, откуда по-прежнему слышались голоса, которые всё так же не могла разобрать, я натолкнулась на ещё одну комнату. Тоже освещённую и тоже пустую. По факту она могла принадлежать любому из оставшихся четырёх моих собратьев по несчастью. Но уже видимый в проёме зеркальный коридор напротив подсказывал деление на женскую и мужскую половину.

Я, Макэлла и... Карла — с этой стороны, а «мальчики» — с другой. Не хватало только символики, как на туалетах. Мэ, Жо!

Через десяток метров от комнаты блондинкия наконец добралась до арки и вышла в просторный, как в кинотеатре, зал. А нависший балкон слева и плотная белая шторина во всю стену, от потолка до пола, только усиливали это впечатление. Для полноты картины не хватало лишь зрителей и стульев для них.

Впрочем, я поторопилась. Зрители как раз имелись. В подбалконном пространстве, остро похожем на столовую, раздвинув тонконогие столы, на лёгких пластиковых стульях кружком сидели «отбракованные». То есть сидели четверо: толстуха, блондинка, очкарик и полковник, а вот боцман стоял. И хотя я не видела, на кого он смотрел, вот так напряжённо, сжимая и разжимая кулаки, вряд ли я могла ошибиться. Подойдя ближе, как и думала, увидела в центре Алису.

Сцена мне показалась знакомой. Так обычно сидят на уроках, в детских садиках или... на групповых сеансах психотерапии. Я знаю, бывала, по настоянию мамы и школьного психолога.

Правда, там нас не заставляли надевать «миленькие» полосатые пижамки.

На этом месте размышлений я поняла вдруг, что в просторной полосатой робе и тоже лишённая большей части волос Макэлла выглядит не такой уж большой, а полковник — не таким уж строгим. Карла и Кед походили на парочку богомолов, худых, с болтающимися, как крылья, широкими рукавами и штанинами. И лишь образу Орежа вертикальные полоски рисунка ткани ничуть не вредили, как и тюрбан из бинтов на голове. Он по-прежнему оправдывал своё имя — Ревун.

Только на Алису это не действовало. Спокойная и идеальная. Она с прямой спиной и, спрятав под себя скрещенные ноги, сидела на стуле. Пальцы с аккуратным маникюром покоились на толстой обложке блокнота, меж страниц которого выглядывал колпачок ручки и глазок анализатора. Ну, просто варгийская королева, или какая-нибудь первая леди.

И во всей этой безупречности ни намёка на нервное окончание разговора в моей палате и позорное бегство. Времени, которое я потратила на осмотр комнаты и марш-бросок до залы, хватило ей, чтобы успокоиться. Впрочем, может, это я неправильно оцениваю свою скорость, так как спор, привлёкший меня, кажется, начался не десять минут назад. Хотя со способностью Алисы продолжать разговор с того места, где прервалась, я могла ошибаться.

— Вот, пожалуйста, как я и говорила, товарищ Хорн всё же нашла в себе силы присоединиться к нашему общению...

Едва Марони договорила, ко мне сразу же развернулось пять пар глаз, а потом, не дав что-либо сказать в качестве приветствия, на меня кинулась Карла. Обняла за шею, чмокнула в щёку и уткнулась мокрым лицом в плечо, изображая давно потерянную и наконец-то найденную родственницу, взахлёб рыдая и неся какую-то чепуху. Жуть. Никогда не терпела таких сцен, да и обниматься с женщинами мне как-то не приходилось. Но отклониться не получалось. Блондинка вцепилась в меня клещом, продолжая завывать.

— Милочка, вы бы дали Имарис сесть, она же едва стоит, — вмешалась в это умопомешательство Макэлла, отрывая от меня рыдающую куклу. — Садитесь, садитесь, вам станет легче, а то вы совсем зелёная.

Хотела поспорить, но вспомнила про котёнка и пострадавший глаз, а ещё чёткое «гематома в пол-лица». Очень вероятно, что за время, пока я валялась в лазарете, синяк действительно успел позеленеть, придав моему лицу нездоровый оттенок. А зеркалами, даже если они и имелись, я всегда пренебрегала.

Так что на стул я села с явным облегчением, ощущая болезненную усталость. Как вариант, уже сильно хотелось вернуться в постель, но любопытство перевешивало. Какой лапшой кормила доктор Марони остальных?

— Итак, раз вопросы относительно товарища Хорн вас больше не беспокоят... — Алиса тяжёлым змеиным взглядом прибила Орежа, и тот медленно опустился на свободный стул. — То, пожалуй, я вернусь к первоначальной теме. К тому, почему и зачем вы здесь оказались.

Я напряглась. Может быть, сейчас Марони пояснит, почему мы «творчи»?

— Прежде всего, вы не заключённые, — взгляд Алисы на мгновение задержался на полковнике. — То есть речь не идёт о незаконном удержании. А значит, ничьи права не нарушены. Кроме того, на данный момент вы, все шестеро, числитесь погибшими в автокатастрофе, и ваш прах выдан родственникам для захоронения... — не новость, но, вспомнив, как поразило это сообщение меня, я огляделась. Потрясены оказались все, но у Кеда шок быстро сменился паникой и каким-то кроличьим испугом. А враз побелевшие губы беззвучно дрогнули. «Мама!» Надо же, и он в первую очередь подумал о матери.

Реакция Ревуна тоже выглядела иначе. Сначала он, как и остальные, раскрыл рот, а потом нижняя челюсть с неправдоподобно громким щелчком вернулась на место, и лицо боцмана исказила жёсткая усмешка. Заметив мой интерес к себе, Ореж горько хмыкнул вслух:

— Сделали предкам одолжение, они только рады будут меня закопать...

— А что будет с нами на самом деле? — вот ведь точно наверно полковник, ну или просто военный, или кто-то с руководящих должностей, вопросы в лоб и по существу. Даже если нет, то всё равно бесценный кадр. Всё сам выяснит и решит, прям как я. И вообще...

— На самом деле вам предстоит участие в эксперименте. — Теперь челюсть отвисла у меня. Не фига себе коврижки. Хотя, наверное, это и имел в виду «шкаф», говоря об использовании.

— Почему именно мы? — это интересовало Кеда. Протирая снятые очки, он старательно прятал за привычным жестом дрожащие руки. — Или выбор происходил случайным образом?

— Нет, вы исключительные. Чтобы найти именно вас, мы проделали колоссальную работу по сбору, упорядочению и оценке результатов многочисленных тестов и проверок. Эксперимент, в котором вам предстоит участвовать, имеет огромное значение для нашего народа и страны в целом, и за ним будет лично следить товарищ Генсек Первый. Так что ошибки и оплошности просто недопустимы. Вы можете гордиться оказанной вам честью.

Я слушала Алису и никакой гордости не ощущала, вместо этого очень даже реалистично представляла себя живым детектором лжи. Никогда не подозревала за собой, но сейчас эта способность вдруг выявилась и обострилась до предела. Марони не врала насчёт нашей исключительности. Это же она и Шкафу говорила: «последние «творчи» на сотни километров вокруг». И про эксперимент говорила правду, почти. Важное значение он, кажется, действительно имел. Только не для народа, по крайней мере, не для всех. А вот насчёт гордости — откровенное враньё. Вряд ли людей, которым предстоит сделать что-то значимое для своей страны, стали бы называть стадом баранов, угрожать им оружием и бить сапогом в лицо.