Счастье с доставкой

Глава 1. Курьер

Дождь начинался всегда одинаково. Сначала одна капля разбивалась о козырёк фургона. Потом тишина. Потом всё остальное.

Я сидел за рулём и смотрел на светофор. Красный. Горел ровно. Никуда не спешил.

— Заказ триста сорок два, — сказал голос из планшета. — Принять?

Голос был женским. Спокойным. Мёртвым. Все голоса здесь были мёртвыми. Но этот нравился мне больше других. Она говорила так, будто читала вслух то, что уже случилось.

— Принять, — сказал я.

Планшет пискнул. На экране появился адрес. Улица Ленина. Дом двадцать четыре. Квартира восемь. Получатель: Анна Сергеевна Воронцова.

Я знал этот адрес. Знал его двадцать лет. Знал, как выглядит подъезд, где скрипит дверь, какая лампочка на третьем этаже перегорела и никогда не горела снова.

Я не шевельнулся.

Дождь перестал быть редким. Он пошёл стеной. Я смотрел на воду, которая текла по стеклу, и думал о том, что вода не знает, куда ей течь. Она просто течёт. Это делает её честной.

— Курьер триста двенадцать, — сказал голос. — Подтвердите принятие.

— Подтверждаю.

Я взял планшет. Нажал зелёную кнопку. В фургоне зажёгся мягкий жёлтый свет. В отсеке сзади что-то звякнуло. Посылка.

Они никогда не говорили, что внутри. Это было не моё дело. Моё дело — довезти. От точки А до точки Б. Не вскрывать. Не читать. Не думать.

Я думал.

Посылка была маленькой. Я знал это по звуку. Лёгкий стук картонной коробки о металлическую полку. Ничего тяжёлого. Ничего, что могло бы разбится.

Я завёл двигатель.

Фургон был старым. Он назывался «ГАЗ-2705». При жизни я не умел водить. Теперь умел. Теперь я умел всё, что нужно для работы. Умел парковатся. Умел ждать. Умел смотреть на чужие двери и не стучать.

Красный сменился зелёным.

Я поехал.

Город был серым. Он всегда был серым, когда шёл дождь. Но сегодня он казался серым как-то особенно. Будто кто-то взял акварель и смешал все краски в одну. Получилось ничто.

Я ехал по проспекту Мира. Слева был парк. Тополя. Они стояли мокрые и тяжёлые. Ветер качал их, но они не гнулись. Тополя не гнутся. Они ломаются.

Я знал это.

Справа была школа. 14. Жёлтое здание с белыми колоннами. На крыше висел флаг. Мокрый. Он не развевался. Просто висел.

В этой школе я никогда не учился. Но я знал её. Знал, что за ней есть двор, а во дворе — качели. Одна из них сломана. Её сломали лет пятнадцать назад, но так и не починили.

Я не знал, почему я это помнил.

— Курьер триста двенадцать, — сказал голос. — Ваш маршрут скоректирован. Заезд на склад.

— Зачем?

— Дополнительный груз.

Я хотел сказать, что у меня уже есть груз. Что я везу посылку на улицу Ленина, дом двадцать четыре, квартиру восемь. Что я ждал этого заказа двадцать лет.

Я ничего не сказал.

— Принято, — сказал я.

Склад был на окраине. Я доехал за десять минут. Дождь не кончался. Он становился сильнее, потом тише, потом снова сильнее. Как пульс. Как дыхание. Как счётчик, который отсчитывает что-то, чего я не понимал.

Я заглушил двигатель. Вышел из фургона.

Воздух пах озоном и мокрым асфальтом. И ещё чем-то. Чем-то, что было знакомо. Химия. Формалин. Чистящие средства. Смерть, которая притворяется чистотой.

Склад был ангаром. Серым. Длинным. С одной дверью, которая открывалась по карточке. Карточка у меня была.

Я приложил её. Дверь щёлкнула.

Внутри было светло. Белый свет. Ровный. Без теней. Такие лампы ставят в операционных. Или в моргах.

— Курьер триста двенадцать, — сказал голос из динамиков. Он был везде. В ангаре он звучал громче. — Ваш дополнительный груз готов.

Я посмотрел на стойку. На ней лежал конверт.

Белый. Обычный. С одной печатью. Печать была красной. На ней был знак компании. Круг. Внутри круга — две линии, которые пересекались, но не касались.

Я взял конверт.

Он был лёгким. Тонким. Внутри был лист бумаги. Один.

— Получатель: Анна Сергеевна Воронцова, — сказал голос. — Улица Ленина, двадцать четыре, квартира восемь.

Я сжал конверт.

— Я уже везу ей посылку, — сказал я.

— Теперь везёте два груза.

— Что в конверте?

— Вы не имеете права вскрывать груз.

— Я знаю правила.

— Тогда не задавайте вопросов.

Я положил конверт в карман куртки. Куртка была синей. На спине — надпись белыми буквами: «Счастье с доставкой». Слоган был дурацким. Я говорил об этом на собеседовании. Мне сказали, что это не моё дело.

Мне часто говорили, что это не моё дело.

Я вышел из ангара. Дождь кончился. Небо стало чистым. Серым, но чистым. Без туч. Будто кто-то вытер его тряпкой.

Я сел в фургон. Закурил. Сигареты здесь были другими. Они не имели вкуса. Дым шёл, но не пах. Как будто куришь воздух. Но привычка осталась. Привычки не умирают.

Я смотрел на планшет. Маршрут был проложен. Улица Ленина, двадцать четыре. Время в пути — четырнадцать минут. Время доставки — девятнадцать тридцать.

Было девятнадцать пятнадцать.

Я завёл двигатель.

Я думал о ней. Не о той, что ждала на складе. О другой. О той, что жила на Ленина, двадцать четыре.

Я думал о том, как она выглядит. Прошло двадцать лет. Двадцать лет — это много. Это целая жизнь. Иногда две.

При жизни я был другим. Я был живым. Я смеялся. Я пил. Я говорил глупости. Я думал, что время бесконечно.

Теперь я знал, что это не так.

Я ехал по улице Горького. Слева был кинотеатр. «Родина». Он был закрыт. Заколочен. На вывеске не хватало двух букв. Я помнил, как ходил туда. Помнил запах попкорна и тёмный зал.

Я помнил её руку. Она сидела справа. Держала меня за руку. Сильно. Будто боялась потерять.

Она потеряла.

Я не хотел вспоминать. Но память не спрашивала разрешения. Она просто приходила. Как дождь. Как этот дурацкий светофор, который всегда загорается красным, когда ты торопишься.

Я свернул на набережную. Река была спокойной. Серой. Она отражала небо, и казалось, что неба нет, а есть только вода и ещё одна вода сверху.

Я сбавил скорость.

На набережной никого не было. Только мокрые скамейки и пустые дорожки. Я помнил эту набережную. Мы гуляли здесь ночью. Она говорила, что хочет уехать. В другой город. В другую жизнь. Я говорил, что поеду с ней.

Я не поехал.

Я умер.

Это было не геройство. Не трагедия. Просто факт. Однажды утром я проснулся, и меня не стало. Не было боли. Не было света в конце тоннеля. Было утро, а потом ничего. А потом я открыл глаза и сидел в этом фургоне.

Мне сказали, что я могу вернутся. Не в жизнь. В работу.

— Вы будете доставлять счастье, — сказала женщина на собеседовании.

— Звучит как дерьмо, — сказал я.

— Это ваше дело. Но вы получаете второй шанс.

— Какой шанс?

— Шанс смотреть.

Она была права. Это был шанс. Не жить. Не любить. Смотреть.

Я смотрел два года.

Я видел женщин, которые открывали дверь и плакали. Я видел мужчин, которые брали коробку и не могли её открыть. Я видел детей, которые не понимали, что внутри, но уже улыбались.

Я не знал, что в коробках. Но я знал, зачем их отправляют.

Их отправляют, чтобы сказать: «Я здесь». Или: «Я помню». Или: «Ты не один».

Иногда я думал, что это жестокая работа. Давать людям надежду, которую они не просили. Но правила были простыми. Я не решаю. Я везу.

Я подъехал к дому.

Улица Ленина, двадцать четыре. Это была пятиэтажка. Серая. Обшарпанная. С балконами, которые никто не ремонтировал. На одном из них висело бельё. Мокрое. Оно висело там уже несколько дней.

Я заглушил двигатель.

Посмотрел на часы. Девятнадцать двадцать восемь.

Я сидел и смотрел на подъезд. Дверь была деревянной. Краска облупилась. Над дверью горела лампочка. Она мигала. Тускло. Будто ей тоже было тяжело.

Я взял планшет. Нажал кнопку «Прибыл».

— Заказ триста сорок два, — сказал голос. — Время доставки девятнадцать тридцать. Подтвердите готовность.

— Подтверждаю.

— Курьер триста двенадцать. Напоминание. Вы не имеете права вступать в контакт. Вы не имеете права раскрывать личность. Вы не имеете права отвечать на вопросы. Вы доставляете груз и уходите.

— Я знаю правила.

— Повторите.

— Доставить и уйти.

— Верно.

Я вышел из фургона.

Воздух после дождя был сырым. Холодным. Я натянул капюшон. Взял посылку из отсека. Она была маленькой. Картонной. Весила почти ничего.

Конверт был в кармане.

Я пошёл к подъезду.

Дверь скрипнула. Я знал, что она скрипит. Я помнил этот звук. Он не изменился. Ничто здесь не изменилось. Только я. Я стал другим.

Подъезд пах сыростью и кошками. И ещё чем-то. Старостью. Не старостью лет. Старостью вещей, которые никто не любит.

Я поднялся на третий этаж.

Лампочка не горела. Я знал, что она не горит. Она не горела двадцать лет. Может быть, её никогда и не было. Может быть, я придумал эту лампочку.

Квартира восемь была слева.

Дверь была железной. Обита дерматином. На дверях всегда обивка, когда люди боятся шума. Или когда им кажется, что так теплее.

Я стоял перед дверью.

Я слышал звуки за ней. Телевизор. Голос диктора. Что-то о погоде. Потом тишина. Потом шаги.

Она шла к двери.

Я сжимал коробку. Пальцы не слушались. Я хотел вытащить конверт. Отдать его вместе с коробкой. Но правила были другими. Конверт был отдельным грузом. Его нужно было доставить отдельно.

Я не знал, зачем.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге.

Я узнал её. Не сразу. Сначала я увидел руки. Они были сухими. Кожа на костяшках потрескалась. Она мыла посуду. Или пол. Или просто старела.

Потом я увидел лицо.

Морщины. Глаза стали глубже. Волосы короче. Седина у висков. Она была красивой. Не той красотой, которая бывает в двадцать. Другой. Той, которая остаётся, когда всё остальное уходит.

Она смотрела на меня.

— Доставка, — сказал я.

Голос был чужим. Не моим. Я говорил, как всегда говорил на работе. Сухо. Быстро. Без интонации.

Она посмотрела на коробку. Потом на меня.

— От кого? — спросила она.

— Не указано.

— Это ошибка. Я ничего не заказывала.

— Адрес верный. Анна Сергеевна Воронцова?

— Да. Но я...

— Распишитесь, пожалуста.

Я протянул планшет. Она взяла его. Её пальцы дрожали. Чуть-чуть. Я заметил, потому что смотрел на её руки. Я всегда смотрел на руки. Руки не врут.

Она подписала. Завитушка. Быстрая. Нервная.

Я отдал коробку.

Она взяла её. Держала, как держат что-то, что может взорватся. Или как держат то, что боишься открыть.

Я должен был уйти.

Я не ушёл.

Она смотрела на коробку. Потом снова на меня.

— Вы похожи, — сказала она.

Моё сердце. Если оно у меня было. Если оно вообще билось. Оно пропустило удар.

— На кого? — спросил я.

— Ни на кого. Просто показалось.

Она закрыла дверь.

Я стоял.

Дверь была закрыта. Я слышал, как она отошла. Как села. Как открыла коробку.

Тишина.

Потом звук. Приглушённый. Как будто она закрыла лицо руками.

Я знал, что было в коробке. Не потому, что я вскрывал груз. Я знал, потому что это был мой заказ. Мой. Я сделал его два года назад, когда понял, что не могу послать письмо.

В коробке была шкатулка. Деревянная. Маленькая. С вырезанным на крышке деревом. Я вырезал это дерево ночью. Долго. Пока не стёр пальцы.

Внутри было кольцо.

Я купил его двадцать лет назад. В ювелирном на Советской. Оно стоило всех моих денег. Я хотел подарить его в тот вечер. В парке. На качелях.

Я не подарил.

Я испугался.

Я сказал, что мы ещё успеем. Что у нас есть время. Что я сделаю это завтра. Или через неделю. Или когда стану лучше. Когда буду достоин.

Я не стал лучше.

Я умер.

И теперь она сидела там, за дверью, и держала в руках кольцо, которое я не посмел подарить при жизни.

Я достал конверт.

Белый. Тонкий. Красная печать.

Я должен был постучать. Отдать. Сказать: «Это вам. Дополнительный груз». И уйти.

Я не постучал.

Я стоял в темноте. Лампочка не горела. Ничего не горело. Только свет из-под двери. Слабый. Тёплый.

Я сунул конверт обратно в карман.

Я спустился вниз. Вышел на улицу. Сел в фургон. Завёл двигатель.

Планшет пискнул.

— Заказ триста сорок два выполнен. Статус: доставлен. Получатель: Анна Сергеевна Воронцова.

Я смотрел на экран.

— Курьер триста двенадцать. У вас есть дополнительный груз. Конверт. Адрес: улица Ленина, двадцать четыре, квартира восемь. Время доставки не ограничено. Но мы рекомендуем не затягивать.

Я выключил планшет.

Дождь начался снова. Одна капля. Потом тишина. Потом всё остальное.

Я сидел и смотрел на окна. Третий этаж. Свет горел в комнате слева. Её комната. Я знал, как она выглядит внутри. Жёлтые обои. Книжный шкаф. На столе — чашка. Она всегда пила чай из одной чашки. С трещиной. Я говорил, что нужно выбросить. Она говорила, что привыкла.

Я привык.

Свет погас.

Я смотрел на тёмное окно. Ждал. Не знал чего. Может быть, того, что она выйдет. Подойдёт к фургону. Постучит в стекло. Скажет: «Я знаю. Это ты».

Она не вышла.

Я завёл двигатель. Выехал с улицы Ленина. Повернул налево. Потом направо. Потом на кольцевую.

Город спал. Или делал вид. Фонари горели ровно. Никто не спешил. Никто не ждал.

Я ехал в никуда.

Планшет молчал. Я был рад. Я не хотел слышать голос. Не хотел новых заказов. Не хотел смотреть на чужие жизни.

Я хотел открыть конверт.

Я знал, что нельзя. Правила были простыми. Не вскрывать. Не читать. Не думать. Доставить и уйти.

Я свернул на набережную.

Река была чёрной. Фонари отражались в ней, и казалось, что под водой есть другой город. С другими улицами. Другими домами. Другой жизнью.

Я остановился.

Достал конверт.

Держал его в руках. Он был лёгким. Тёплым. Как будто внутри было что-то живое.

Я повертел его. Посмотрел на печать. Две линии, которые пересекались, но не касались.

Я мог открыть. Просто надорвать край. Посмотреть. Узнать.

Я не открыл.

Я положил конверт на пасажирское сиденье. Достал сигарету. Закурил.

Дым не пах. Воздух был пустым. Как и всё вокруг.

Я вспомнил её лицо. Не то, которое увидел сегодня. То, которое помнил. Двадцать лет назад. Она смеялась. Она была живой. Она верила, что я приду.

Я не пришёл.

Я умер.

Но это не оправдание. Смерть — не оправдание. Ты либо приходишь, либо нет. Живой или мёртвый. Разницы нет.

Я смотрел на конверт.

— Что мне делать? — спросил я вслух.

Никто не ответил.

Планшет молчал. Река молчала. Город молчал.

Только дождь шептал что-то по крыше. Но дождь всегда шепчет. Это его работа. Шептать то, что никто не слышит.

Я затушил сигарету. Положил руки на руль.

Я знал, что должен вернутся. Постучать в дверь. Отдать конверт. Сказать: «Это вам». И уйти.

Я знал, что если я этого не сделаю, они узнают. Они всегда узнают. Компания видела всё. Каждый шаг. Каждую остановку. Каждую секунду, когда я нарушал правила.

Я нарушил правило, когда не ушёл сразу.

Я нарушил правило, когда стоял под дверью.

Я нарушу правило, если не отдам конверт.

Я снова посмотрел на окна. Третий этаж. Свет не горел.

Я завёл двигатель.

Я поехал не к её дому. Я поехал на склад. Сдать пустой фургон. Закончить смену. Спрятать конверт. Решить завтра.

Завтра всегда есть. Это единственное, что остаётся у мёртвых.

Я припарковался. Выключил двигатель. Взял конверт.

Склад был пуст. Белый свет. Ровный. Без теней.

Я прошёл к стойке. Посмотрел на ячейки. Моя была 312. Я открыл её. Внутри было пусто. Только пыль.

Я положил конверт.

Закрыл ячейку.

— Смена окончена, — сказал голос из динамиков. — Отдыхайте.

Я вышел.

На улице было темно. Дождь кончился. Звёзд не было. Только тучи.

Я пошёл пешком. Не знал куда. Просто шёл.

Я думал о том, что у неё теперь есть кольцо. Что она держала его в руках. Что она плакала. Я не видел, но знал.

Я думал о том, что конверт лежит в ячейке. Что завтра я возьму его. Или не возьму. Или возьму, но не отдам.

Я думал о том, что она сказала: «Вы похожи».

Она узнала. Нет. Не узнала. Просто почуствовала. Люди чуствуют то, что не видят. Это единственное, что остаётся, когда зрение обманывает.

Я шёл по набережной.

Вода была спокойной.

Я остановился. Посмотрел вниз. Увидел своё отражение. Синяя куртка. Капюшон. Лицо в тени.

Я не знал, как я выгляжу. Зеркал здесь не было. Компания не хотела, чтобы мы смотрели на себя. Может быть, боялись, что мы не узнаем.

Я не узнал.

Отражение было чужим. Какой-то мужчина в форме курьера. Уставший. Одинокий. Мокрый.

Я отошёл от парапета.

Достал телефон. Не планшет. Обычный телефон. Старый. Кнопочный.

В нём был один номер. Я набрал его два года назад. Ни разу не позвонил.

Номер Анны.

Я смотрел на экран. Зелёная кнопка вызова была маленькой. Но весила тону.

Я нажал.

Гудки. Длинные. Ровные.

— Алло? — голос. Сонный. Хриплый.

Я молчал.

— Алло? — снова она.

Я сбросил.

Сел на мокрую скамейку.

Дождь начался снова. Одна капля упала мне на лицо. Холодная. Честная.

Я поднял голову.

Небо было чёрным. Ничего. Пустота.

— Что мне делать? — спросил я снова.

Дождь не ответил.

Только капал. Мерно. Бесконечно.

Как время.

Как жизнь, которой у меня больше нет.

Я сидел на скамейке, и вода стекала по лицу. Я не вытирал её. Пусть течёт.

Телефон зажужжал.

СМС.

Неизвестный номер.

Я открыл.

«Кто это?»

Я не ответил.

Телефон зажужжал снова.

«Пожалуста. Кто это?»

Я смотрел на экран. Слова расплывались. Дождь или слёзы. Какая разница.

Я набрал: «Ошибка. Извините».

Отправил.

Выключил телефон.

Встал.

Пошёл.

Не знал куда. Просто шёл. По набережной. В темноту. В дождь. В ничто.

Я думал о том, что завтра будет новый заказ. Другой адрес. Другая жизнь. Я буду сидеть в фургоне. Смотреть на светофоры. Ждать зелёного.

Я думал о том, что конверт лежит в ячейке. Что я могу забрать его. Могу открыть. Могу прочитать. Могу узнать, что написано на том листе бумаги.

Я думал о том, что если я прочитаю, то не смогу отдать. Потому что письмо — это не просто слова. Письмо — это часть тебя, которую ты отдаёшь. А я уже отдал всё. Двадцать лет назад. В парке. На качелях.

Я не отдал. Я испугался.

Я шёл, и дождь не кончался.

Он лил. Он заливал всё. Улицы. Дома. Фонари. Мою куртку. Мои волосы. Мои глаза.

Я остановился.

Повернул обратно.

Не к складу. Не к фургону. К её дому.

Я шёл быстро. Не бежал. Но шёл так, будто кто-то толкал меня в спину.

Я знал, что делаю. Я знал, что нарушаю. Я знал, что будет после.

Мне было всё равно.

Я дошёл до улицы Ленина. Двадцать четыре.

Свет в окне горел.

Я вошёл в подъезд. Поднялся на третий этаж. Лампочка не горела. Но я видел. Я всё видел.

Я достал телефон. Включил.

Нашёл номер. Нажал вызов.

Один гудок.

— Алло?

— Это я, — сказал я.

Тишина.

— Кто? — спросила она. Голос дрожал.

— Тот, кто должен был прийти двадцать лет назад.

Я стоял перед дверью. Слышал её дыхание. Она была по ту сторону. Так же, как двадцать лет назад. Только теперь я был мёртв. А она жива.

— Открой, — сказал я.

— Я не понимаю...

— Открой дверь. Пожалуста.

Тишина.

Потом щелчок замка.

Дверь открылась.

Она стояла в халате. Растрёпанная. Испуганная. В руках держала шкатулку.

Она смотрела на меня.

Я смотрел на неё.

— Это ты, — сказала она. Не спросила. Сказала.

— Да.

— Но ты...

— Я умер. Да.

Она покачнулась. Я шагнул вперёд. Поймал её за локоть. Кожа была горячей. Живой.

— Как это возможно? — прошептала она.

— Не знаю. Я просто работаю. Доставляю посылки.

Она смотрела на мою куртку. Надпись: «Счастье с доставкой».

— Это ты прислал кольцо?

Я кивнул.

Она сжала шкатулку.

— Двадцать лет, — сказала она. — Двадцать лет я ждала. Ждала, пока не перестала. А потом ты приходишь. Мёртвый. С посылкой.

— Я должен был отдать ещё кое-что.

Я полез в карман. Конверта там не было. Я забыл. Он был на складе. В ячейке.

Я выругался.

— Что? — спросила она.

— Я забыл. Письмо. Оно на складе.

Она смотрела на меня. Потом рассмеялась. Тихо. Сначала. Потом громче. Смех перешёл в кашель. Потом в слёзы.

Она плакала. Стояла в дверях и плакала. Держала шкатулку. Смотрела на меня.

— Заходи, — сказала она.

— Я не могу.

— Почему?

— Правила. Я не имею права...

— Ты уже нарушил все правила. Заходи.

Я переступил порог.

Квартира пахла её духами. Те же. Я помнил этот запах. Жасмин. И ещё что-то. Тёплое. Домашнее.

Я закрыл дверь.

Мы стояли в прихожей. Она смотрела на меня. Я на неё.

— Ты не изменился, — сказала она.

— Ты изменилась.

— Старая.

— Красивая.

Она улыбнулась. Грустно.

— Двадцать лет, — сказала она. — Где ты был?

— Я был мёртв.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ.

Она прошла на кухню. Я за ней.

На столе стояла чашка. С трещиной. Я помнил её.

Она налила чай. Поставила передо мной.

— Пей, — сказала она.

— Я не пью.

— Ты всегда пил.

— Теперь нет. Я не могу. Я ничего не могу. Только доставлять.

Она села напротив.

— Расскажи, — сказала она.

— Нечего рассказывать.

— Расскажи, как ты умер.

— Это не важно.

— Для меня важно.

Я молчал.

— Я ждала тебя, — сказала она. — В парке. На качелях. Я сидела до утра. Думала, что ты испугался. Что ты уехал. Что ты нашёл другую.

— Я не нашёл другой.

— Я знаю. Теперь знаю.

Она взяла шкатулку. Открыла. Кольцо лежало на бархате. Серебро. Тонкое. С камнем. Небольшим. Голубым.

— Я купил его за месяц до того дня, — сказал я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты всегда плохо прятал. Я нашла чек. В твоей куртке. Когда забирала вещи.

Я не знал. Я думал, что никто не узнал.

— Я ждала, что ты подаришь, — сказала она. — В тот вечер. В парке. Я знала, что кольцо в твоём кармане. Я чуствовала.