Смерть прячут в лесу

Он шел с абсолютно прямой спиной, его движения были текучими, пугающе плавными, без лишней траты энергии. Словно гравитация и неровности почвы не имели для него никакого значения. Его босые ноги ступали в ледяную грязь беззвучно, не чавкая, не оставляя глубоких следов. Грязь, налипшая на его изодранные порты, казалась чем-то инородным на его бледной, как свежевыпавший снег, коже. Темные, спутавшиеся пряди волос скрывали лицо, опущенное вниз.

Он не пытался вырваться. Не пытался ослабить ремни на запястьях. Не жаловался на холодный ветер, пронизывающий до костей. Он просто шел за телегой, как привязанный к ней механизм, лишенный собственной воли.

Но Ягиня знала, что эта покорность — иллюзия. Она помнила, с какой сверхъестественной скоростью он рванулся к ней в подземелье, помнила ледяной холод его кожи и эту звенящую, абсолютную пустоту в его черных глазах. Пустоту, на дне которой спала Тьма.

«Зачем я его взяла?» — этот вопрос пульсировал в ее висках в такт боли в запястье.

Жалость? Ягиня не умела жалеть. Лес быстро выжигает это чувство, заменяя его холодным расчетом и пониманием пищевой цепи. Любопытство? Да, возможно. Ее тянуло к нему, как тянет исследователя к смертельно опасному яду, природу которого он хочет понять. Но было и нечто иное. Там, в камере, когда его ледяные пальцы коснулись ее щеки, она почувствовала отклик. Ее собственная магия, обычно замкнутая на самой себе, вдруг потянулась к нему, как вода тянется к высохшему руслу. Он был пустым сосудом, а природа, как известно, не терпит пустоты.

— Эй, — хрипло окликнула она его, нарушая скрип колес.

Безымянный не поднял головы. Он даже не сбавил шаг. Лишь его правое плечо едва заметно дернулось, показывая, что звук достиг его слуха.

— Ты знаешь, куда мы идем? — спросила она, скорее чтобы проверить его реакции, чем надеясь на ответ.

Ответом ей было лишь мерное хлюпанье грязи.

Ягиня отвернулась. Разговаривать с ним сейчас было так же бессмысленно, как разговаривать с камнем. Ему нужно время. Ему нужна тишина леса. Если в этой пустой голове еще остались какие-то осколки памяти или личности, дремучая магия вытянет их на поверхность. Если нет, что ж, он и правда будет колоть дрова. Физической силы в нем было достаточно, чтобы заменить десяток батраков.

Они свернули с разъезженного тракта на узкую, едва приметную лесную дорогу.

Здесь начиналась ее территория. Дремучий Лес не просто стоял стеной деревьев — он дышал, он наблюдал. Как только колеса телеги съехали с утоптанной человеческой земли на мягкий, пружинящий ковер из прелой хвои и мха, звуки мира изменились. Стих гул ветра в открытом поле, пропал далекий собачий лай из приграничных деревень. Лес сомкнулся над ними плотным, тяжелым куполом из переплетенных ветвей вековых елей и дубов, отсекая последние лучи умирающего солнца.

Наступил тот странный, серый час между днем и ночью, когда тени становятся длинными и хищными, а очертания предметов теряют свою определенность. В воздухе пахло сыростью, грибницей и горькой корой.

Серко фыркнул, прядая ушами, и ускорил шаг. Старый конь знал эту дорогу уже давно — Ягиня часто брала его в Светлояре, а после у своего дома отправляла животное назад к конюшне князя. Серко за все время их знакомства уже стал чуть ли не полноправным жителем леса. И поэтому он знал, что в этот час лучше не задерживаться на открытых участках.

Ягиня поежилась, плотнее укутываясь в плащ. Холод внутри нее нарастал. Обычно лес питал ее, отдавая часть своей первозданной силы, как только она пересекала невидимую границу. Но сегодня всё было иначе. Из-за магического истощения ее каналы были закрыты, сжаты в тугой, болезненный комок. Она чувствовала себя не хозяйкой этих мест, а слепым котенком, брошенным в чащу.

И еще этот запах.

Ягиня принюхалась. Ее обоняние, обостренное лесной жизнью, уловило резкий, металлический душок. Она подняла левую руку к лицу. Повязка. Кровь на ней уже запеклась, но запах никуда не делся. Магическая кровь, насыщенная силой Велеса и отданная в ритуале, пахла иначе, чем обычная. Она пахла как раскрытая вена самого мира. Она фонила энергией. И для любого хищника в радиусе пяти верст этот запах был не просто сигналом к обеду, он был призывом, обещанием невероятной силы, которую можно сожрать вместе с плотью.

«Дрянь», — выругалась про себя Ягиня, понимая свою оплошность. Ей нужно было сжечь эту тряпку и промыть рану болотной водой еще до того, как они свернули в лес. Но усталость притупила ее инстинкты.

Она потянулась к поясу, нащупывая рукоять своего серпа — тяжелого, изогнутого лезвия, которым она срезала не только травы, но и глотки тем, кто приходил в ее лес с дурными намерениями. Серп был на месте, но уверенности это не прибавило. Магии в ней сейчас не хватило бы даже на то, чтобы зажечь искру на конце пальца. Если что-то придет из темноты, ей придется полагаться только на мышцы, а они дрожали от слабости.

Ягиня снова оглянулась на Безымянного.

Он изменился. Точнее, изменилась его поза. Он больше не смотрел под ноги. Его голова была поднята, а черные, пустые глаза неотрывно смотрели в густые заросли папоротника по правую сторону от дороги. Он не сбавлял шага, веревка всё так же мерно натягивалась, но его тело подобралось. Оно стало похоже на натянутую тетиву.

Ягиня проследила за его взглядом, но увидела лишь сгущающиеся сумерки и черные стволы сосен.

— Что ты там увидел? — напряженно спросила она, непроизвольно сжимая пальцы на рукояти серпа.

Ее странный попутчик не ответил, но его ноздри чуть расширились, втягивая воздух. Он не боялся. В его позе не было инстинктивного желания сжаться, защититься, которое свойственно любому человеку, почуявшему опасность в темном лесу. В его позе была лишь холодная, машинная готовность. Оценка расстояния. Вычисление траекторий.

В этот момент Серко остановился так резко, что Ягиня едва не слетела с облучка.

Старый мерин всхрапнул, попятился, едва не сломав оглобли, и затряс головой. Его глаза налились кровью от животного, неконтролируемого ужаса. Он ударил копытом землю, пытаясь развернуться, но телега не пускала.

— Тпру, Серко, стой! — крикнула Ягиня, спрыгивая на землю. Ее ноги скользнули по влажному мху. Боль в запястье вспыхнула с новой силой.

Конь не слушал. Он заржал — высоко, тонко, истерично — и рванулся вперед, ломая сухие ветки под колесами.

И тогда лес вокруг них взорвался движением.

Они не вышли на дорогу. Они вылились из кустов, как серая, лохматая вода. Это не были обычные лесные волки. Дремучий Лес на границе с Навью искажал всё живое. Эти твари были размером с хорошего теленка, их шерсть стояла дыбом, скатавшаяся в грязные колтуны, а из пастей капала густая, желтоватая слюна. Голодные. Сведенные с ума запахом магической крови Ягини. Их было пятеро. Желтые, горящие фосфорным светом глаза смотрели на нее не с животной тупостью, а с хищной, извращенной злобой.

Запах мокрой псины, гниющего мяса и мускуса ударил Ягине в нос, перебивая даже запах хвои.

Один из волков, самый крупный, с порванным ухом и седой мордой, шагнул на дорогу в десяти шагах впереди телеги, отрезая путь. Он глухо зарычал, опуская голову к земле. Остальные четыре твари начали медленно, бесшумно брать их в кольцо, скользя между деревьями.

Серко завизжал, встав на дыбы. Оглобли с оглушительным треском переломились. Освободившийся конь метнулся в чащу, обезумев от страха. Двое волков, словно только этого и ждали, бесшумными тенями метнулись за ним. Вскоре из темноты донесся тяжелый удар падающего тела и предсмертный конский хрип.

Их осталось трое. Вожак впереди, и двое по бокам. Они не смотрели на Безымянного. Они даже не воспринимали его как живое существо. Для них он не пах ни кровью, ни страхом. Он пах пустотой. Все их желтые глаза были устремлены только на Ягиню, на ее перевязанную руку, от которой исходил одуряющий аромат жизни.

«Вот и конец», — пронеслась в голове Ягини кристально ясная, ледяная мысль.

В ней не было паники. Паника — удел тех, кто живет в городах за высокими стенами и верит, что смерть можно уговорить. Ягиня знала, что смерть уговорить нельзя. С ней можно только драться.

Она выхватила серп. Остро заточенное, изогнутое лезвие тускло блеснуло в сгустившихся сумерках. Она встала в стойку, расставив ноги и чуть согнув колени, уводя раненую левую руку за спину.

— Ну, подходите, твари, — процедила она сквозь зубы. — Кто первый хочет поперхнуться?

Вожак издал короткий, лающий рык. Это был приказ.

Два волка с боков рванулись к ней одновременно. Это была слаженная, отработанная годами тактика стаи — один бьет в ноги, чтобы сбить, другой цепляется в горло.

Первый волк прыгнул слева. Ягиня не стала отступать. Она шагнула ему навстречу, используя его же инерцию, и наотмашь рубанула серпом. Лезвие с тошнотворным хрустом вошло в бок зверя, разрубая ребра. Волк взвизгнул, его тело дернулось в воздухе, обдавая Ягиню фонтаном горячей, вонючей крови, и он рухнул в грязь у ее ног.

Но второй волк уже был здесь. Его тяжелая туша врезалась в Ягиню с правой стороны, сбивая ее с ног. Она полетела на спину, больно ударившись затылком о выступающий корень. Воздух со свистом вырвался из легких. Серп вылетел из руки, отлетев куда-то в кусты.

Над ней нависла слюнявая, зловонная пасть. Желтые клыки щелкнули в дюйме от ее лица. Волк навалился на нее всем своим огромным весом, придавливая к земле. Ягиня инстинктивно вскинула руки, вцепляясь пальцами в густую, грязную шерсть на шее зверя, пытаясь удержать клацающие челюсти подальше от своего горла. Ее левое запястье взорвалось агонией, шрам разошелся, и свежая кровь брызнула на морду волка, отчего тот окончательно обезумел от жажды.

Она хрипела, задыхаясь под его весом. Мышцы рук горели огнем, силы стремительно покидали ее. Волк яростно мотал головой, его когти рвали шерстяную ткань ее плаща, добираясь до плоти на плечах. Ягиня понимала, что не продержится и десяти секунд. Это был чистый, физиологический ужас — осознание того, что тебя сейчас сожрут заживо, что твоя плоть станет пищей для этой твари.

Она зажмурилась, готовясь к последнему, рвущему горло укусу.

А затем волк внезапно исчез.

Тяжесть, давившая на ее грудь, исчезла так резко, что Ягиня рефлекторно дернулась, глотая холодный воздух. Она распахнула глаза, садясь и судорожно озираясь в поисках серпа.

То, что она увидела в следующее мгновение, навсегда отпечаталось на внутренней стороне ее век.

Вожак стаи, тот самый огромный седой волк, который до этого стоял на дороге, не собирался смотреть, как его подчиненный возится с добычей. Он решил закончить дело сам. Но, прыгнув к лежащей Ягине, он совершил фатальную ошибку.

Его траектория прошла слишком близко к Безымянному, который всё это время неподвижно стоял у задней оси телеги. Веревка на его талии была натянута, руки всё так же были туго связаны за спиной сыромятным ремнем. Для волка он был даже не препятствием — просто куском дерева, торчащим на пути. Вожак в прыжке попытался оттолкнуться от него задними лапами, чтобы изменить направление полета и обрушиться прямо на Ягиню.

Странный подопечный лесной знахарки не испугался. Он не отшатнулся. В его глазах не мелькнуло ни капли адреналинового возбуждения.

Все произошло за какую-то долю секунды, но для Ягини время словно загустело, превратившись в смолу.

В момент, когда летящая туша вожака почти коснулась его, Безымянный неуловимо, текуче сместил центр тяжести. Он сделал полшага в сторону, уходя с линии атаки ровно настолько, чтобы волк пролетел мимо, но не настолько, чтобы выпустить его из своей зоны контроля.

Используя инерцию прыжка животного, он с намертво связанными за спиной руками чуть присел и с невероятной, расчетливой точностью подставил свое правое плечо под шею пролетающего волка. Одновременно с этим резко выпрямил ноги и скрутил корпус влево, совершая движение, требующее колоссальной силы и идеального знания военных техник.

Это не было дракой. Это не было попыткой защититься. Это была чистая, механическая казнь.

Ягиня услышала звук. Сухой, оглушительно громкий треск ломающихся шейных позвонков, похожий на звук лопающегося под ударом топора толстого сухого полена.

Туша огромного вожака, еще секунду назад бывшая сгустком смертоносных мышц, мгновенно превратилась в безвольный мешок с мясом и костями. Волк рухнул на землю у ног этого вояки под неестественным углом, подняв тучу грязных брызг. Из его пасти вырвался короткий предсмертный вздох, и желтые глаза мгновенно потускнели, затянувшись смертельной пеленой.

Второй волк, которого кто-то — Ягиня так и не поняла, как именно Безымянный успел ударить его ногой, пока ломал шею вожаку — скулил в кустах со сломанными ребрами, не решаясь приблизиться. Увидев смерть вожака, он поджал хвост и, волоча задние лапы, скрылся в темноте леса, спасаясь бегством. Тот, которого Ягиня рубанула серпом, тихо доходил в луже собственной крови в нескольких метрах от телеги.

Наступила тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Ягини.

Она сидела на мокрой земле, прижимая окровавленную левую руку к груди. Ее сердце билось так, словно хотело пробить ребра. Волосы слиплись от чужой крови и грязи, плащ был разорван на плече, обнажая содранную клыками кожу.

Она медленно, преодолевая дрожь в теле, подняла взгляд на своего нового знакомого.

Он стоял на том же самом месте. Веревка, привязанная к телеге, всё так же обвивала его талию. Его руки были всё так же надежно связаны за спиной ремнем, врезавшимся в бледную кожу. Его босые ноги утопали в грязи в дюйме от морды мертвого вожака.

Он не тяжело дышал. Его грудная клетка поднималась и опускалась в том же самом замедленном, нечеловеческом ритме, что и час назад. На его бледном лице не было ни капли пота, ни тени торжества, ни следа агрессии. Он не смотрел на убитого им зверя.

Он смотрел на Ягиню.

Его черные, пустые глаза, в которых не было ни дна, ни бликов, встретились с ее серыми. В этом взгляде не было вопроса «Ты цела?». Там не было ожидания благодарности. Там не было вообще ничего человеческого. Он просто смотрел на нее, как механизм, который выполнил функцию устранения препятствия и теперь ждет новой вводной.

Ягиня судорожно сглотнула, чувствуя, как по спине, несмотря на пережитый ужас нападения волков, ползет совершенно иной, ледяной холодок. Холодок первобытного ужаса перед тем, чего ты не понимаешь.

Она думала, что взяла из подземелья сломанную игрушку. Калеку с отшибленными мозгами, который будет колоть ей дрова за миску похлебки и спать на соломе в сарае. Она думала, что контролирует ситуацию, потому что она — дитя леса, владеющая магией земли, а он — лишь жалкий, забитый пленник.

Какой же самонадеянной идиоткой она была.

Этот человек, это существо со сломанной памятью только что убило гигантского лесного хищника в прыжке, со связанными руками, одним движением корпуса. Без магии. Без оружия. Только за счет нечеловеческих рефлексов и абсолютного, стерильного хладнокровия.

Она не привела в дом калеку. Она привела в дом идеальную, совершенную машину для убийства. Оружие, с которого кто-то стер заводские настройки, но оставил в полной боевой готовности. Оружие, которое убивает не из злости и не ради выживания, а просто потому, что это его базовая функция.

И прямо сейчас эта машина стояла перед ней, ожидая, что она сделает дальше.

Ягиня заставила себя подняться на ноги. Колени дрожали, но она выпрямила спину. Она не покажет ему страха. Если животное чувствует страх — оно нападает. Если этот пустой сосуд почувствует ее слабость — кто знает, как отреагируют его инстинкты убийцы.

Она медленно, не отрывая взгляда от его лица, подошла к кустам, подняла свой выроненный серп и вытерла лезвие о подол плаща. Затем шагнула к Безымянному.

Он не шелохнулся. Не попытался отстраниться, когда она подошла вплотную, так близко, что снова почувствовала этот запах озона и льда. Она зашла ему за спину. Кожа на его запястьях под жестким ремнем была стерта в кровь, но он ни разу не попытался ослабить путы.

Ягиня занесла серп. Она могла перерезать ему горло прямо сейчас. Одно движение — и эта непонятная, пугающая аномалия исчезнет навсегда. Лес скроет его кости, и никто никогда не узнает, куда делся княжеский пленник. Это было бы самым разумным, самым безопасным решением.

Но она вспомнила, как он коснулся ее щеки в подземелье. Вспомнила это тихое, скрежещущее «Тепло». В этой машине была поломка. Искра, которая не должна была там быть. И эта искра, какой бы крошечной она ни была, спасла ей жизнь минуту назад. Он мог бы просто отойти и позволить волку разорвать ее. Но он убил его. Инстинкт? Или выбор?

Она опустила серп и аккуратно, стараясь не задеть его бледную кожу, подцепила острием туго затянутый узел сыромятного ремня. Одно усилие — и ремень с легким треском лопнул, опадая в грязь.

Затем она перерезала веревку, связывающую его талию с телегой.

Безымянный был свободен. Он медленно опустил руки вдоль туловища. Его плечи чуть хрустнули, когда он расправил их после долгих часов в неестественном положении. Он медленно обернулся к ней.

Его руки больше не были связаны. Между ними было меньше полуметра. Если он захочет, он сломает ей шею так же легко, как только что сломал шею волку.

Ягиня вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. Ее губы кривились в жесткой, надменной усмешке, хотя сердце билось в горле.

— Телеги больше нет. Конь сдох, — хрипло, но твердо сказала она, указывая серпом в темноту чащи. — Дальше пойдем пешком. Понесешь мою суму.

Она наклонилась, подняла с земли тяжелую кожаную сумку с травами и инструментами и бросила ему под ноги.

Тот опустил свой пустой, бездонный взгляд на суму. Затем снова перевел его на Ягиню. Долгая, невыносимо тяжелая секунда тишины повисла между ними, прерываемая лишь шумом ветра в вершинах сосен. Ягиня напрягла каждую мышцу, готовая броситься в сторону, ударить лезвием, драться за свою жизнь до последнего вздоха.

Но это существо не напало.

Он медленно, с той же самой пугающей, текучей грацией наклонился, подхватил тяжелую суму одной рукой, закинул ее на свое плечо, не обращая внимания на то, что лямка врезалась в растертую кожу шеи.

Он выпрямился и молча встал за ее правым плечом, ожидая команды. Не как раб. Как абсолютное, безотказное оружие, которое признало в ней того, кто будет отдавать приказы. На время.

Ягиня отвернулась, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота. Она сделала глубокий вдох, заполняя легкие запахом крови, сырости и близкой зимы.

— За мной. След в след. И если увидишь еще одного волка — не жди, пока он прыгнет, — бросила она через плечо, шагая в темноту Дремучего Леса.

Она не оглядывалась, но спиной чувствовала его присутствие. Холодное, бесшумное, смертоносное. Она привела в свой дом смерть, и теперь ей предстояло научиться спать с ней под одной крышей. И самое страшное было то, что часть нее, та дикая, поломанная часть, отмеченная Велесом, находила в этом соседстве странное, извращенное удовлетворение.