Смерть прячут в лесу

— Ягиня! — резкий, шипящий шепот, похожий на шорох сухих листьев по камню, разорвал наступившую тишину.

Из толстого ствола старой, почерневшей от удара молнии ивы, росшей у самого края островка, начало что-то вычленяться. Кора пошла трещинами, обнажая серое, волокнистое нутро, и из дерева шагнул Бор.

Старый леший, который обычно выглядел как высокий, жилистый старик в одежде из прелых листьев и мха, с вечной дымящейся трубкой в зубах, сейчас казался вдвое меньше своего роста. Он ссутулился, его глаза-угольки лихорадочно метались, а из трубки не шло ни струйки дыма. Бор жался к стволу ивы, словно пытался вжаться обратно в древесину, не решаясь сделать ни шагу в сторону тропы.

— Что это, девка? — прошипел леший, вытягивая кривой, сучковатый палец в сторону стоящего неподвижно незнакомца. — Что за гниющую мертвечину ты приволокла в сердце моего леса?!

Ягиня устало прикрыла глаза. Спорить с Бором у нее не было ни сил, ни времени. Ее плечо горело огнем, а перед глазами всё плыло.

— Это княжеский пленник, Бор, — ее голос прозвучал тускло, без её привычной властности. — Он... не в себе. У него нет памяти. Я забрала его из темницы Радомира.

— Пленник?! — Бор издал звук, похожий на скрежет пилы по гвоздям. Его серое лицо исказилось от нескрываемого отвращения и ужаса. — Ты ослепла, ведьма? Ты совсем из ума выжила со своими людскими играми? Посмотри на него! От него несет Навью так, что у меня корни в земле гниют заживо! В нем нет души! Нет тени! Это ходячая дыра в мироздании, Ягиня! Он высосет этот лес до сухой хвои, а потом сожрет и тебя!

Ягиня медленно повернула голову к своему спутнику.

Он стоял всё так же неподвижно, с ее тяжелой кожаной сумой на плече. Слушал крики лешего, но в его позе не было агрессии, смотрел на Бора с таким же отстраненным интересом, с каким ученый смотрит на неизвестное насекомое. Слова Бора, полные ненависти, отлетали от него, не оставляя и следа, потому что внутри него не было того, что можно было бы задеть.

— Он убил вожака серой стаи. Голыми руками. Одним движением, — тихо сказала Ягиня, снова поворачиваясь к лешему. — Секунду назад они собирались разорвать мне горло. Если бы не он, Бор, ты бы сейчас собирал мои кости по оврагу. Он останется здесь.

— Глупая, самонадеянная девка, — с горечью выплюнул леший. Его когтистые пальцы вцепились в кору ивы. — Ты принесла в дом не цепного пса, которого можно прикормить костями. Ты принесла в дом зиму. Не зови меня, пока он здесь. Я не переступлю порог твоего островка. И если он начнет рвать ткань Яви... лес не станет тебя защищать.

С сухим треском кора ивы сомкнулась, поглотив лешего целиком. Ствол дерева снова стал обычным куском старой древесины. Но ощущение чужеродности, изоляции, навалилось на Ягиню с удвоенной силой. Лес, который воспитал ее, только что от нее отрекся.

Она осталась одна. Один на один с пугающей пустотой, стоящей за ее спиной.

— Идем, — глухо скомандовала она, шагая на скрипучие, скользкие от росы ступени крыльца.

Она толкнула тяжелую дубовую дверь. Та поддалась с натужным стоном.

Внутри изба встретила ее густым, родным запахом. Здесь пахло сушеной полынью, горькой мятой, связками чеснока под потолком, старой древесиной и въевшейся в стены сажей от очага. Это был запах ее крепости, ее безопасности. Но как только пленник, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, переступил порог вслед за ней, этот запах словно выцвел. Воздух в горнице мгновенно стал тяжелым, разреженным, будто из комнаты разом выкачали всё тепло.

Ягиня, пошатываясь, прошла к каменному очагу, сложенному в центре комнаты из дикого валуна. Пальцы правой руки дрожали так сильно, что она трижды выронила кресало, пытаясь высечь искру на сухой трут. На четвертый раз искра легла удачно. Тонкая струйка дыма потянулась вверх, и огонь, сначала робко, а затем всё увереннее, облизнул сухие сосновые поленья, сложенные домиком.

Теплый, оранжевый свет метнулся по стенам, выхватывая из темноты пучки трав, тяжелый дубовый стол, уставленный глиняными плошками со ступками, и широкую лежанку в углу, застеленную шкурами.

Она обернулась.

Мужчина остановился ровно в шаге от порога, не прошел дальше. С глухим стуком он скинул ее тяжелую суму на пол. Грязь с его босых ног и лохмотьев пачкала чистые, выскобленные с песком деревянные половицы, но он этого не замечал. Он не осматривался, не изучал новое место, как сделал бы любой зверь или человек, попавший в незнакомое укрытие. Он просто застыл, опустив руки вдоль туловища. Его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в том самом жутком, замедленном ритме.

— Дверь. Запри на засов, — тяжело дыша, приказала Ягиня.

Он медленно повернулся, его длинные, грязные пальцы легли на тяжелый кованый засов. С громким, резким лязгом железо вошло в паз. Путь наружу был отрезан.

Ягиня привалилась бедром к столу, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться вокруг нее. Ей нужно было заняться плечом немедленно. С каждой минутой риск того, что волчья слюна проникнет глубоко в кровь и вызовет гнойную лихорадку, возрастал многократно. Если начнется гнилокровье, в ее нынешнем, истощенном состоянии она просто сгорит за пару дней.

Она попыталась потянуть за воротник своего плаща, чтобы снять его, но боль отрезвила ее, заставив громко, с присвистом втянуть воздух. Ткань намертво присохла к ране. Кровь свернулась, скрепив шерсть, лен нижней рубахи и разорванное мясо в единый, жесткий панцирь.

Снять одежду самой, действуя только одной здоровой правой рукой, было невозможно.

Она бросила взгляд на стол. Там лежал ее рабочий нож — короткий, с широким лезвием, которым она крошила твердые коренья. Ягиня схватила его. Подцепив лезвием край тяжелого плаща у здорового плеча, она потянула вниз, разрезая шерсть. Затем перехватила нож обратным хватом и, кривясь от боли, начала вспарывать ткань на груди, прорезая и плащ, и льняную рубаху одновременно.

Ткань трещала. Разрез шел от горла вниз, наискосок к поясу.

Когда она дошла до живота, то отбросила нож и, сжав зубы так, что они заскрипели, потянула изуродованную одежду вниз, срывая ее с левого плеча.

Это было ошибкой. Присохшая ткань оторвалась вместе с верхним слоем спекшейся крови и сукровицы. Рана открылась заново. Кровь хлынула с новой силой, заливая грудь и левую руку. Ягиня не сдержала сдавленного стона и оперлась обеими руками о стол, низко опустив голову. Ее била крупная, безостановочная дрожь.

Она стояла полураздетая. В свете камина ее тело выглядело жутковатой картой двух противоборствующих стихий. Смуглая, оливковая кожа, выдубленная солнцем и лесными ветрами, была испещрена белыми, лишенными всякого пигмента пятнами Велеса. Они расползались по ее левой груди, спускались по ребрам к впалому животу, уходили на спину неровными, рваными островами. Люди считали это уродством, следом проказы или проклятия. Но на фоне этого природного узора выделялось нечто куда более страшное — разорванное, кровавое месиво на левом плече. Клыки волка вырвали солидный кусок мышцы, края раны были неровными, синюшными, источающими слабый, но явный запах гниющей слюны.

Она должна была промыть это. Немедленно.

Над очагом, на толстом кованом крюке, висел чугунный котелок. Вода в нем, оставленная с утра, уже начала закипать, источая густой пар.

Ягиня попыталась дотянуться правой рукой до тяжелой кочерги, стоявшей у очага, чтобы снять котелок. Но пальцы соскользнули по гладкому железу — на них была ее собственная кровь. Она пошатнулась, едва не рухнув на горячие камни.

— Проклятье... — прохрипела она, сползая по краю стола.

В этот момент в ее поле зрения появилось движение.

Безымянный бесшумно пересек горницу и остановился у очага. Вблизи от него веяло таким могильным холодом, что пламя костра инстинктивно пригнулось, словно пытаясь отстраниться.

Он не смотрел на ее обнаженную грудь. Не изучал ее белые пятна. В его черных глазах не было ни капли похоти, ни отвращения, ни смущения. Он смотрел только на котелок с кипящей водой, словно вычисляя задачу, с которой не справился предыдущий механизм.

— Сними его... — тяжело дыша, приказала Ягиня. — Кочерга... там.

Но он не взял кочергу.

Он просто протянул свою правую руку, ту самую, на запястье которой еще остались кровавые борозды от кандалов, прямо в ревущее пламя.

Ягиня в ужасе распахнула глаза.

Его длинные, бледные пальцы сомкнулись на раскаленной докрасна чугунной дужке котелка.

Звук был омерзительным. Громкое, влажное шипение, похожее на звук, с которым шмат сырого сала бросают на раскаленную сковороду. Воздух мгновенно наполнился тошнотворным, сладковатым запахом горящей человеческой плоти.

— Стой! Что ты делаешь, безумец?! — закричала Ягиня, рванувшись вперед, но боль в плече отбросила ее обратно на стол.

Мужчина не отдернул руку. Он даже не вздрогнул. На его лице не дрогнул ни один мускул. Его дыхание осталось таким же ровным и медленным. С абсолютно каменным, отстраненным выражением лица он спокойно снял тяжелый, полный кипящей воды котелок с крюка, пронес его над огнем и аккуратно поставил на дубовый стол перед Ягиней.

Только после этого он разжал пальцы.

Кожа на его ладони и внутренней стороне пальцев была сожжена дотла. Мясо обуглилось, покрылось чудовищными, почерневшими волдырями, которые лопались прямо на глазах, обнажая красную, сочащуюся сукровицей подкожную ткань. Кое-где, сквозь обугленное мясо, белели фаланги пальцев.

Это была травма, от которой здоровый мужик ревел бы дурниной, катаясь по полу, и от которой он навсегда остался бы калекой.

Но этот сумасшедший медленно поднял искалеченную руку к лицу. Он посмотрел на нее. Не с ужасом. Не с болью. А с легким, почти академическим любопытством.

— Горячо, — произнес он.

Его голос, сухой и скрежещущий, раздался в тишине избы как приговор. Он сказал это не как жалобу. Он не искал сочувствия. Он произнес это как констатацию физического факта. Температура объекта превысила порог сопротивляемости тканей. Произошло разрушение материи.

Ягиня смотрела на его обугленную ладонь, и ее мутило.

Она поняла. В подземельях Светлояра он не терпел побои стражников благодаря какой-то невероятной силе духа. Он их просто не чувствовал. В этом существе физиологически отсутствовал механизм боли. Тот самый базовый, первобытный инстинкт, который кричит любому живому существу: «Убери руку! Беги! Спасайся!». Тот, кто сотворил его, не заложил систему оповещения о повреждениях. Ему было всё равно, разрушается его оболочка или нет.

— Тебе... не больно, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его белеющих костей на пальцах.

Он перевел на нее свои черные глаза. Слово «больно», казалось, просто не загрузилось в его словарь. Он не понимал концепции страдания.

— Мясо сгорело, — ровно ответил он, шевеля обугленными суставами. — Пальцы теперь плохо слушаются.

Ягиня истерично, надтреснуто рассмеялась. Смех быстро перешел в кашель, отзывающийся адской болью в плече. Она стояла перед чудовищем, которое не знало страха, и ей предстояло доверить этому чудовищу свою жизнь.

— Вода остынет, — напомнила она себе вслух.

Ягиня оперлась здоровой рукой о край стола.

— Там, в плошке, мыло. Щелок, — она кивнула на грубый серый кусок, лежащий на деревянном блюдце. — Возьми чистую холстину. Макни в кипяток. Густо намыль. И промой мне плечо.

Она с трудом сглотнула, глядя в его пустые глаза.

— Вычисти из раны всё. Грязь, свернувшуюся кровь, волчью слюну. Это будет... это нужно сделать сильно. Если пойдет свежая кровь — не останавливайся. Три, пока края не станут чистыми. Понял?

Он медленно кивнул. Левой, необожженной рукой её необычный помощник взял кусок грубой холстины и опустил его в кипящую воду. Пар окутал здоровую кисть, но он, естественно, не обратил на это никакого внимания. Вытащив исходящую паром ткань, он щедро натер ее едким, вонючим мылом, которое Ягиня варила из золы и животного жира.

Ведьма повернулась к нему полубоком и взяла со стола толстый, прочный кожаный ремешок — тот самый, который она обычно давала прикусить своим пациентам, когда вправляла им кости или лечила глубоки раны. Она засунула его в рот и намертво стиснула челюсти, так что на скулах заиграли желваки.

Она уперлась обеими руками в столешницу, напрягая спину. И кивнула.

Его прикосновение было неожиданным.

Она ждала удара. Ждала, что он, не умея рассчитывать силу, просто вобьет тряпку ей в рану, ломая кости. Но его движения оказались точными, хотя и лишенными всякой бережности.

Сначала его правая рука — та самая, обугленная, ледяная, несмотря на ожоги — легла ей на талию. Его пальцы жестко, как стальные тиски, впились в ее кожу, фиксируя ее на месте, лишая возможности дернуться или отстраниться. Контраст между его мертвенным холодом и ее разгоряченным, лихорадочным телом был настолько резким, что Ягиню пробила крупная дрожь.

А затем он прижал кипящую, пропитанную едким щелоком холстину прямо к открытому, изорванному мясу на ее плече.

Ягиня закричала.

Это был даже не крик — это был сдавленный, животный вой, намертво завязший в кожаном ремне. Боль взорвалась в ее мозгу ослепительно белой сверхновой. Щелок безжалостно выжигал живые ткани, растворяя грязь и волчью слюну. Кипяток обжигал плоть, заставляя мышцы непроизвольно, мучительно сокращаться.

Перед ее глазами поплыли черные круги. Слезы хлынули из глаз сплошным потоком, смешиваясь с потом на лице. Ее тело инстинктивно рванулось вперед, мозг вопил, требуя немедленно прекратить эту пытку, убежать, ударить того, кто причиняет вред. Но рука Безымянного на ее талии держала мертво. Он не сдвинулся ни на миллиметр.

Просто тер рану. Сильно. Методично. Безжалостно. Как мясник, счищающий грязь с колоды. Он вымывал сгустки черной крови, проникая грубой тканью в самые глубокие разрывы мышцы. Свежая, ярко-алая кровь брызнула из раны, стекая по его рукам, но он, как было приказано, не останавливался.

Каждая секунда этой экзекуции казалась Ягине часом, проведенным в аду. Ногти ее правой руки впились в дубовую столешницу с такой силой, что дерево под ними начало хрустеть. Она задыхалась, ее грудь судорожно вздымалась, сердце билось где-то в горле.

И всё это время, пока она билась в агонии под его руками, он наблюдал за ней.

Он смотрел на то, как ее спина выгибается дугой. Смотрел на капли пота, блестящие на ее смуглой, пятнистой шее. Слушал ее сдавленный, захлебывающийся скулеж. В его черных глазах не было садистского удовольствия. Там был лишь глухой, отстраненный интерес. Он смотрел, как содрогается живая плоть от кипятка и щелока, пытаясь понять саму природу этой чужой муки. Изучал то, чего был лишен сам.

— Чисто, — произнес над ее ухом скрежещущий, ровный голос.

Тряпка исчезла. Давление на талию пропало.

Ягиня обессиленно рухнула на стул, стоявший рядом. Она выплюнула изо рта прокушенный едва ли не насквозь кожаный ремешок. Ее грудь ходила ходуном. Она со свистом втягивала в легкие прокопченный воздух избы, не в силах остановить текущие по щекам слезы. Левое плечо пульсировало сплошным, раскаленным добела куском боли, но это была чистая боль. Правильная. Жар спал. Ощущение ползущей по венам гнили исчезло.

Дрожащими пальцами правой руки она подтянула к себе заранее приготовленную керамическую баночку. Внутри была густая, вонючая мазь — смесь живицы хвойных деревьев, медвежьего нутряного сала и сока чистотела. Она щедро, не жалея, зачерпнула мазь и толстым слоем наложила на рану. Боль мгновенно притупилась, сменившись спасительным, холодящим онемением. Затем неловко, помогая себе зубами, обмотала плечо чистыми льняными тканями из своих запасов.

Только закончив перевязку и накинув на плечи чистое шерстяное одеяло, она нашла в себе силы поднять глаза на своего спасителя.

Он стоял по ту сторону стола. Кровь Ягини — яркая, живая — медленно капала с его пальцев на пол. Он не пытался ее стереть, просто неотрывно смотрел на ведьму.

— Почему ты кричала? — спросил Безымянный.

В его голосе не было издевки. Это был искренний вопрос существа, столкнувшегося с необъяснимым феноменом.

Ягиня горько, надтреснуто усмехнулась, вытирая мокрое от слез и пота лицо тыльной стороной ладони.

— Потому что мне было больно, — хрипло ответила она, опираясь локтями о стол. — Когда живую плоть рвут клыками, а потом втирают в нее едкий щелок и кипяток — это больно. Твоя кровь и жилы чуют погибель. Сама плоть вопит о том, что ее рвут на куски. Что она умирает. И этот крик — это боль. Она заставляет нас защищаться. Одергивать руку от огня. Драться за свою жизнь. Это наш способ выжить.

Мужчина медленно поднял свою правую, обугленную руку. Он посмотрел на сожженное мясо, на виднеющиеся кости, так спокойно, словно это была сломанная ветка чужого дерева, а не часть его собственного тела.

— Мое тело... не кричит, — произнес он.

Ягиня сглотнула. В этой короткой фразе была такая звенящая, чудовищная неправильность, что ей захотелось закрыть уши. Существо, лишенное инстинкта самосохранения, не имеет границ. Оно не знает, когда остановиться. Оно может уничтожить себя и всё вокруг, даже не поняв, что делает что-то не так.

Он шагнул в обход стола. Подошел к ней вплотную.

Ягиня инстинктивно вжалась в спинку стула, плотнее запахивая на себе одеяло.

Незнакомец поднял здоровую, левую руку. Его длинные, грязные пальцы, перепачканные ее кровью, потянулись к ее лицу. Ягиня напрягла шею, готовая отбить удар, но удара не последовало.

Его пальцы, ледяные, как могильный камень, осторожно, почти невесомо легли на ее щеку, точно на белое пятно Велеса.

Он не пытался причинить ей вред. Он просто касался ее кожи так, словно слепой пытался прочитать сложный рельеф.

— Твоя кровь... — прошептал он. Его голос впервые дрогнул, потеряв свою ровную интонацию. В нем появилась странная, хриплая вибрация. — Она горячая. Как огонь в очаге. Огонь... разрушает. Он кричит. Но ты... ты теплая. Ты не разрушаешь.

Его пальцы медленно скользнули по ее скуле вниз, к линии подбородка, затем на шею, туда, где прямо под тонкой кожей бешено билась жизнь.

Ягиня перестала дышать. От его прикосновения, от этого смертельного, пронизывающего холода, ее сердце сжалось. Она чувствовала себя мышью, которую аккуратно, кончиком когтя трогает сытый хищник. Одно движение его пальцев — и он раздавит ей шею.

Но в его черных глазах, устремленных на пульсирующую венку на ее шее, была не жажда убийства. Там была жадная, пугающая, животная одержимость замерзающего насмерть человека, который нашел в ледяной пустыне последний тлеющий уголек и теперь боится, что тот погаснет.

Он ничего не помнил. У него не было прошлого. У него не было боли, чтобы понять границы своего тела. В его мире была только звенящая пустота и абсолютный ноль. И она, Ягиня, со своей бешено колотящейся кровью, со своей болью, криками и горячей, пятнистой кожей, была единственным объектом в этом мире, который давал ему хоть какие-то ощущения. Она была для него не женщиной. Она была якорем. Единственным доказательством того, что реальность вообще существует.

— Ты сгоришь, если будешь тянуться к огню, не чувствуя, как он плавит твои кости, — тихо, на выдохе сказала Ягиня, не отводя от него взгляда серых глаз.

Он медленно убрал руку от ее шеи. Его лицо снова превратилось в бесстрастную, каменную маску.

— Я не горю, — ответил он ровным, ничего не выражающим голосом. — Я замерзаю.

Эти два слова резанули Ягиню по сердцу сильнее, чем нож. В этом существе не было человечности, но та прямая, констатирующая искренность, с которой он говорил о своей пустоте, была страшнее любой угрозы.

Ягиня тяжело выдохнула, глядя на его худую, изломанную фигуру, освещаемую неровными всполохами огня.

— Как тебя звать? — вдруг спросила она, нарушив тяжелую тишину избы.

В лесу нельзя было без имени. Безымянных тварей забирает Навь, растворяет в своем тумане, делая ничем. Имя — это якорь, привязывающий к Яви, к миру живых. Давая имя, ты даешь форму.

Он медленно опустил здоровую руку. Его пустой взгляд скользнул по бревенчатым стенам, зацепился за сушеные травы и вернулся к ней.

— Никак. Я не помню.

— У всего есть имя, — упрямо прохрипела Ягиня, кутаясь в колючее одеяло.

Она окинула его внимательным, цепким взглядом. Впалые щеки, острые ключицы, обтянутые тонкой, почти прозрачной бледной кожей, выпирающие ребра, которые можно было пересчитать через дыры в лохмотьях рубахи. И эти белые, жуткие фаланги пальцев на обожженной руке, лишенные плоти. Сплошные кости. И эти раны на запястьях от тяжелых княжеских кандалов, оставившие кровавые, не заживающие борозды.

— В старых деревнях, за рекой, — медленно произнесла она, пробуя слова на вкус и не отрывая от него глаз, — пленников, которых сажали на цепь, называли кощеями. Рабами. А еще так кликали тех, кто тощ, как сама Смерть. Отроду одни мослы да жилы. У тебя вот кожа да кости, и цепь я с тебя сняла только сегодня.

Она прищурилась, изучая его реакцию.

— А чего не Кощеем? Будешь Кощеем. Раз уж ты теперь привязан к моему дому.

Он чуть склонил голову набок. С глухим, бесстрастным равнодушием существа, которому просто всучили чужую, непонятную вещь. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва заметно шевельнулись, беззвучно повторяя набор звуков. Затем он произнес это вслух, хрипло, но твердо:

— Кощей.

В этот момент в избе что-то неуловимо изменилось. Словно тяжелый, мертвый воздух стал чуточку легче. Слово прозвучало, впечаталось в деревянные стены, обрело вес. Безымянный монстр перестал быть просто дырой в мироздании. Он обрел форму.

Ягиня кивнула, принимая это. Она с трудом поднялась со стула. Тело ныло так, словно ее пропустили через мельничные жернова. Веки налились свинцом. Магическое истощение и потеря крови брали свое — ей нужно было провалиться в сон немедленно, иначе ее собственная магия начнет пожирать ее изнутри.

Она подошла к углу комнаты, взяла ворох старых, пыльных овечьих шкур и бросила их на пол, прямо возле пылающего, потрескивающего очага.

— Твое место там, Кощей, — она указала здоровой рукой на шкуры, впервые называя его по имени. Голос прозвучал хрипло, но в нем прорезались властные, хозяйские нотки. — Без моей команды из избы не выходить. Ничего не трогать руками. Ночью дверь не открывать, даже если услышишь мой голос с той стороны. Лес заберет тебя, и я даже костей не найду. Еда в котле на печи, если захочешь.

Она отвернулась от него, подошла к своей широкой лежанке в темном углу и рухнула на медвежью шкуру. Сил раздеваться не было. Она просто натянула на себя тяжелое, колючее шерстяное одеяло, укрывшись с головой.

В избе повисла тишина. Слышен был только треск горящих сосновых поленьев, монотонный стук капель дождя по крыше да завывание ветра в каменной трубе.

Ягиня лежала с закрытыми глазами, напряженно прислушиваясь. Она ждала шороха. Ждала, что он начнет бродить по комнате, изучать предметы на столе, искать еду или попытается открыть засов на двери. Она ждала звуков укладывающегося на шкуры тела.

Но звуков не было. Ни единого шороха.

Она медленно приоткрыла один глаз, выглядывая из-под края одеяла.

Кощей не лег на брошенные ему овечьи шкуры.

Он сидел на голом дощатом полу, скрестив ноги, ровно в том месте, где она его оставила. Он сидел с идеально прямой спиной, положив здоровую руку на одно колено, а обугленную — на другое.

Он смотрел на нее.

В неровном, пульсирующем свете догорающего очага его лицо казалось высеченным из серого мрамора. Он не моргал. Его грудь поднималась так редко, что казалось, он вообще не дышал. Он просто сидел в темноте и смотрел на укутанную в одеяло фигуру Ягини. Как цепной пес, охраняющий единственный источник тепла, который он смог найти в своей бесконечной, ледяной ночи.

Ягиня закрыла глаза, чувствуя, как сон наваливается на нее тяжелой, удушливой волной. Засыпая, она поймала себя на мысли: впервые за многие годы жизни в Дремучем лесу она не чувствовала себя одинокой в своей избе.

Но это присутствие не приносило покоя. Оно ощущалось так, словно она добровольно легла спать, положив под подушку взведенный арбалет. Одно неверное движение во сне, одна случайность — и стальной болт пробьет ей голову.

И всё же, проваливаясь в спасительную, темную бездну небытия, лесная ведьма, отмеченная богами, знала точно: она не станет разряжать этот арбалет. По крайней мере, не сегодня.