Шесть нот. Зачеркнутая луна

Глава 1

Шесть нот. Зачеркнутая луна

Книга вторая

Если, Господи, это так,

Если праведно я пою,

Дай мне, Господи, дай мне знак,

Что я волю понял Твою.

Перед той, что сейчас грустна,

Появись, как Незримый Свет,

И на все, что спросит она,

Ослепительный дай ответ.

Ведь отрадней пения птиц,

Благодатней ангельских труб

Нам дрожанье милых ресниц

И улыбка любимых губ.

(Николай Гумилев «Канцона»)

«Любовь – это всё, и это всё, что мы о ней знаем»

(Эмили Дикинсон)

Пролог

Галактика Бронзовых верей, Сивелла, и время уже позднее.

— Приветствую вас, ваше величество.

Отвешивается самый изысканный поклон. Кесарю – кесарево, в любом измерении.

— Кто вы?

Холодно и хлестко. Хмурая ночь, что выдается раз за сезон из нескольких долгих месяцев, – ничто в сравнении с хмурым взором короля.

— Джейсвер Стейн, маркиз, глава королевского легиона Айены, военного ведомства Мирты, с вашего позволения и к вашим услугам. Прошу прощения, что не предупредил о своем появлении. Не пришлось.

Немая пауза.

Полноценно разразившееся безмолвие – свидетельство того, что король слишком хорошо осведомлен и о Мирте, и о том, что не сыскать ее среди нынешней звездной картографии. Летописные экземпляры – иное дело. Там она наличествует, выписанная прекрасным изящноугольным венцом творения. Относительно Айены монарх может и не знать, но способен догадаться, что, в принципе, не предосудительно.

— Пересечение, если угодно, ваше величество, — спешит добавить собеседник.

— Где моя дочь? — короля явно не впечатляет понятие вселенского масштаба с отзвуком давно уснувшей мифологии.

— В безопасности, клянусь своей честью и славой Светлых Королевств. Под защитой корабля-арганта, парящего над Сивеллой, ожидающего благоприятного случая для приземления и явления принцессы в среде, не вполне для нее благоприятной. Я сказал бы, весьма небезопасной, по итогам недавней даты.

Король иссекает говорящего суровейшими взглядами. Если взгляд приравнять к оружию, то полночный собеседник многократно уже заколот и убит.

— Яснее, рыцарь Мирты. Айены, — король едва не добавляет что-то вроде сущих во всех измерениях вариаций на тему чьей-нибудь матери или чего потяжелее. Что-то мешает ему быть откровенным. Видимо, монархическая благопристойность и такт.

— Извольте, ваше величество. Все, что мне доверено знать. Несколько дней назад ее высочество в порыве неприязни к некоторым персонам из ее окружения (полагаю, вам они известны) изолировала себя конным способом где-то в окрестностях. Точнее – поблизости.

Король свирепо кивает, сильнее впивается взглядом в рассказчика. Рыцарь Айены и не думает робеть под воздействием пронзительного, вполне разумного недоверия. И готов сотрудничать.

А выложить придется не только чертову быль о коварной чародейской кобыле, заманившей коня и всадницу в чародейские рощи Лейланда. Темная лошадка, как говорится – самый безобидный винтик в этой дьявольской круговерти. А хижина, откуда принцесса унеслась чуть не в последнюю секунду (король чуть искры не мечет от гнева, оно и понятно)… Чаща кромешная с убиенным скакуном в эпицентре, а после – погоня за живыми свидетелями. Это он изложит королю скоро и обстоятельно, словно въедливому исповеднику. Но… придется поведать о диковинных странностях в виде нежданной и своевременной помощи свыше, начиная от божьего одуванчика, рвущегося к пропасти, кончая доблестной дубравой на литтирском подворье…

Краем глаза он наблюдает троицу – клевреты короля, надежные политические фигуры, как он и советовал. Фигуры молча, вяло и пока что аполитично отсвечивают позументами на плащах, лиц не различить. Собственно, он отвечает зеркальной вежливостью, прикрывая наиболее интересные черты внешности широкой пантирой [1. пантира – сивелльское прозвание мужского капюшона, зачастую съемного], из чего следует, что собеседник короля непроницаем и обаятельно подозрителен. При неверном свете звезд он представляет головоломку для бессытных глаз. И всепроницательных ушей, если дополнить список.

Между тем, у него тоже есть свидетели. Свидетель номер один – сама принцесса, каковая вскоре прелестными устами изложит ту же вереницу фактов, за исключением скрытых от нее духовных моментов, в которых она не принимала участия. Плюс одно весьма многодетное семейство из предместья, облагодетельствовавшее их кровом и оказавшее немалое содействие при атаке Мораны. Прекрасные люди: простая и добродетельная домовница Миера, ее благоверный Эрра и бравые победители нечисти – отроки с льняными волосами. Неплохо бы, ваше величество, оградить их свидетельские показания от нечаянной мести…Земля слухами полнится…

А за облака вознести принцессу пришлось оттого, что больше прятать ее было негде. И если сей почти документальный факт его величеству неприятен…

— Что у вас за пазухой?

Ох, ничего себе… Только теперь он замечает восхитительный свет, пульсирующими толчками выступающий за пределы полевой униформы на уровне груди. Если быть точным, в аккурат слева от молнии-застежки.

Кабы не монарх, он, как пить дать, эффектно присвистнул бы – его величество ведь тоже едва сдерживается. Там, под тканью – сберегаемый от непогоды бутон с тычинками из серебра, проявившийся накануне прямо из-под земли – четверти часа не прошло. В Мирте, насколько известно легионеру неботанического склада ума, флора не имеет обыкновения вспахивать чернозем у тебя под ботинками. И не тянется так отчаянно, будто бы это последний шанс, и произнесена команда «К ноге!» … Можно поклясться: растеньице ведет себя не по-цветочному, как живое существо льнет к первому встречному, словно к родной душе. Неизведанные впечатления на странных берегах.

Понять его величество не так сложно. «Черт его раздери, не может быть…» – именно в сем направлении текут помыслы великого государственного мужа. Это понятно по движению лицевых мышц. Монарх попросту не верит собственному зрению. Ночь как-никак. Простирает руку, дабы проверить, не мерещится ли, не голография ли (если здесь таковые в ходу) …

— Я преступил некое правило, ваше величество? — тревожится ночной рыцарь, совершенно не ознакомленный с видами местных растительных ноктюрнов. Но чудо серебряное ведь само напрашивалось, да и теперь всеми фибрами ищет знакомое тепло, клонится к «хозяину», сочится на полночи хрустальной предрассветной росой, роняя перламутр. Примечательно, что к ауре королевской руки цветок притяжения не кажет… Не родился еще лиходей (да и вряд ли родится), к коему вот так будет благоволить альцерис, дитя богов в гибком травянистом обличии…

— Ничего вы не преступили. Всего лишь добыли необычайно редкий образец, — король заканчивает характерным покашливанием, а гость безмолвствует, давая собеседнику время все обдумать с точки зрения реликтологии (если таковая здесь в почете).

— Итак, вы избавили мою дочь от трижды назначенной ей участи, — голос монарха выражает власть и суровую решимость. — Что вы хотите за это? Любое вознаграждение, на какое я способен. Если желаете, димидиум [2. димидиум – мера, обозначающая половину.] от владений Флимма.

— Ваше величество, я выполняю поручение Светлого Короля и просьбу Светлой Королевы. Благодарю, мои личные владения обширны.

— Ясно. А личная просьба имеется у вас? Та, что я могу удовлетворить.

— Ваше величество, с вашего расположения смею просить руки вашей дочери. Разумеется, исходя из ее согласия, и только так…

Король прищуривается, медленно отводя голову назад, взгляд его тяжелеет от задумчивости, а собеседник, замерев внутренне, ожидает ответа. Никогда и ничто так его не волновало, как невысказанное еще краткое слово… Слово на всю жизнь…

Далее воспоминание слабеет, расплывается миражами, и они тихо уплывают из виду, как невесомые бригантины канут в туман, словно бы их и не было в его судьбе… Шорохи, шаги, густеющие ароматы… сны…

Часть первая.

Театр по причине государственной необходимости

Глава 1. Невыносимо

Четверо против одной – Иннир боялся именно такого обвинения. В некотором роде, оно было оправдано – совершеннолетнюю принцессу настолько идеально лишили голоса и права вмешательства в дела королевства и еще в кое-какие события… Он пока не был посвящен в подробности. Ясно только, что вовремя и образцово подсуетилась дубравная бригада: Флеру обездвижили без ее ведома, дружной эстафетой вытянули из хранилища, водрузили на виверна. Не зря он загодя обустроил удобное седло со страховкой на загривке у дракона. Как знал. Нарочно захочешь сорваться – и не тут-то было – автоматика железная, от известного изобретателя, сработает только по приземлении.

А потом, Баэль подхватил бы ее в самой печальной версии – они с принцессой такое уже проделывали, даже демонстрировали свое поднебесное проворство. Акробатику. А попросту – адреналиновое хулиганство. Светской фразеологией подобное лучше не называть – ни один придворный такого не переживет, даже на слух в теории. Помнится, когда он впервые увидал Флеру, как бы между прочим соскользнувшую с драконьей брони и ухнувшую вниз, то, говоря объективно, он просто обалдел и бросился на перехват, распахнув крылья, – инстинкты сработали быстрее, чем мозг. Баэль опередил, упал камнем за нею, словил аккуратно, как куколку… Куколка хоть и клялась с невинными глазами, что «все равно подстраховалась при помощи троса», но… Иннир, при всем своем безрассудстве, подобных прыжков в легкую облачность не практиковал, да и Флеру умолял больше так не делать… вразумлял долго и с пристрастием…

… Когда девушку отстегнули и спустили с виверна, она приходила уже в себя – полет и предутренний ветер сделали свое дело. Неясно было, куда ее влекут, но из уважения к знакомым лицам она не стала сопротивляться. Вначале. Когда аргант воспарил, пришло горькое осознание…

Почетная роль утешителя и уговорщика выпала капитану, по старшинству. Не нужно плакать, милым девочкам это вредно, а принцессам такое и не положено… все образуется, море лечит, волна приходит за волной, ночь темна перед рассветом – и все это может подтвердить даже самая бессовестная на враки русалка, ни разу к ним не прибившаяся, к ее же благу…

Словом, жалея прижавшуюся к его тельняшке, изнемогшую от плача принцессу, Йон вспомнил все подходящие случаю грамматические обороты, от которых становится светлее на душе. Молодежь вносила свой вклад, неслышно дирижировала, образно, но скорее симфонически разводя руками.

Услыхав о русалке, принцесса залилась слезами с особым отчаянием. Ее долго отпаивали травами в кубрике, потому что она не способна была членораздельно потребовать немедленного спуска на Сивеллу, поближе к Гвенне и к тому, кого она там оставила. Не по своей воле!

Иннир и Кедда кратко, но информативно переглядывались, не решаясь вставить полсловечка: Иннир – оттого, что Йон был неподражаем в новой риторической роли, а Кедду Флере еще не представили. Все выглядело довольно-таки безнадежно, покуда не объявился Рони и не сообщил, слегка запыхавшись от перехода, что драка завершена, и дым рассеивается, простите за вульгарный буквализм…

— … Его величество невредим, на нем, по счастью, ни царапинки. Морочившая голову сумеречность болотная отлично отыграла роль вашего высочества, и даже мне, разглядевшему это буйное чудо природы в монокль, поначалу стало не по себе – так яростно она защищала командира.

— Что с ним? — убитым голосом спросила Флера, вздрагивая всем телом, не отрываясь от иллюминатора. — Вы скажете или нет???

На буфетном столике перед принцессой в художественном беспорядке высились расписные эпохальные бокалы с холодными растительными компонентами, сверкали кубки с горячим содержимым, скромно простаивали пиалы с чем-то средним по температуре и консистенции. Венчала композицию прозрачная чаша со льдом; бруски – льдистые, фигурные, оплывающие – истекали влагой, скорбели за компанию. Все объекты имели самый невостребованный вид.

Пока Флера горевала, уткнувшись Йону в тельняшку, словно в отцовскую мантию, в кубрике беспощадно извели всех русалок, а все намекающие занавески отправили по этапу во встроенные пеналы, до лучших времен, когда хвостоногих дев можно будет реабилитировать.

— Жив он, жив, мадемуазель Флера…

Принцесса не выдержала, уложила локотки на холодное стекло, лишенное кисеи, зарыдала в него беззвучно, судорожно переводя дыхание. Тут даже Йон был бессилен.

Кедда под впечатлением тихо покинул кубрик. Вослед ему заторопился капитан, пообещав, что сейчас договорится с электроникой, и кораблик совершенно волшебным образом спустится пониже, поближе к планете и станет ее искусственным спутником, а там, глядишь, и плавным метеором цвета новорожденной звезды в ярко-голубом хроматическом выражении. Рони объявил, что программа «Метеор», вообще-то, уже запущена, но если кэп настаивает, то пусть проверит, за чем же дело стало. Предложение пришлось до того кстати, что в кубрике при питейных утехах оставили одного Иннира, если не считать безутешную девочку у иллюминатора и пару механизмов, вопросительно моргавших на рубеже перегрева.

Иннир боялся слез. Их все боялись, даже Рони.

— Флера… — юноша легонько тронул плечо, сокрытое огненными прядями. — Такие, как командир, просто так не сдаются. Они вообще… Поверь мне.

— Он ранен? — глухо прозвучало в ответ.

— Он поправляется, скоро будет в норме. Отец лично следит за этим процессом.

Пронеслась долгая череда звуков, непереносимых с точки зрения человеческого естества.

— Я хочу его видеть…

Самое главное желание произнесено было уже в нагрудный карман с золотистой молнией.

— Пока туда нельзя, командир так просил. Выйдет на связь – сразу спустимся. Прошу, потерпи немного…

Флеру, готовую уже упасть и не подняться, посетило вдруг удивительное спокойствие: властно распахнуло тяжелые завесы, спустилось в растревоженное горем сознание и тихонько и не совсем логично там обосновалось, захватывая новые и новые рубежи. А может, попросту слез больше не осталось? Нет, не то. И вышитая неоном молния, и ее обрамление, и то, что внутри, излучали несбиваемую уверенность в том, что все сказанное в связи командира, – истинная правда.

— Как ты это делаешь?

— Что именно? — Иннир провел-таки рукой по пушистым огненным прядям, и отдалось это так запросто, будто бы он притронулся к очаровательной, но совершенно родной сестренке. Не было постылой, изводящей ревности, которую и высказать-то некому, кроме зеркального «я». Комок льда в сердце растаял, боль не так обжигала, как раньше. Он неотступно, раскаленно любил ее, но теперь – как-то иначе. Одно не изменилось – желание стереть в порошок всех противящихся ее счастью… даже если оно с его персоной не связано…

— Ты умеешь уговаривать… — она подняла голову, не побоявшись явить заплаканную свою суть, встретила спокойный, чуть прищуренный темно-синий взгляд.

— Наверное, это наследственное…

— Ты спустишься со мной?

— Будь уверена. Одну не отпущу. Передам из рук в руки.

Флера бледно улыбнулась, бессильно фыркнула: вспомнила, как ее, лишив контакта с курткой командира, бережно передавали именно таким порядком. Сначала в долгом претемном пассаже, где за столетия наслоились тени, и куда так боязно спускаться в одиночку… затем вверх по лестнице, все дальше и дальше от злополучного и одновременно желанного места. Только вместо рук были прохладные, шершавые, гибкие ветви. Невзирая на максимально деликатные прикосновения, она думала воспротестовать, возмутиться – не вышло… Сознание быстро смеркалось, листва шелестела слишком уж вкрадчиво, усыпляюще… Так или иначе, устойчивый риторический вопрос «Господа, с ума вы сошли?», взятый по аналогии с недавно услышанного в ее личный адрес сообщения, не прозвучал. И автор вопроса далек был от нее и недоступен, как сто прошедших сновидений…

Глава 2. Природа лечит

— Каково, однако, спалось? Заводи нездешние, мил человек, – заводи привиделись?

— Премного благодарен, отменно, вашими трудами! Насчет заводей вот не уверен... Отче, располагайтесь, прошу!

— Истис и все лихие чудотворцы…

Чопорное «благодарствуйте» по факту предоставленного для восседания не иначе как царского седалища сменяется охами и комментариями, от которых восхищенно цепенеют слуховые рецепторы. Сивелльская фразеология – явление, пером непередаваемое, ибо у слушателя попросту темнеет в ушах. А причина устных излияний банальна – исключительная ботаника в ближнем и дальнем обозрении. При соседстве вековечной, мирно дремлющей растительности выражаться можно лишь начистоту, изысканно, языком дубравного эксперта. А как бы ты, мил человек, сформулировал восхищение? Вон тот, к примеру, меланхолично покачивающий лапами голубоватый эфедра – собрат, а то и одногодка самому Великому Эдре.

— Эдра? — мил-человек готовится к всплеску просвещения.

— Кедр то бишь, старейшина. — Тефиус в приступе просветителя потрясает бородушкой, указывает туда, где присносущий кедр, само собой, виден круглые сутки: — В седой тайге сей пастырь обретается, на закатной грани Лейланда. К корневым историческим событиям, опять же, имеет отношение, как родоначальник… Видишь ли, когда Дисмар явил могущество свое среди итернов…

Противоречить старшему из тефеев было нечем. Все верно. Королевский зимний сад невозможно обозревать без зашкаливающего славословия, даже если нет соответствующего ботанического образования. Местечко, пропитанное всеми оттенками зеленого, древесными снами, непотревоженными грезами, влажностью и дымками, имеет название Рон-Ретум – Джейс услышал его от короля. Сомневаться не приходится – имя оное тоже имеет вполне корневую отсылку к хронологии, причем с буквальной точностью: корни сии явно ведут в прошлое, и не в единственное. Следуя по ним (как это проделывает Тефиус), много чего путного выведать можно.

Джейс медленно, настойчиво вдохнул пары вперемешку с цветочно-смолистыми ароматами. Голова приятно «поплыла».

— Пройдет, — добродушно заметил Тефиус и продолжил системно изумляться, выворачивая седовласую голову самым невозможным образом, по типу подзорной трубы, добросовестно вращающейся на худеньком штативе.

Изучив ближние изумрудные горизонты скрупулезно, «по циркулю», Джейс задрал голову. Вышняя ограда сада свободно пропускает свет, отчего создается впечатление, что ее не существует. Но микроклимат говорит в ее пользу. Здесь просто иная вселенная, флоральная. Над высоченными стволами блуждают туманы, отпрыски молочного пара висят на верхушках, да и за ветки цепляются так художественно… Палитру в руки – и писать… Идиллия полная, господа…

Где еще слегка пострадавшему при исполнении, чистокровному золотоносному свату продолжить начатые хлопоты, встретиться с главой неистребимой дубравушки? Знамо дело, в природных условиях, где переплелись сущности и начала, куда тефей имеет полный доступ согласно сути рождения.

Его величество внятно распорядился, чтобы Эгеона Форньота отвели в Рон-Ретум с целью укрепления самочувствия и там оставили для дыхательных процедур и эстетики. И не дай бог чья-нить неэстетично-любопытная харя засветится между экспонатами… пусть потом пеняет на себя в зеркало, если какой-нить детали в нем не досчитается… Король грозился лично проследить за ингаляциями раненого, а таковые угрозы приравнивались к государственной бумаге за именной подписью на золоченом бланке… значит, ни один обозначенный хариус в сад не дернется, поскольку созерцать себя в застывшую ртуть никому покамест не недоело.

Местечко было весьма вместительным. Пространным. По ощущениям – безграничным. Джейс не чуял наблюдения и имел все поводы надеяться, что королевское внушение не прошло даром. Он сидел против Тефиуса, делал ингаляции, испытывал эстетическое наслаждение и ждал, пока отче будет способен говорить о делах суетных.

За два дня реабилитации разговоров накопилось достаточно. Пока он отлеживался, призывные взгляды в сторону подоконных горшков ничего не дали. Ни Тефиус не являлся из оных горшков, ни его сородичи. А может, он попросту не замечал их среди плавающего бреда…

Очнувшись не далее как вчера вечером, он помнил лишь одно девичье имя, не сходившее с языка. Себя и свою принадлежность к определенному месту и роду занятий во Вселенной он уяснил чуть позже, поступательно, под сердечную шестинотную увертюру, от коей тянуло взмыть и утечь в распахнутое окно, за границы атмосферы Сивеллу, не дожидаясь прибытия Рони... Сил не было ждать…

Все эти два дня король громогласно руководил снабжением запертой в фамильном склепе наследницы. Продукты с лучшего подворья, гардероб, пяльцы для вышивания династических розочек, алой, белой и для разнообразия ультрамариновой. Дрова для сугреву – затворница сама камин истопит, ибо не то еще умеет затейница… Его величество орал так, что даже Джейс слышал. Особенно сквозь бред. Доставалось, впрочем, не только верным дворовым и вельможам с вельможницами как сословию, складному на сглаживание жуткого монаршего заскока. Неслабо перепадало и самой наследнице, заключенной во временную немилость и державное складское помещение. Что характерно, повадилась гулять. Уезжает одна, а возвращается с товарищем… Разыскивай ее потом, впутывай посторонних, дели дворцовое пространство со всяким непотребным добром. Подробности по идентификации добра не уточнялись, но каждый, кто сие слышал, рационально переводил стрелки на товарища.

Джейс слегка поморщился от вспыхнувшей боли в плече. Ничего, остаточные явления.

— Ну-ка, глянь на меня, мил человек, — встрепенулся бригадир.

Джейс послушно уставился в добрые желтеющие фонарики, до странности разгоревшиеся, и впервые разглядел в них удивительные разводы, ярко-желтые завихрения. Этакая размешанная спиралью охра. Еще он представил, как совсем скоро будет вглядываться в иные глаза… Горячая волна ударила по конечностям, сердечные мышцы свело, голову закружило, как в истребителе без башни, но без прежнего дискомфорта.

Боль словно бы вытекла из него – вся, без остатка. Он напряженно прислушался – да нет, те же самые ощущения. Ни страданий, ни их предвестников. Отлегло.

— Отче, ваше мастерство…

От избытка благодарности он запнулся, сотворил поклон и весьма уважительное выражение, принял целебный эликсир в резном серебре – «для закрепления терапевтического эффекта и самосовершенствования». Жидкость отдалась во внутренности неведомым ранее послевкусием покоя и стойкости, в обычной жизни доступным немногим, и то в небесных сферах. Долгий блаженный выдох…

Тефиус степенно, с невыразимым удовлетворением потер руки:

— Случилось… Состоялось, то бишь!

Джейс глянул вопросительно.

— Причастие, оно самое, — непонятно пояснил старик. — Земля-то кровь чужедальнюю не отторгла. Приняла, уста отверзши, как приношение чистое, страстями порочными не запятнанное. Вот те и ответ, твое благородие…

Джейс, то ли под воздействием тумана, смотрел на него ясными глазами, как известный зоологический экземпляр на новые ворота.

— В свитке писано, — решился уточнить лесничий, повысив градус информационной напряженности, рисуя в воздухе подобие длинной скалки для теста, — от крови нездешнего, отдавшего ее своей волею ради другой, аки заместитель… Словом, не гость ты уже в сих пределах, мил человек…

— Вы намекаете, что гостевой приоритет больше не работает? — с нелепой пунктуальностью уточнил Джейс, и Тефиус завел яростные свои фонарики чуть не за пределы глазных яблок, приобретши вид совершенно мистический.

— Рановато тебя в садик приволокли, дали бы маковке ишшо денек отлежаться …

Еще ночь и день без принцессы? Джейс враз принял образ человека, переставшего валять дурака:

— Не нужно, отче. Я верно понимаю, что твердь земная, что меня носит, — он указал глазами на травянистое подножие, — воспринимает меня теперь несколько иначе?

— Дошло наконец до чересчур ученого, — обрадованно проворчал Тефиус. — Несколько! Именно иначе! Толкуй яснее – как своего! Хошь – считай, что тебе обозначили двойное гражданство, если так тебе сподручнее воспринимать курьезы бытия и общинные аспекты... Теперь – по проведенной диспозиции…

Джейсу не пришлось долго и очарованно хлопать глазами, воспринимая событийные аспекты, помноженные на курьезы, – он прилежно приготовился внимать, но Тефиус, прехитро усмехнувшись, скользнул вдруг с плетеного трона. С издевательской потрескивающей грацией, отчего-то на цыпочках подобрался к фонтанчику, беспечно моросившему хрусталем, сплел самое каверзное выражение, указал в водяное жерло сучковатым большим пальцем (а проще сказать – ветвистым отростком). Джейс все понял – распространяться пока можно на общефилософские и метеорологические темы.