Интелла

— Где-то, я извиняюсь, осталась моя одежда, — заикнулся он, чувствуя себя как классический агент под прикрытием. И осекся, вспомнив, во что она, несчастная одежа его, превратилась после страстей с игрищами на мечах. Бесславная воинская потеха, истоптанный амфитеатр… Вопрос о напарнице вертелся как самый наболевший, но он приберег его на потом, хотя очень томился. Очень. Его раскаленно тянуло оглядеться со всей откровенностью в поисках аналогичной «рабочей» прото-капсулы. Надежда на то, что зеленоглазое чудо – рядом, вообще-то не выдерживала ни ума, ни фантазии. Наверняка есть в этом клиническом раю разделение на пресловутые «М» и «Ж». Хотя, судя по женственному ассистенту, можно в этом и усомниться… Возможно, это место великого уравнения.

— О, не изволь беспокоиться, — охотно отозвалась она и воззрилась на одного из ближних головастиков, который добрейшим духом воздуха следовал по своим делам. Малыш встрепенулся, развернулся, завис совсем неподалеку от Арта, чуть накренившись по инерции с тихим, но отчетливо слышным гулом, уплывавшим под потолок. Больного решили сегодня добить спецэффектами, по-видимому. Кого-то он ему напоминал, этот малыш: не то рекомбинантного шмелика-переростка, не то нафаршированную пилюлю, которую кажут детишкам для профилактики авитаминоза. Не то воздухоплавающего ихтиандра, глазевшего с исключительным расположением, что, в сравнении с недавним собеседником, бездушным болваном и несговорчивой скотиной, мягко говоря, изумляло.

Острый с обеих сторон, утонченно плоский берилловый луч вырвался из плотного вибрирующего тельца, достиг столика, праздно болтавшегося над полом в двух шагах от капсулы. Нейро-принтер, догадался Арт, когда под лучевой кистью стала проявляться, дюйм за дюймом, прочная непрозрачная ткань светло-бежевого оттенка, повторявшая цвет кожи. Его кожи, тон в тон, чтобы быть точным. Полотно укладывалось ровными рядами, пока не превратилось в нательную футболку с очень важной, насущной единицей гардероба, обычно идущей в паре.

Этой парной исподней единице Арт обрадовался настолько, что заявил, не сомневаясь в ответе:

— Я ведь могу встать?!

— Ну разумеется, куда же тебя девать, — трогательно развела руками темная дева, восхищаясь его нетерпению выбраться из вполне благонадежного укрытия, в котором тепло, светло, и никто не заставляет ввязываться в неприятности.

Комплект оказался не просто удобным, подогнанным в размер. Обычно курсанты довольствовались одежкой с цифровыми характеристиками, которая сама себя подгоняла под их усредненные, но все же разнящиеся параметры. Здесь же чувствовались иные формулы – персональный подход, трогательный до подозрения. Неужели он, неприметно для себя, выдержал этот дурацкий тест Профи?

Казалось, темнеющий за ширмой ассистент может просветить его и в этом вопросе. Казалось даже, она дожидается этого вопроса с самого битого начала. Но он уже решил, собрав себя в мстительный кулак, что доставит им всем такое удовольствие, лишь когда посчитает нужным.

Да, все же по поводу фуфайки и того, что к ней причитается. На обоих – до оскомы заезженная, идеологически нелепая эмблема: литера А (от «Астралии», названия престижнейшей имперской институции), претенциозно расставившая мушкетерские сапожищи в немом и весьма опрометчивом предупреждении: пройти мимо можно только через ее… (ага, вот именно), а перед буквицей – чайка с предостерегающими крылами на фоне девятиконечной звезды. Вид у пернатой такой, будто что-то или кто-то наклевывается. Малый, но приметный грифельно-серый шеврон нанесен ювелирно, не грозит отпасть или переродиться в иную закорючку после испытания в стиральном агрегате. Одним словом, сдал, прошел, выдержал! Для чего его так обхаживают, в противном случае? Вряд ли во имя жертвоприношения «тузам» Сириуса.

Пока он, сосредоточенно поглядывая на спутницу поверх ширмы, на рекордной скорости облачал себя в тончайшую сертифицированную броню, шмель, словно на спор, искусно и живо производил следующую порцию гардероба. Ею оказалась ослепительно белая рубаха. Основательной она вышла, с латунными пуговицами, плотная и легкая… и то, что обновка не собиралась сминаться на фоне явно несинтетической составляющей, внушало уважение и стойкую тягу ее прифасонить. А там, глядишь, и дернуть в ней в сторону клуба «Джи», приводя в томление зрительниц, исключительно в провокационных целях.

— Ты очень привлекательный, для человека, — донеслось с той стороны ширмы. Вообще все это время Темнеющая Дева не мешала ему чувствовать себя человеком, даже предусмотрительно встала в полупрофиль, скульптурный, стереоскопический, загадочно переливавшийся всей внутренностью, где сверху-вниз и в обратном порядке прокатывались волны света.

— Спасибо, очень неожиданно, — приврал он, собственно, тоже от жуткой неожиданности.

Когда на нем оказались произведенные таким же манером брюки, он совсем дистанцировался от смущения, позволил себе заговорить, чувствуя, что вот теперь – пора:

— Итак, вы – Интелла… Благодарю за содействие.

Ему показалось уместным направить отношения в сугубо деловые берега.

— Да спрашивай, я не против, — засмеялась она. — И к чему такой высокий слог? Неужели все дело в форменных брюках?

На этот раз рассмеялись оба.

— Значит, ты – Интелла, — уточнил Арт и тут же заметил, как ей это понравилось.

— Или Телла, для своих. Мой создатель именовал меня Аэлитой, и именно такой вокатив указан в моем резюме. Но это слишком пышное имя, я считаю.

Аэлита? Само собой, тонкое, изящное создание…

— Но ведь ты и сама... — начал он и поправился, — не пышная, разумеется, в смысле форм... В другом смысле…

— Ты знаешь, что я такое?

Интерес в ее голосе явлен был неприкрытый, невообразимый, и Арт воспринял его как позволение высказаться честно и напоследок:

— Мне очень и небезосновательно думается, что ты – весьма симпатичное, впечатляющее творение технологий, связанных с темной матерей. И темной энергией, само собой, основой мира.

***

Зря… Зря глаголют, что машины или им подобные не могут выражать искреннее, непритворное восхищение.

Она изумилась, тонко повела бровью. Прерывистая восхитительно-фиолетовая тень прошла вниз и вверх, начиная от области воображаемого сердца, разбежалась по рукам, до самых кончиков пальцев.

— Ну-ка, поведай мне о моих тайнах…

Арт любезно добавил масла в фиолетовый всплеск:

— Твой гениальный создатель – Леонар Тенар, он же Антелла, имя которого ты взяла себе в производные. Видимо, ты неслабо его уважаешь. Не было надежды, что доведется с тобой общаться или хотя бы увидеть. Но страшно хотелось, — он открыто глянул на нее поверх ширмы.

— Подготовка у тебя отменная, нужно признать. В Академии не схимичили. — Она повернулась в полный фас и мгновенно очутилась у разделявшей их поверхности. Лишь теоретически допустимая, обалденно мгновенная скорость…

Вот тут она права, наверное. Потомственная выделка, горы осевших в голове томов, полковники в череде пращуров… само собой, запрещенная литература на полке. На двух. Не станем вдохновенно кичиться, поскромничаем до поры.

— Кто автор твоего дизайна? — не сробев, спросил Арт, косясь на китель, которому берилловый луч неутомимо добавлял непоследовательно синие, с бриллиантовой искрой штрихи. Потрясающее техническое воображение – ваять синим с подачи зеленого, если без иронии.

— Внешнего образа, ты имеешь в виду? Это моя авторская модель самоидентификации, — сказала она. — Нравится? Разумеется, я могу быть любой…

Он застыл, пальцы бездарно застряли в отверстии для пуговицы. Само собой, ему нравилось, дико. Моментально меняющиеся образы: от древней как мир, но основательной как икона стиля Софи Лорен до почти такой же архаичной старообрядицы в ступе, с истерзанным помелом, бородавками и упреками в сторону хронического радикулита. Кратковременная остановка на утонченном облике с продолговатым нежно-голубым ликом и пепельными глазами. Аэлита, от основателя, от истоков. «Где ты, где ты, Сын неба?» ...

— Мило, — усмехнулся он. — Я имею в виду Костяную Ногу в чулке Мерлин Монро. Попадание не то чтобы в яблочко. В червячка.

Он отвернулся, потянулся к кителю. Аппарат, технологично распевая в высоте арию творения, самозабвенно, в стахановском режиме ваял ремень, полновесную кожаную портупею.

— С тобой интересно. Я знала, что тебе понравится, mon ami…

Арт повернулся бы со всей порывистостью разъяренного зверя, не важно какого. Он мог, еще как мог… Но застыл к ней спиной с восставшими на дыбы мышцами, стиснув зубы. Видел, как побелели костяшки пальцев, схватившие за шкирку неприкаянный китель. Хотя как он мог видеть… глаза ничего не различали от душившей страсти…

— Прости, пожалуйста, — искренне и просто раздалось позади.

Он изменил ориентацию в пространстве только после того, как проделал ряд важных на его взгляд действий. Мама ведь учила: если просят прощения, нужно кротко сделать вид, что… ну не важно. С мышечным превосходством провентилировал легкие и диафрагму, чтобы надолго хватило заправки, неспешно водрузил на себя китель, критично осмотрел все, что мог осмотреть без участия зеркала, проинспектировал петли для пуговиц. Особенно придрался к самим пуговицам, попугайски золотого колеру, пробуя примерно отодрать несколько, чтобы было за что предъявлять претензии потребителя. Пуговицы словно припаяны, даже с мясом, подлюки, не отдираются. Пробормотав хлестко и исключительно по-русски что-то не особо лестное по поводу подкладки в левом кармане, наощупь не совпавшей с аналогом справа, изволил преспокойно повернуться навстречу новым ощущениям.

***

Перед ним стояла его французская мадемуазель. Точно того же образа, как в той мглистой приемной для героически настроенных идиотов. Парень, держи себя в руках… экзамен по самообладанию, похоже, стихийно продолжается, а лже-француженка переливается как замкнувшая фотонная лампада у парадного подъезда в двенадцатую ночь. Волшебно… а дальше непечатно.

Он не выдержал, так и рубанул, принципиально опираясь на врожденное литературное чутье и наглухо присосавшуюся к нему пуговицу. Мол, небывалая лепота, золотое иссечение, вылитая Монализа в натуре, особенно с точки зрения мистических, не поддающихся анализу катаклизмов внутри талии, от коих можно и выпасть, да окна ноги сделали. А улыбка – полнометражный остросюжетный Леонардо да Винчи. Оба обалдели бы от улетной копии: и сам Леонардо, и его привесок.

Его поняли досконально. Изысканную присказку с ласково утрамбованными эпитетами уразумели тоже.

— Ты не палач, — молвила она в ответ на пронесшийся содержательный смерч, добавила мирно, когда он вскинул на нее колючие, посиневшие Ледовитым океаном глаза, — а я – не враг.

Казалось, кровь забьет из пор. Пар повалит из ушей. Руки совершат харакири по отношению к карману. Ко всем карманам на борту. Вот и поплавки явно заторопились в его сторону, дабы оказать психологическую дефибрилляцию. Не тут-то было…

— Я – не враг, — настойчиво повторила она, быстро взглянув на приблизившегося малыша, отправив его в обратный полет, на юг или даже на восток. — Поговорим?

— О чем прикажете?

— О чем спросите.

— Где. Моя. Напарница.

— Ты имеешь в виду, соперница?

— Имею коллегу по цеху и по несчастью, которая меня пощадила, после того как вырубила. Не проходила такая, нет? Одушевленная, пораненная только, знаете ли, грязноватых полутонов, в крови. Группу крови вот, блин, не приметил.

Она терпеливо отодвинулась от ширмы, неуловимо обратившись вновь в безобидную индейскую деву, обыкновенную, тускло озаренную по периметру заклинательницу дождя.

Глава 3. Продолжаем разговор

На нерегулярно скругленной самобранке из серебристого нейрополимера курилась чашка орехового чая, по-домашнему белая, глянцевая в оранжевый купеческий горох. Чистая керамика, не жаль такой и шарахнуть об пол со всей неловкостью гостя. Слоном в чайной лавке слыть пока не довелось, но когда-то ведь надо начинать…

Стряпни не было, зажали в кулацком хозяйстве. Только он проворчал сие почти про себя, крендели – прямо из печи, сдобренные маком – подали из виртуальной глубины на какой-то хохломе. Чистое глумление над пустым желудком. В комплекте шла такая же вызывающе гороховая вазочка абрикосового содержания. Знает кошка, чье масло съела. Подкатывают, ищут слабину, путь к сердцу мужчины. Отменно приготовленное питие, следует признать, с тонким миндальным послевкусием. Научились делать на высоте, смотри-кось. И сервировать. И варенья не пожалели. К чему бы это, честное курсантское? Желание «по ночам ломать башни и мстить случайному врагу» пока не отлегло, несмотря на дразнящую выпечку и новенькое, с иголочки, обмундирование, принципиально локтями водруженное на поле трапезы.

Он отщипнул кусочек благоухающего поджаристого теста, спросил с наслаждением:

— Опять симуляция, ага?

Со всех сторон рассмотрел крошку с разной степенью прищура: тонкая, однако, работа! Дал понять всеми предвзятыми искривлениями лика, что подозревает именно в ней подвох в виде токсина, впаянного в маковые зернышки. Потом изволил попробовать на зуб, состроив страдальческое выражение, соответствовавшее первой стадии отравления. Потом ему надоело все это мракобесие возмездия, и он просто пил непрерывно подливаемый чай и грыз бублики. Молча, по рекомендации, вмурованной в сознание со времен ясельной группы, когда деревья были большими, а все вокруг говорили правду.

В довесок к бойкоту добавились румяные фаршированные некими кабачками блины со сметаной и прочие прелести дворянского быта. Молодой человек в форме не возражал, совершенно. Ни в коем разе не стремился «обожрать небесную аристократию». Просто тихо и вдумчиво завтракал «в одного». Или полдничал, как угодно. Аристократов не поймешь.

В овальных окнах браво метался ясный день, бесился от внеземной свободы и высоченного простора, рассыпались искры торжествующего в зените солнца на фоне проступающей космической черноты. Тени каров, флипперов, долготелых, весьма респектабельных рокетов класса NS (Near Space/ «ближний космос») гибко и равномерно прочерчивали небольшую комнатку. Миниатюрный технический кабинетик, убранный до блеска, как служебная обитель патологически безвредного хирурга. Что-то типа подозрительно стерильной диспетчерской – по крайней мере, назначение болтавшегося в воздухе гелевого пульта ему не известно. На пыточную, опять же, не тянет. Признаков полиграфа не отмечается.

А вот это уже по его части. Жидкие высокоактивные звездные карты по стенам, параметры космических скоростей, цитаты Эйнштейна (забавно!), периодическая таблица Дмитрия Ивановича, постулаты человека, эффектно просветленного яблоком, внушительный, на пол-каморки, атомный телескоп – все визуально знакомо, кроме лениво подрагивающего пульта. Вероятно, новейший дизайн, что неудивительно в контексте странно-драматического спектакля.

— Как долго я ...

— Пробыл в ящике? — явно забавляясь, спросила она.

— В нем, родимом.

— В том модуле, который справился с твоими ожогами, нарастил кожные покровы, устранил гематомы и небольшие трещины, решил проблему с обедневшим волосяным покровом на голове и не только… ты пробыл пять часов три минуты.

— С каких щей, прошу простить, такие сумасшедшие растраты? И сколько с меня за бублики?

***

… Когда основной приступ психа миновал, еще внизу, он позволил себя уговорить на «небольшое собеседование», как она это назвала.

После того, как один белоснежный малыш спикировал и в несколько минут обернулся зачетной циановой вагонеткой, они вдвоем отправились куда-то сначала резко вбок, с явным левым креном, потом правее, а затем откровенно ввысь, с приличными, сводившими челюсти перегрузками долго и упорно возносясь чуть не на седьмые по счету небеса. Если в точном переложении, самую малость не дотянули до обратной стороны Луны.

Даже находясь в элеваторе со всеми признаками космического шаттла, с которым NS и рядом не стоял, он еще пробовал хамить, ляпнул вызывающе, куда же, так и растак, можно присесть в этой душной операционке. Кресло шелковисто отозвалось как раз на уровне места, неистово жаждавшего мягко упокоиться, вместе с потоком чистейшего ежевичного воздуха, скользнувшего в обоняние. И чудной присказкой, как нельзя по случаю, с глазами темными, рожденными бездной, заведенными в ледяную синеву:

— Там Начальник в ярком доспехе,

В грозном шлеме звездных лучей.

И к старинной бранной потехе

Огнекрылых зов трубачей.

Ах, так?!

— «Ну а здесь, на земле – не хуже! Та же смерть – ясна и проста», — огрызнулся он. — Вы мне еще жирафа нарисуйте! Изысканного!

Отвернулся рывком. Летучий Малыш непреднамеренно выводил отражение, от которого одновременно и дух захватило, и неловкость засвербила. Высокий, представительный, насупленный индивид в шикарнейшей, искрящейся бирюзой тройке звездного командира. Пожалуй, доброжелательное выражение карточке лица подойдет так же, как посеребренные отлеты и лацканы. И не мешает присовокупить флегматизма, пусть наигранного, спесивого, как личным примером учат уроженки Академии, истощавшие до зарезу, в отличие от него, вполне пропорционального и в общем-то для человека привлекательного.

Все это время его вежливо терпели, как он понял. Осознавая это, он все равно приберег центральные вопросы на эффектную, возможно мстительную кульминацию. Как пойдет хореография. Он ведь тоже терпит это «Лебединое озеро» …

Кстати, фигурой из трех пальцев (вместо неформального, мирового сленга из трех букв) он согласился бы на возвышенное собеседование, если бы ему прямо не намекнули, что девочка с французским подтекстом – жива и отлично восстанавливается, по его примеру. Возможно, не артачится, как некоторые при обезоруженной (на всякий пожарный) портупее и ослепительной рубахе с самородными пуговицами, которым хотят открутить кумпол.

… — Где моя напарница? — недвусмысленно и грубовато спросил он в ответ на предложение подняться кое-куда и побеседовать. — Давайте только без дурацких, если начистоту, имитаций. Не похоже, если что. Не верю! Если понимаете, о чем я…

Вопрос этот интересовал его даже больше, чем то, что сталось с Рейном, другом детства.

— Не имею полномочий, по долгу службы и по системе Станиславского, — ответила Темнеющая Дева, виновато вглядываясь в него индейскими глазами, но явно ожидая продолжения праведного допроса.

— А по дружбе? Вне системы? — прямо спросил он. — Если, как говоришь, ты не враг?

Она опять воззрилась на пузатеньких своих карапузов, и они опять прилежно сбились с курса, как абитуриенты в ветреный сплав по геосфере. Все это слишком лихо напоминало информационную дезориентацию. Она действительно что-то утаивает в его интересах?

Очень мягко индейская скво дала понять, что коллега его отдыхает после перегрузок в живописных местах (уж не на Сириусе ли?), и больше говорить о ней она не может, даже в условиях наказуемой блокады эфира.

***

— Это твоя обитель? — он огляделся.

— Моя, — кивнула Дева спокойно, но обрадованно. — Не стесняйся, прошу.

Арт поднялся, поблагодарив, что не дали помереть с голоду после того, как чуть не укокошили.

Вид на окрестности был прекрасен, как и соседствующее творение, на которое не получалось сердиться вдолгую. Лаборатория, парившая над кромкой самых белых облаков на высотах спутника, сама собой настраивала на примиряющий философический быт. Земля, округло вылепленная из иссиня-снежной массы и дымных скопищ, плыла далеко в подножии, пространственно отодвигая от него необъяснимые странности жизни. Смуглянка что-то шепнула неясной, зыбкой панели цвета испуганного фантома, и то, что Арт мог видеть в окно, проявилось под ботинками. Очертания пола пропали. Само покрытие, естественно, осталось, но приобрело полнейшую прозрачность. Выехавший из ниоткуда поручень, прочная широкая бретель, вовремя скрыла настойчивые позывы потерять равновесие и растянуться в астрономическом реверансе.

— Выключить панораму? — улыбнулась Интелла.

— Оставь пока, — еле вымолвил Арт, налаживая дыхание от сверхъестественного блаженства.

— Что скажу: на башне слоновой кости глупцы не докучают…

Арт потрясенно повернулся к ней, поклоннице, как оказалось, еще и французского реализма. Опять pourqua pas. Не мог не поддержать:

— Да и звезды светят – закачаешься.

Она кивнула.

— Объяснишь, что это был за Камелот с симуляцией? — полюбопытствовал он по-свойски, вглядываясь под ноги. Затем аккуратно, слегка покачиваясь от откровенной высоты, перебрался назад к столешнице, после чего пол потускнел и обрел прежний непроницаемый вид.

— Но, Артур… симуляция в чистом виде на выходе из академической программы – это сказка. Симулятивные приемы – вполне допустимы…

— Как я, дурак, не догадался? — съязвил он. Вырвалось как-то. — В чем проявились эти кумулятивные приемы? Конкретно для меня?

— Не горячись. Тест – априори непредсказуемое явление. Симуляция в том, что вам пообещали Сириус за избиение. И в том, что нужно добить лежачего. Лежачую. И, само собой, в явлении угрожающих расправой голограмм.

***

Молчал он щедро. Что поделать, молчалось…

— Поверь мне, — она мягко присела напротив, подалась вперед, стараясь заглянуть в самую глубь потрясенных мальчишеских зрачков, — такую симуляцию далеко не все выдерживают…

Он верил, охотно. Верилось. Но поддерживал политику затишья перед бурей из доброго принципа, что начатое дело нужно довести до логического совершенства. Или до исступления собеседника. Смотря по ситуации, в зависимости от пола, привычек, невротических предпосылок.

— Звездный командир, в нашем общем понимании, не может себе позволить сотворить то, что вам предложили.

Да ну? А на кой ляд тогда…? Ах да, симуляция… Он вздохнул:

— Откуда тебе знать, прости?

Она не обиделась, ответила:

— Я подчиняюсь Создателю.

Ясно. И печально. Всем известна благородная суть ее создателя, искренне жаль только безвременно канувшего в бессмертие пять лет назад… возможно даже, с субъективной помощью отпрыска рода sancta simplicitas [4. святая простота (лат. яз).], никак не homo sapiens. Ходила такая версия… слишком рьяно и упорно ее пытались найти и обезвредить. Антелла покинул этот мир, в том числе мир науки, и все его безумные порывы развеяны над планетарной суетой, растворены в воздухе, и не найти им, непознанным, ни покоя, ни воплощения. Отыскивать их – все равно что ловить ветер…

— И что, с того времени никто не пытался тебя присвоить, внести коррективы, скользкие перепрошивки… сменить программу, обнулить тебя с целью мирового заговора? — спросил он сторожко, чтобы не нагнетать.

Она не усидела, подошла к оконцу, глянула вниз и вверх. Совсем как возмущенная духом персона. Словно ей больно было говорить. Или бессовестно неловко за окружающих, что очень возможно в их смутное время. У времени по жизни такие эффекты, когда оно имеет неосторожность пересекаться с повадками sancta simplicitas…

— Пытаться можно. Только… кто возьмется перепрошить Темную Материю?

Этот вопрос она задала ему прямо в лицо. В глазах ее сгущался космос, без дна и границ, без пятна и порока, неизменная основополагающая суть с неисполнимыми и такими доступными для человечества десятью заповедями. Он, похоже, и забыл, что нужно дышать. Сам ведь сказал: Темная Материя… Матерь – так, пожалуй…

— Я подчиняюсь Создателю, — повторила она. И ясно взглянула за границы иссякнувшего вдруг над их головами полотна.

Челнок плыл на фоне неспешно обретавшего резкость диска Луны, с полным жизненной меланхолии антропоморфным ликом, смотревшимся на сей момент не в пример загадочнее, чем та же Джоконда, безмерно уважаемая в народе, но все же земная. А что если в непознанном взгляде Джоконды – то самое, им уловленное неземное равновесие? Занесло тебя, парень… Отчего же, да Винчи намного, да и надолго обошел современников и тем паче потомков. Как и Эйнштейн, Ньютон, Тесла, Менделеев, Гершель… Как и Антелла…

Неподалеку от застывшей, невесомо медитировавшей Луны горячо, вдохновенно храбрилась яркая точка. Венера, сейчас ее серебряная стража. Редкая Афродита с температурой преисподней. Солнце медленно, но неотвратимо повертывается, отходит за светлый ореол, нежное бело-сизоватое прикрытие, небесные краски меняются чуть не ежесекундно: долу – царственный пурпур на багровеющем покрове, а выше – пробирающая, особой густоты классика расшитого бисером мрака. Вот что значит в свежем прочтении – отправиться в ночное…