Чужое небо. Книга 2. Стальной кулак

Глава 1. Цена удара

Ночь после боя всегда пахнет одинаково.

Неважно, на какой планете ты воюешь, под каким небом, за какую империю или республику. Если днем земля рвалась от снарядов, если горела броня, если люди кричали в дыму и умирали, вцепившись в оружие, — ночью воздух будет густым, тяжелым, пропитанным гарью, кровью, мокрой глиной и тем особым металлическим привкусом, который остается на языке после слишком близкой смерти.

Алексей Волков сидел у костра, вытянув вперед руки, и смотрел не на огонь, а сквозь него.

Пламя было слабым, экономным. Дрова сырые, собранные наспех в перелеске за разбитой позицией. Огонь не столько грел, сколько обозначал: здесь еще есть живые. Вокруг костра, на ящиках из-под патронов, на скатанных шинелях, прямо на земле, сидели бойцы его роты — те, кто уцелел. Тридцать восемь человек. Еще утром их было шестьдесят пять.

Теперь между цифрами лежал день, который стоил слишком дорого даже по меркам войны.

Кто-то молча курил, пряча огонек в ладонях. Кто-то чистил винтовку с тупым, почти механическим упорством, будто если выскоблить из затвора весь нагар, то можно будет выскоблить и память о том, как рядом разорвало товарища. Один из пулеметчиков, молодой, с обожженной щекой, сидел, уронив голову на грудь, и спал, не выпуская из рук ленту к «максиму». Санитарка Маруся, маленькая, черноволосая, с лицом, перепачканным копотью, перевязывала кому-то руку при свете костра, и бинт в ее пальцах казался серым, хотя Алексей знал — это кровь уже успела потемнеть.

Он не вмешивался. Не говорил лишнего. После таких боев слова редко помогают.

— Пульс повышен, — тихо сказал ИБИ у него в голове. — Уровень кортизола стабильно высокий. Вы истощены.

— Знаю, — мысленно ответил Алексей.

— Вам нужен сон.

— Потом.

— Вы говорили это шесть часов назад.

Алексей едва заметно усмехнулся. Даже на Земле, в сорок первом году, среди грязи, дыма и людей с винтовками позапрошлого века, ИБИ оставался собой — точным, настойчивым, лишенным иллюзий.

Он поднял взгляд.

За костром, в темноте, угадывались силуэты разбитых орудий, перевернутой повозки, двух сгоревших танков — немецкого и советского. Они стояли почти рядом, как два зверя, сцепившиеся насмерть и так и оставшиеся лежать там, где их застала смерть. У немецкой машины башню сорвало взрывом и отбросило в сторону метров на десять. У советской броня почернела, люк механика-водителя был открыт, но внутрь никто уже не заглядывал. Все, кто мог, давно поняли: там никого не осталось.

Днем они удержали рубеж. Не просто удержали — сломали удар, который должен был смять фланг, прорвать оборону и открыть немцам дорогу к переправе. Двадцать восемь танков, пехота, минометы, поддержка авиации. По всем расчетам, их должны были раздавить за час.

Но они выстояли.

Потому что Алексей еще ночью заставил людей копать не там, где велел старый устав, а глубже и с изломом. Потому что пулеметы он поставил не по линейке, а в перекрестные карманы огня. Потому что противотанковые связки гранат раздал не самым храбрым, а самым хладнокровным. Потому что ложную батарею они соорудили из бревен, брезента и двух разбитых колес, и немецкая артиллерия полдня молотила по пустому месту. Потому что он заранее приказал не открывать огонь по первой волне пехоты, а подпустить ближе, под минометный веер. Потому что в нужный момент сам повел резерв не туда, где было громче, а туда, где еще пять минут — и оборона треснула бы по-настоящему.

Они выстояли.

И двадцать семь человек за это заплатили.

Алексей потер переносицу. Пальцы дрожали от усталости. Не сильно — так, едва заметно. Обычный человек, наверное, уже лежал бы пластом. Но ИБИ держал его на стимуляторах, перераспределял ресурсы организма, гасил воспаление в старых, еще не до конца заживших повреждениях, подстегивал обмен веществ. Цена за это придет позже. Всегда приходит.

К костру подошел старшина Громов — широкоплечий, с перебинтованной головой и упрямым лицом человека, которого проще убить, чем согнуть.

— Товарищ лейтенант, — негромко сказал он. — Там из штаба прибыли. Полковник и еще двое. Вас требуют.

Алексей кивнул.

— Сейчас иду.

Он поднялся не сразу. Колени отозвались тупой болью, спина — жгучей полосой вдоль позвоночника. ИБИ тут же отметил:

— Микроразрывы мышечных волокон. Перегрузка. Рекомендую снизить активность.

— Отменяется.

— Принято. Фиксирую игнорирование медицинской рекомендации.

— Запиши в журнал героизма.

— Сарказм не улучшает состояние тканей.

— Но улучшает настроение.

Громов покосился на него, будто почувствовал, что командир с кем-то разговаривает, но ничего не сказал. За последние месяцы старшина уже привык, что лейтенант Волков иногда замирает на секунду, смотрит в пустоту, а потом выдает решение быстрее, чем другие успевают сформулировать вопрос.

Штаб разместился в полуразрушенной избе на краю деревни. Когда-то здесь, наверное, жила большая семья: широкие сени, просторная горница, печь, лавки вдоль стен. Теперь половина крыши была снесена осколками, окна забиты досками, а на столе, где раньше, возможно, резали хлеб, лежала карта, прижатая к углам пистолетом, кружкой и гранатой без запала.

Внутри пахло табаком, мокрой шерстью и усталостью.

Полковник Серебряков стоял над картой, опираясь кулаками о стол. Высокий, сухой, с лицом, будто вырубленным из старого дуба. Рядом — батальонный комиссар Лебедев, плотный, с тяжелым взглядом. И третий — незнакомый капитан в чистой, почти не запыленной форме, с узким лицом и слишком внимательными глазами. Особый отдел, понял Алексей сразу.

— Лейтенант Волков прибыл, — сказал он.

Полковник поднял голову.

— Заходи, Волков. Закрой дверь.

Алексей вошел, прикрыл за собой створку и встал по стойке смирно. Не потому, что любил строевщину. Просто в такие моменты лучше не давать лишнего повода.

Серебряков смотрел на него долго. Не как на подчиненного — как на инструмент, который неожиданно сработал лучше, чем обещала инструкция, и теперь надо понять, не сломается ли он.

— Устал? — спросил полковник.

— Так точно.

— Это хорошо. Значит, еще живой.

Комиссар хмыкнул в усы. Капитан из особого отдела не улыбнулся.

— Докладывай, — сказал Серебряков. — Коротко. Почему удержали позицию?

Вопрос был не о фактах. Факты полковник и так знал. Ему нужно было услышать, как Алексей думает.

— Потому что немцы шли по шаблону, — ответил Алексей. — Они рассчитывали, что мы будем держать первую линию до последнего и введем резерв только после прорыва. Мы сделали наоборот. Первую линию я превратил в ловушку, а резерв ввел до того, как они поняли, где у нас настоящий узел обороны.

— Почему ложная батарея сработала?

— Потому что они привыкли верить воздушной разведке. Мы дали им картинку, которую они ожидали увидеть.

— Почему танки не прошли?

— Потому что пехота отстала на три минуты. Для танковой атаки это вечность. Мы отсекли сопровождение минометным огнем и бутылками с горючей смесью, а потом добили машины поодиночке.

Капитан впервые подал голос:

— Откуда у вас, товарищ лейтенант, такие познания о тактике немецких танковых частей?

Голос у него был вежливый. Слишком вежливый.

Алексей перевел взгляд на него.

— Из наблюдений, товарищ капитан. Они не первый день воюют, и мы не первый день под ними лежим.

— Наблюдательность у вас, надо признать, исключительная.

— Стараюсь.

Капитан чуть склонил голову.

— Инициатива тоже исключительная. По словам командира батальона, вы неоднократно нарушали предписанные схемы обороны.

— Если бы я их не нарушил, немцы были бы сейчас у переправы.

В избе повисла тишина.

Комиссар Лебедев медленно выдохнул дым в сторону.

— Смелый ты, Волков.

— Нет, товарищ комиссар. Просто считаю потери.

Серебряков резко выпрямился.

— Хватит. — Он посмотрел на капитана. — Особист свои вопросы потом задаст. Сейчас не до этого.

Капитан промолчал, но взгляд не отвел.

Полковник обошел стол и остановился напротив Алексея.

— Слушай внимательно. Сегодня ты спас мне фланг. Возможно, весь участок. За это спасибо. Но благодарность на войне — штука короткая. Завтра немцы попробуют снова. И послезавтра. И через неделю. У меня людей нет. Орудий нет. Снарядов — кот наплакал. А у тебя, как я вижу, голова работает не по уставу. Это плохо для мирного времени. А сейчас, может, и кстати.

Он сделал паузу.

— Я забираю тебя из роты.

Громче всего в такие моменты звучит не сказанное слово, а тишина после него.

Алексей не шевельнулся.

— Куда? — спросил он.

— Формировать отдельную штурмовую группу.

Комиссар поднял бровь, но не возразил. Значит, решение уже обсуждали.

Серебряков продолжил:

— Не от хорошей жизни. У меня на участке скопилось все, что обычно списывают в расход: остатки разбитых рот, саперы без саперного имущества, танкисты без танков, артиллеристы без пушек, выздоравливающие после госпиталя, пара десятков пограничников, которые вышли из окружения, и еще черт знает кто. По отдельности — мусор войны. Вместе… — он прищурился. — Может выйти кулак. Если найдется человек, который сумеет их собрать.

— Почему я?

— Потому что остальные либо слишком умные, чтобы браться за безнадежное, либо слишком тупые, чтобы сделать из этого что-то полезное.

Комиссар усмехнулся уже открыто.

— Хорошая характеристика, — заметил Алексей.

— Не обольщайся. — Полковник ткнул пальцем в карту. — Задача простая и дрянная. Через двое суток немцы полезут на железнодорожный узел у станции Лесная. Если возьмут его — отрежут снабжение сразу двум дивизиям. Оборонять станцию некому. Я могу дать тебе людей, которых не жалко потерять, и право действовать по обстановке. Если удержишь узел — молодец. Если нет — о тебе никто не вспомнит.

— Сколько людей?

— Сейчас — сорок три. К утру, может, будет пятьдесят. Из них обученных — половина. Остальные либо контуженные, либо вчерашнее пополнение, либо вообще сборная солянка.

— Вооружение?

— Два исправных станковых пулемета. Одиннадцать ручных. Винтовки, карабины, немного автоматов. Противотанковых ружей — три. Гранат мало. Мин почти нет. Из техники… — полковник скривился. — Один бронеавтомобиль, который заводится через раз, и два трактора. Но есть кое-что интереснее.

Он кивнул комиссару. Тот достал из угла свернутую в брезент папку и бросил на стол. Внутри оказались схемы, чертежи, несколько фотографий.

Алексей шагнул ближе.

На снимках были немецкие полевые укрепления, железнодорожная насыпь, складские постройки, водонапорная башня и — отдельно — тяжелый бронированный тягач с навешанными листами стали и крупнокалиберным пулеметом в башенке кустарной работы.

— Что это? — спросил он.

— Самоделка, — ответил Серебряков. — Наши ремонтники пытались собрать штурмовую машину из того, что осталось после бомбежки. Не закончили. Двигатель живой, ходовая вроде тоже. Броня разнородная , то что удалось снять с трофеев подбитых. Но если довести до ума, может пригодиться.

ИБИ ожил мгновенно.

— Анализ визуальных данных завершен. Импровизированная бронированная платформа на базе артиллерийского тягача. Потенциал высокий при грамотной доработке. Недостатки: перегрузка передней оси, слабая вентиляция, ограниченный обзор, уязвимость ходовой части, нерациональные углы бронелистов.

Алексей почувствовал, как внутри, под усталостью и болью, шевельнулось знакомое холодное возбуждение.

Не радость. Не азарт. Скорее то состояние, когда хаос вдруг начинает складываться в схему.

— Где машина? — спросил он.

— В ремонтных мастерских у станции. — Полковник внимательно следил за его лицом. — Что, уже придумал что-то?

— Возможно.

— Вот и хорошо. Потому что времени у тебя нет.

Капитан из особого отдела снова заговорил:

— Товарищ полковник, прежде чем передавать лейтенанту столь широкие полномочия, я бы рекомендовал уточнить некоторые обстоятельства его биографии.

Серебряков раздраженно дернул щекой.

— Опять?

— Да, опять. — Капитан повернулся к Алексею. — Лейтенант Волков, ваши документы в порядке лишь формально. Слишком мало следов до июня сорок первого. Слишком удачно вы появились. Слишком быстро освоились. Слишком много знаете для человека с заявленной биографией.

— На войне быстро учатся, — спокойно сказал Алексей.

— Или приходят уже обученными.

Комиссар тяжело посмотрел на капитана.

— Ты на что намекаешь?

— Я не намекаю. Я проверяю.

Алексей молчал. Внутри все стало очень тихим.

ИБИ тут же выдал:

— Уровень угрозы повышен. Вероятность углубленной проверки личности — 67 процентов. Рекомендую минимизировать контакт, избегать противоречий, не демонстрировать знания вне рамок правдоподобия эпохи.

— Спасибо, сам бы не догадался, — мысленно ответил Алексей.

Полковник стукнул ладонью по столу.

— Хватит. Пока этот человек держит мой участок, он мне нужен. После войны будете копаться в его анкетах сколько влезет. Сейчас у меня немцы в трех километрах.

Капитан поджал губы.

— Я не возражаю против использования лейтенанта Волкова в боевой обстановке. Но прошу учесть: ответственность за последствия…

— Беру на себя, — отрезал Серебряков.

Это было сказано так, что спорить дальше капитан не стал.

Полковник снова повернулся к Алексею.

— До рассвета получишь людей. К полудню должен быть на станции Лесная. Осмотришь узел, оценишь оборону, решишь, как держать. И еще. — Он помедлил. — Если увидишь, что не удержишь, взорвешь склады и пути. Немцам ничего не оставлять.

— Понял.

— Вопросы?

— Есть. — Алексей ткнул пальцем в фотографию самодельной машины. — Мне нужны сварщики, слесари, кузнец, запас металла, болты, инструмент, горючее и право забирать все, что плохо лежит в радиусе станции.

Комиссар фыркнул.

— Скромно.

— И еще нужны люди, которые умеют не только стрелять, но и думать руками.

Полковник кивнул.

— Получишь, что смогу дать. Но не жди чудес.

— Я и не жду.

— Тогда свободен. Через час жду предварительный план.

Алексей развернулся к выходу, но голос капитана остановил его у двери.

— Лейтенант Волков.

Он обернулся.

— Да?

— Я буду наблюдать за вашей работой.

— Наблюдайте, товарищ капитан. Только не мешайте.

На секунду в глазах особиста мелькнуло что-то острое, почти личное. Но он лишь кивнул.

Снаружи ночь стала еще холоднее. Ветер тянул с поля гарь и сырость. Где-то далеко бухнула одиночная пушка, потом еще одна. Фронт не спал.

Алексей медленно пошел к своему временному расположению, и ИБИ сразу вывел перед внутренним взором схему.

— Предлагаю первичный план действий, — сказал он. — Первое: оценка станции и прилегающей местности. Второе: сортировка личного состава по функциональным группам. Третье: доработка импровизированной бронемашины. Четвертое: создание эшелонированной обороны с ложными позициями. Пятое: подготовка мобильного резерва.

— Добавь шестое, — мысленно сказал Алексей. — Нужно понять, как немцы будут атаковать именно этот узел.

— Уже анализирую. Железнодорожная станция — узловая точка снабжения. Вероятны два сценария: лобовой удар с поддержкой бронетехники или обход с целью перерезать пути и вызвать панику в гарнизоне.

— А если оба сразу?

— Тогда у вас будут очень плохой день.

— Спасибо за оптимизм.

— Я не оптимист. Я точен.

У костра его уже ждали Громов и еще трое: сержант Бурцев, сухой, жилистый, с лицом старого волка; младший лейтенант Синицын, артиллерист без орудия, зато с отличной памятью на траектории; и рыжий, веснушчатый сапер по фамилии Логинов, который, по слухам, мог из двух ящиков гвоздей, катушки проволоки и матерного слова собрать что угодно — от моста до ловушки.

— Ну? — спросил Громов.

Алексей сел на ящик.

— Нас переводят.

— Куда?

— На станцию Лесная. Формировать отдельную штурмовую группу.

Бурцев присвистнул.

— Это что ж, нас повысили или списали?

— И то и другое, — сказал Алексей.

Логинов ухмыльнулся.

— Значит, будет весело.

— Нет, — ответил Алексей. — Будет тяжело. Весело было бы, если бы у нас были люди, пушки и время. А у нас нет ни первого, ни второго, ни третьего.

Он коротко пересказал задачу. Никто не перебивал. Когда закончил, Громов только сплюнул в сторону.

— Пятьдесят человек на узел? Да нас там размажут.

— Если будем действовать как предписано по уставу — да.

Синицын подался вперед.

— А если не по уставу?

Алексей посмотрел на него.

— Тогда у нас есть шанс.

Он разложил на коленях карту, подсвечивая ее карманным фонариком, у которого батарея уже дышала на ладан.

— Слушайте внимательно. Станция — не крепость. Это ловушка, если оборонять ее в лоб. Значит, мы не будем цепляться за каждое здание. Мы превратим весь узел в многослойную мясорубку. Немцы должны думать, что берут станцию, а на самом деле — входить туда, где мы уже просчитали их шаги.

Логинов почесал затылок.

— Это как?

— Это так, что они увидят удобный проход — а там мины. Увидят пустой склад — а там огневая точка. Пойдут вдоль насыпи — попадут под перекрестный огонь. Войдут броней на площадь перед пакгаузом — упрется в завал и потеряет скорость. А когда потеряет скорость, мы ее сожжем.

Громов медленно кивнул.

— Значит, будем не держать, а ломать.

— Именно.

Синицын ткнул в карту.

— А артиллерия?

— Почти нет. Поэтому будем заменять ее инженерией, маскировкой и точным огнем.

Бурцев хмыкнул.

— Красиво говоришь, товарищ лейтенант. Только люди у нас не железные.

Алексей поднял на него взгляд.

— Поэтому я и не собираюсь тратить их как дрова.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Хватит с нас сегодняшнего.

Никто не ответил. Но после этих слов вокруг костра стало как-то иначе. Не легче. Просто люди услышали главное: их не собираются бросать в лоб ради красивого рапорта.

— Еще одно, — сказал Алексей. — На станции есть недоделанная бронемашина. Если успеем, доведем до ума.

Логинов оживился.

— Какая машина?

— Самодельная. На базе тягача.

— О-о… — протянул сапер с уважением. — Это уже разговор.

— Не радуйся раньше времени. Может оказаться гробом на колесах.

— Так это ж почти любая техника на войне, — философски заметил Логинов.

Даже Алексей усмехнулся.

Потом началась работа.

До рассвета он почти не сидел. Принимал людей, которых ему передавали из разных подразделений, сортировал, задавал короткие вопросы, смотрел в глаза, отмечал походку, руки, реакцию. Кто-то был еще крепок. Кто-то держался на злости. Кто-то уже надломился, но скрывал это. ИБИ помогал, анализируя микромимику, тембр голоса, координацию движений, признаки контузии и истощения.

— Этот — в пулеметный расчет, — мысленно отмечал Алексей.

— Согласен, — отвечал ИБИ. — Хорошая моторика, устойчивый взгляд, низкий уровень тремора.

— Этот?

— Саперные работы. Повреждение слуха, но высокая пространственная ориентация.

— Этот не пойдет.

— Подтверждаю. Вероятность срыва под огнем — 48 процентов.

К утру у него действительно набралось пятьдесят два человека.

Слишком мало для обороны узла. Но уже достаточно, чтобы попытаться сделать нечто большее, чем просто очередную братскую могилу.

Колонна двинулась на станцию в сером предрассветном свете. Два грузовика, бронеавтомобиль, подводы с ящиками, люди пешком. Дорога была разбита гусеницами и воронками, по обочинам валялись брошенные ящики, обрывки брезента, мертвые лошади. Над лесом висел низкий туман, и в нем все казалось призрачным, как будто сама земля еще не решила, кого сегодня оставить в живых.

Станция Лесная встретила их тишиной.

Небольшой узел: два основных пути, запасная ветка, водонапорная башня, склад горючего, пакгауз, ремонтные мастерские, несколько служебных построек, полуразрушенный вокзал и насыпь, уходящая к мосту через мелкую речку. С виду — ничего особенного. Но Алексей сразу увидел главное: место было неудобным для классической обороны и почти идеальным для умной.

— ИБИ, схема.

Перед внутренним взором вспыхнула трехмерная модель. Сектора обстрела, мертвые зоны, вероятные направления атаки, точки для засад, уязвимости построек, линии отхода.

— Рекомендую использовать башню как наблюдательный пункт, — сказал ИБИ. — Пакгауз — как ложный центр обороны. Основной узел сопротивления сместить к мастерским. Насыпь заминировать фрагментарно, оставив контролируемые проходы.

— Уже вижу.

Он обернулся к людям.

— Громов! Берешь десять человек, проверяешь все здания. Ищешь подвалы, проломы, скрытые подходы. Логинов — со мной в мастерские. Синицын — на башню, мне нужна полная привязка местности. Бурцев — выставить внешнее охранение и никого без моего приказа не подпускать к складам.

— Есть!

Работа закипела сразу.

Мастерские оказались полутемными, пахнущими маслом, гарью и железной стружкой. Под навесом, среди разобранных тележек, рельсовых домкратов и ящиков с инструментом, стояла она — недоделанная штурмовая машина.

Тягач действительно был старый, но крепкий. На него наварили листы брони разной толщины, местами даже не подогнанные как следует. Спереди — грубый клин, по бокам — экраны, сверху — низкая башенка с крупнокалиберным пулеметом. Вид у машины был такой, будто ее собирали в припадке отчаяния и упрямства.

То есть именно так, как и рождаются лучшие полевые решения.

Алексей обошел ее кругом, касаясь ладонью холодного металла.

— Двигатель? — спросил он.

Из-за верстака вылез пожилой мастер в замасленной робе.

— Живой, товарищ командир. Капризный, но живой. Коробка тоже. Только броню не успели довести, смотровые щели плохие, внутри духота, а передок тяжелый — в грязи может зарыться.

— Кто делал?

— Всем миром. Я, слесарь Федотов, еще двое ребят. Хотели для штурма приспособить, да немцы налетели, не до того стало.

ИБИ уже выдавал список.

— Необходимо: перераспределить массу, усилить крепления передних листов, добавить вентиляционные каналы с защитой от осколков, расширить обзор мехводу через перископическую схему или зеркальные отражатели, предусмотреть крепления для десанта или саперного имущества.

Алексей прищурился.

— Зеркала есть?

Мастер моргнул.

— Какие зеркала?

— Любые. Из разбитых машин, приборов, хоть откуда.

— Найдем, наверное.

— Трубы тонкие? Листы? Сетка? Болты?

— Есть кое-что.

Алексей повернулся к Логинову.

— Слушай задачу. Нам нужен не просто броневик. Нам нужен таран для ближнего боя. Чтобы мог подойти под огнем, высадить группу, прикрыть пулеметом и не заглохнуть на первом завале.

Сапер уже смотрел на машину с тем выражением, с каким хороший плотник смотрит на кривой, но крепкий брус: работы много, зато толк будет.

— Сделаем, — сказал он.

— Не «сделаем», а «успеем». У нас максимум сутки.

— Тогда будет некрасиво, но страшно.

— Меня устраивает.

Он еще раз обошел машину и вдруг ясно понял, почему название книги пришло ему в голову именно сейчас.

Не потому, что это броня. Не потому, что металл. А потому, что настоящий стальной кулак — это не одна машина и не один человек. Это когда разрозненные, побитые, усталые части начинают бить как единое целое.

И если он сумеет это собрать — хотя бы здесь, хотя бы на одной станции, — значит, все было не зря.

Снаружи донесся крик:

— Товарищ лейтенант! На башне вас!

Алексей вышел из мастерских и быстрым шагом направился к водонапорной башне. Наверху его уже ждал Синицын с биноклем.

— Смотрите, — сказал артиллерист и молча протянул прибор.

На дальнем краю леса, там, где дорога выходила к полю, двигались темные точки.

Много.

Пехота. Повозки. И, если ИБИ не ошибался, за деревьями мелькали характерные силуэты бронетехники.

— Разведка? — спросил Алексей.

— Пока да. Но не только. Они щупают подходы.

ИБИ подтвердил:

— Вероятность подготовки атаки в течение ближайших 18–30 часов — 81 процент.

Алексей опустил бинокль.

Ветер тронул лицо. Где-то внизу уже стучали молотки — люди начинали превращать станцию в ловушку.

— Значит, времени еще меньше, — тихо сказал он.

— Командир, — произнес ИБИ, — вы снова входите в режим боевой концентрации.

— А у меня есть выбор?

— Нет.

Алексей посмотрел на лес, откуда скоро придет враг, и впервые за последние часы почувствовал не усталость, а холодную ясность.