Поющие в Крыжовнике

Глава

Книга вторая

Поющие в Крыжовнике

ПРОЛОГ

Энтузиасты утреннего перегара.

Давайте знакомиться. Вот они — люди, которым суждено изменить этот мир. Или хотя бы испортить его до неузнаваемости.

Афоня. Сантехник. Алкоголик. Не просто сантехник — философ. Он был из той породы людей, которые могут починить унитаз голыми руками, а потом прочитать лекцию о тщете бытия, используя в качестве метафоры сорванную прокладку. Одет в своё, в грязное. Это не стиль, это состояние души. Он нюхает просроченную колбасу как сомелье, угощает друзей тёплым пивом и верит, что ферментация — лучшее лекарство от всего. Когда нужно решить проблему — Афоня пускает в ход убеждение. Не женат. Почти.

Федос. Лучший друг Афони. Алкоголик в пятом поколении с лицом интеллигента. Тощий. Носит болотный плащ. Вечно хочет в туалет, но денег нет. Именно он станет главным злодеем в жизни одной журналистки. Федос — человек импульса. Захотел — украл. Захотел в туалет — прокрался на цыпочках. Захотел, есть — съел просроченную колбасу. Последствия его не волнуют. А зря. Потому что последствия обычно пахнут.

Катя. Журналистка. Тридцать пять лет. Белые кроссовки. Была не замужем, но очень хотела. Теперь — лишилась карьеры и сошла с ума. Причина её безумия — Федос. Точнее, его падение из туалетной кабинки прямо в прямой эфир. Катин смех ломает стёкла, пугает негров и заставляет Федоса бежать босиком через лес. Она ищет Афоню — того самого сантехника, с которым познакомилась в клубе «Малиновый туман». Она не знает, что Афоня и Федос — друзья. Когда узнает — миру конец.

Сугроб. Старик. Нищий. Прибыл издалека. Из далёкой страны. Из Колумбии. Как он оказался в этом городе — загадка. Он глух. Он получил СМС от Афони «2000 биткоинов» и поверил. С тех пор чувствует себя миллионером, временно стеснённым в средствах. Говорит мало, но когда говорит — всем страшно. Сугроб — хитёр и жаден. После того как банда разнесла квартиру, он схоронился у бабки с козой. Бабка его боится. Коза — уважает.

Яшка. Вид науке неизвестный. Возраст не определён. Лексикон — одно слово: «Якши!». Этого достаточно. Яшка крадёт просрочку из мусорных баков, улыбается и излучает такую энергию, что рядом с ним всегда рой мух. С детства никогда не мылся. На голове круглый год шапка петушок. Одет просто в грязное вонючее старьё.

Хмурый. Русский богатырь. Только не в былинах, а в такси. Пытался работать. Первый клиент — дед с геморроем. Второй — женщина, которая избила его сумкой, назвала узбеком и разодрала лицо. Хмурый принял решение: больше не работать. Только бухать.

Он продаёт всё и уходит в кругосветное путешествие пешком.

Вот они все. Шестеро человек, которые не должны были встретиться. Но встретились.

А теперь — что было дальше.

Дальше была квартира. Элитная. Её хозяйка, Тамара, воровка со склада, улетела в Турцию, оставив ключи. Бригада Афони должна была сделать ремонт. Вместо сантехники они нашли бар. Коньяк «Реми Мартен» 1976 года. Чёрная икра. Страсбургский паштет. Они закатили такой пир, что квартира превратилась в щепки. В прямом смысле.

Потом встали на лыжи. Буквально. Потому что другого транспорта не было. И пошли в побег.

Сугроб схоронился у бабки с козой. Сидит в сарае, считает биткоины, которых нет, и ждёт весны. Бабка его подкармливает. Коза — охраняет.

Яшку Афоня навязал молодой семье из Мордовии. Убедил. Объяснил, что это редкий вид, почти ручной, почти говорящий. Семья поверила. Теперь у них живёт Яшка. Ест всё подряд, гадит везде и воняет. Говорит «Якши!». Пугает соседей.

Афоня с Федосом ломанулись на поезде. У них нет билетов. У них нет плана. У них есть только просроченная колбаса, тёплое пиво и полная уверенность, что всё будет хорошо.

Катя их ищет. В основном Афоню. Она не знает, что главный злодей её жизни — Федос, человек в болотном плаще, который упал на неё из туалета, — и есть лучший друг её потенциального мужа. Но она узнает. Обязательно.

А пока — поезд стучит колёсами, вагон наполняется перегаром. Впереди — море, солнце и совсем немного фекалий. Но сначала, снится мне деревня Родина моя.

Глава первая

Сказ о том, как великий сон рухнул под тяжестью корыта, а наследство Фроси оказалось не тем, чем казалось.

Сон Афони заканчивался. Он стоял на вершине мира, в своём шикарном кабинете, с видом на весь город. Рядом стоял Федос — представительный, в смокинге, с часами Patek Philippe на запястье, и докладывал о квартальной прибыли. Галина Ивановна, одетая в вечернее платье, принесла ему коньяк 1976 года. Сугроб в золотом халате пересчитывал биткоины на новеньком ноутбуке. Яшка жевал сыр с фольгой, но теперь это был дорогой пармезан. Катя, которая наконец-то вылечила всех, от содомии теперь работала главным психиатром страны, улыбалась ему из-за стола.

— Афоня, — сказала она нежно (и, что самое страшное, тихо). — Ты гений. Мы все тобой гордимся.

— Я знаю, — ответил Афоня и затянулся сигаретой «Винстон», которую ему только что зажгли личные помощники.

И тут — реальность нанесла ответный удар.

БАМ!

Что-то с грохотом рухнуло в сенях. Гулко, размашисто, с таким звуком, будто кто-то решил разобрать избу по бревну, но передумал на середине и просто всё бросил.

Афоня дёрнулся. Его веки задрожали. Коньяк превратился в остатки вчерашнего самогона, который стоял на тумбочке и теперь угрожающе покачивался. Кабинет исчез. Вместо него — бревенчатые стены, закопчённый потолок и запах, который не выветривался отсюда, наверное, со времён Ивана Грозного.

Он лежал на старой кровати. Металлической, с продавленной сеткой, которая когда-то была панцирной, а теперь напоминала рельеф местности после бомбёжки. Перина, набитая сеном, давно просела, и каждое движение отдавалось хрустом в позвоночнике.

СКРИП-СКРИП-СКРИП — жалобно застонала кровать, когда Афоня попытался пошевелиться.

В сенях снова загремело. Кто-то, судя по звукам, решил повторить свой акробатический этюд, но на этот раз добавил в него дрова и старые тыквы.

БУМ-БУМ-БДЫЩ! — БАХ!

Афоня приоткрыл один глаз.

Прямо над ним висела лампа — простая, на проводе, с керосиновой лампой, которая, кажется, помнила ещё Ленина. Провод был скручен синей изолентой — той самой, какой Федос когда-то чинил очки. Изолента, кстати, была той же марки. Видимо, в этом мире ничего не менялось, кроме стоимости водки и состава просроченной колбасы.

Потолок был закопчённым, с тёмными следами от копоти, которая скапливалась годами. На стенах — старые газеты вместо обоев. «Правда» за 1985 год. «Известия» за 1987-й. И одна, самая почётная, — «Аргументы и факты» .

И тут дверь в комнату распахнулась.

Нет, не распахнулась. Она влетела вместе с тем, кто в неё влетел. А точнее — с ДЯДЕЙ ЕГОРОМ, который, судя по всему, решил, что лучший способ войти — это сделать это кубарем, прихватив по пути всё, что плохо лежит, и то, что хорошо, но не прибито.

Дядя Егор был лет тридцати пяти, хотя на вид — все пятьдесят. Местный деревенский дурачок. Не буйный, но выпить любил. Очень любил. До такой степени, что его словарный запас, видимо, остался где-то на дне третьей бутылки и уже не собирался всплывать.

На нём была фуфайка — старая, ватная, с дыркой на локте, из которой торчала вата. Штаны — чёрные, когда-то парадные, а теперь просто грязные. На ногах кирзовые сапоги.

На голове у дяди Егора красовалась шапка. Не простая, а как у Ленина. Та самая, кепка с козырьком, которую вождь мирового пролетариата носил на субботниках. Теперь она украшала голову местного алкоголика, который только что исполнил акробатический этюд, достойный цирка шапито.

В руках дядя Егор держал связку макулатуры. Журналы — «Мурзилка», «Крестьянка», «За рулём». Газеты — «Правда», «Известия», «Комсомольская Правда». Вся стопка была перевязана бельевой верёвкой и весила килограммов пять, не меньше.

Как он вошёл — загадка. Он кувыркнулся раз, второй, подпрыгнул, задел головой притолоку, сбил корыто, которое висело на гвозде (отсюда и первый взрыв!), собрал по пути дрова, старые тыквы, веник и, возможно, чужую кошку, и наконец ввалился в комнату, где мирно храпел Афоня.

— А-а-а-а! — протянул дядя Егор, останавливаясь прямо перед кроватью, и замер, покачиваясь.

Афоня, который только что видел себя великим начальником, теперь смотрел на это чудо природы. Его глаза — один ещё заплывший после вчерашнего, другой просто мутный — медленно переваривали увиденное.

Дядя Егор улыбался. Беззубо. Широко. Радостно.

— Я на момент! — выпалил он. — Я на момент!

Афоня простонал. Он попытался понять, что означает «я на момент». Может, он вовремя? Может, он напоминает о чём-то? А может, просто повторяет единственную фразу, которую помнит после третьего литра самогона.

— Я на момент! — повторил дядя Егор, подходя ближе и начиная трясти Афоню за плечо.

— Пусти, — прохрипел Афоня, отмахиваясь. — Дай поспать.

— Не спать! — дядя Егор тряс сильнее. — На момент! Я на момент!

Он протянул Афоне стопку макулатуры. Стопка была такой высокой, что закрывала лицо дяди Егора, виднелась только шапка-ленинка.

— Вот, — сказал дядя Егор, — принимай наследство. Это архив Фроси.

Афоня замолчал. Он потёр глаза. Он посмотрел на потолок, на стены, на дядю Егора, на макулатуру. Потом обратно на дядю Егора.

— Какой архив? — спросил он. — Какой Фроси? Где мой кабинет? Где Федос в смокинге?

— Фрося, — упрямо повторил дядя Егор, тыча пальцем в стопку. — Фрося. Она тебе писала. Архив. Получай.

Он сунул макулатуру прямо в руки Афоне. Афоня, не глядя, принял её. Стопка была тяжёлой, пахло плесенью и столетней пылью.

Афоня перевёл взгляд на дядю Егора. Тот продолжал улыбаться. Потом он что-то вспомнил, пошарил в кармане фуфайки и достал... обёртку от шоколадки «Алёнка». На обёртке была та самая девочка в платочке, которая, кажется, смотрела на Афоню с укором.

— Распишись, — сказал дядя Егор, протягивая обёртку. — Распишись аккуратно.

Афоня открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Какая на хер Фрося? — спросил он голосом, в котором смешались ужас и недоумение. — Кто это вообще? И что это за перец? Что за незваный гость?

Он прищурился. Вгляделся. И вдруг узнал.

— Егорка? — переспросил он. — Дядя Егор? Это ты, что ли, с утра уже колобродишь?

Дядя Егор радостно закивал.

— Я! — сказал он. — Я на момент!

Афоня протёр глаза ещё раз. Он вспомнил. Что Егорку лучше не злить иначе всё закончится поножовщиной.

— Ты что, архив Фроси принёс? — переспросил Афоня.

— Архив, — кивнул дядя Егор

Афоня вздохнул. Он взял обёртку от шоколадки «Алёнка» и, не глядя, поставил «галочку».

— Всё, — сказал он. — Расписался. Иди.

Егорка радостно улыбнулся, развернулся и на выходе снёс косяк вместе с притолокой. Из сеней донеслось такое, будто танк проехался по складу консервных банок. Корыто, висевшее на гвозде, не упало — его вырвало с мясом, вместе с куском стены. Оно врезалось Егорке в затылок, но он даже не почесался. Он вообще ничего не чувствовал, кроме жажды.

Он схватил корыто, рванул бельевую верёвку, примотал посудину к ремню и рванул через двор, не открывая калитку — просто вынес её плечом. Доски разлетелись в щепки.

Коровы, которые паслись у дороги, шарахнулись в разные стороны. Егорка, не сбавляя шага, пнул одну из них в бок — просто потому, что она стояла на пути. Корова рухнула. Петух попытался взлететь на крышу, но Егорка схватил его за хвост, оторвал перья и бросил в канаву.

Он бежал. Не шёл, а именно бежал — тяжело, косолапо, припадая на левую ногу. Корыто волочилось за ним, высекая искры из асфальта. Металлический визг разносился по всей улице. В домах зажигался свет, люди высовывались из окон, но никто не выходил. Егора здесь знали. Егора боялись.

— На металлолом! — орал он, не обращаясь ни к кому. — Принимайте, сволочи!

Старуха, которая вышла на крыльцо, перекрестилась и тут же захлопнула дверь. Трезвый, Егорка был дурачком. Пьяный — движущимся стихийным бедствием. А сегодня он был пьян в хлам, зол и голоден.

Из крайнего дома выскочил дед Архип, тот самый, что пил самогон.

— Корыто моё! — заорал он, замахиваясь клюкой.

Егорка, не останавливаясь, выхватил у него клюку, переломил о колено и швырнул обломки в кусты. Дед Архип отшатнулся и молча поплёлся обратно. Он знал: спорить с Егоркой бесполезно. Можно лишиться не только корыта, но и головы.

Егорка скрылся за поворотом, волоча корыто как труп.

Из окна выглянул Афоня. Он видел только пыль, сломанную калитку и корову, которая пыталась встать, но не могла.

— Якши, — сказал он. — Хорошо, что я сегодня трезвый.

Он закрыл окно и вернулся к макулатуре.

Афоня остался один. В руках — стопка макулатуры. На кровати — продранная простыня. На столе — остатки вчерашнего ужина (картошка с селёдкой). В углу — старый веник, который, кажется, собирался жить вечно.

Глава вторая

Сказ о том, как недвижимость достаётся тем, кто умеет читать между строк, а Кузьмич махнул рукой на всю эту бюрократию.

Дом, в котором поселился Афоня, ничейным не числился. Он был ничьим по факту, но по документам — колхозной собственностью, которую списать забыли, продать не решились, а сжечь поленились. Говорят, в шестидесятых здесь была сельская контора — стучали печатные машинки, курили начальники, писали планы по надоям. В восьмидесятых открыли медпункт: бабки в очереди сидели с банками, фельдшер колол уколы спиртом, разбавленным водой. В девяностых всё это добро заколотили. Фанерой, досками, в двух местах — шифером. Окна забили крест-накрест, дверь подпёрли ржавым рельсом. Дом стоял так лет пятнадцать — никто не заходил, никто не выходил, только мыши плодились и ветер выл в щелях.

Дом был старый, бревенчатый, с резьбой по карнизу. Полы — скрипучие, в нескольких местах провалились. Печь — сложена ещё при Хрущёве, топилась плохо, но дымила отлично. Крыша... крыши, по сути, не было. Было что-то, отдалённо напоминающее шифер, но больше похожее на решето.

— Жить можно, — сказал Афоня, когда ему показали этот скворечник размером с два гаража. — Главное, чтобы труха с потолка не падала в суп.

Труха падала. И в суп, и в чай, и в самогон.

Но выбирать не приходилось. Потому что на тот момент, когда Афоня впервые объявился в деревне, он был беженцем. Официально. По документам, которые он нашёл в мусорном баке у сельсовета.

В деревню Афоня попал случайно. Точнее, от безнадёги. Поезд, на котором он ехал без билета, сделал незапланированную остановку. Кондукторша высадила его на полустанке с тремя скамейками и ржавым указателем «Бухаловка». Оттуда он дошёл пешком до села, которое местные называли «Погореловка», но на картах оно значилось как «Нижние Выселки».

Афоня сразу пошёл в правление колхоза. Потому что в любой непонятной ситуации ищи начальство и делай скорбное лицо.

Председатель Кузьмич сидел в кабинете, пахло махоркой, керосином и безнадёгой. Кузьмичу было под семьдесят, но за глаза все называли его «вечный». Он пережил трёх директоров, двух губернаторов и один референдум. Его не брали ни годы, ни водка, ни бессмысленность бытия.

— Здрасьте, — сказал Афоня, заходя без стука. — Я беженец. Из Зимбабве. Дайте жильё, пособие и президентскую пенсию.

Кузьмич поднял глаза. Посмотрел на Афоню: щетина, синяки, галстук узлом. Потом на газету, которую Афоня предусмотрительно прихватил с помойки у почты.

Газета была старая, мятая, с надписью «Российская газета». Афоня ткнул пальцем в разворот, где мелким шрифтом было напечатано что-то про государственную программу по содействию добровольному переселению соотечественников.

— Я читал, — сказал Кузьмич, щурясь. — Там написано про тех, кто родился на территории бывшего СССР.

— А я, — Афоня не моргнул, — родился на территории бывшей Российской империи. Великое княжество Финляндское. Это где-то рядом с Зимбабве. В общем, с юга.

Кузьмич посмотрел на газету, потом на Афоню, потом на портрет Ленина, который висел на стене на одном гвозде.

— Ладно, — махнул он рукой. — Жить тебе всё равно негде. Дом есть один. Заколочен. Если откроешь — твой. Пособия не будет. Президентскую пенсию сам себе оформишь, когда в Кремль пойдёшь.

Афоня взял ключи. Ржавые, на проволоке.

— А что, Кремль далеко? — спросил он для проформы.

— Вёрст восемьсот, — ответил Кузьмич и разлил по стопкам. — Давай за встречу.

Выпили. Крякнули. С тех пор Афоня в деревне и прописался.

Народу в Нижних Выселках оставалось человек пятьдесят. В основном пенсионеры. Те, кому ехать было некуда, а умирать не страшно. Молодёжь сбежала в город. Те, кто остался, держались на самогоне, огородах и взаимной ненависти к соседям.

Две улицы — Центральная и Набережная. Переулок — один, безымянный, с тремя фонарями, из которых работал только один, да и тот мигал, как нервный тик.

Чуть больше ста домов. Половина из них стояла заколоченными — окна-глазницы, двери нараспашку, ветер играет в комнатах. Вторая половина — дачи горожан, которые приезжали летом, сажали помидоры, пили пиво и уезжали до следующего года. Своих, постоянных, можно было пересчитать по головам возле автолавки.

Афоня быстро вписался в местный ландшафт. Он чинил краны, менял прокладки, пил с мужиками и даже ходил на выборы (не помнил, за кого). Старики его уважали — за то, что не буянил. Молодёжь (два алкаша и один бывший зэк) — за то, что привозил самогон из города. Кузьмич — за то, что иногда приносил газеты, из которых можно было вырезать что-нибудь про сельское хозяйство и повесить на доску почёта.

Дом Афоня потихоньку обживал. Печь переложил — теперь дымила в трубу, а не в комнату. Полы застелил фанерой — ступать стало можно. Крышу... крышу он не трогал. Пусть течёт. Вода очищает мысли.

Из окна было видно поле, лес и грунтовую дорогу, по которой никто никогда не ездил. Раз в день проходила почтальонша. Раз в неделю — пьяный Егорка.

Афоня сидел на веранде, курил и смотрел на закат.

— Якши, — говорил он. — Лучше, чем в городе. И это была чистая правда.

Афоня спустил ноги с кровати. Пол был холодный, дощатый, с щелями, в которые проваливались не только носки, но и надежды. Он натянул штаны — те самые, что вечером бросил на пол, а утром они уже примерзли к полу. Штиблеты — парадные, из города, с дырками на подошве — влезли без проблем. Грязные носки покатились под кровать. Афоня пнул их обратно.

Умывальник стоял в углу, ручной, с железным рычагом. Вода падала в ведро гулко, как капель в пещере. Звук был такой, что можно было слушать минуту, но Афоня слушал дольше — просто потому что некуда было спешить.

Он потянулся к печи. Чугунная заслонка отлипла с хрустом. Три печёные картофелины — чёрные, в сморщенных шкурках, с пропечённой серединой — лежали в золе. Тут же, на краю печи, стояла полбутылки самогона. Остаток вчерашнего. Пол литра мутной жидкости.

Афоня налил в гранёный стакан. Ровно до краёв. Жидкость была мутной, с маслянистыми разводами.

— Ну, будем, — сказал он сам себе.

Выпил одним глотком. Не поморщился. Закусил печёной картошкой. Соль закончилась ещё вчера, но он посыпал сверху золой из печи. Зола добавляла хруст и вкус детства, которого у него не было.

— Всё, — сказал Афоня, вытирая рот рукавом. — Пора сельское хозяйство поднимать. Пара брат, пора.

Он подошёл к окну, посмотрел на поле. Ветер гнул бурьян. Где-то лаяла собака.

— Посажу яблони. Абрикосы. Бананы. Какао. Апельсины. Апельсины буду продавать на рынке. Рынок — это деньги. Деньги — это свобода.

Он подумал.

— Буду разводить кроликов. Лошадей. И собак. Да, собак обязательно. Элитных. Тех, которые продают за бешеные деньги. За такие, что хозяева сами бесятся, когда видят чек.

Афоня натянул пиджак. Тот самый, мятый, с пятном от горчицы.

— А теперь — пройдусь по соседям. Посмотрю, нет ли у них этих самых элитных собак. И чего-нибудь ещё, что поможет поднять с колен наш агропром.

Первой жертвой оказалась баба Шура. Она жила через два дома, на углу. Двор был заросший, калитка подпёрта колом. Баба Шура сидела на лавочке, чистила картошку и смотрела в одну точку. Внешне — безобидная старуха. Внутренне — тот ещё кремень.

Афоня зашёл без приглашения.

— Здрасьте, баба Шура. Я к вам по делу.

— Иди ты, Афоня. Я твои дела знаю. У тебя одни дела — как бы чего стянуть.

— Вы меня обижаете, — Афоня прижал руку к сердцу. — Я социально ориентированный предприниматель. Агростартап. Кооператив. Гранты. Короче, забираю мотоцикл с коляской.

— Какой мотоцикл? — баба Шура поперхнулась.

— В сарае. «Урал». Вашего покойного мужа. Он всё равно гниёт.

— Ничего не гниёт. Он там стоит. Память.

— Память не гниёт, а мотоцикл гниёт. Вы же не против утилизации исторического наследия в пользу современного сельского хозяйства?

Баба Шура открыла рот, но Афоня её перебил. Глаза у него стали такими наглыми, будто он брал кредит на чужой паспорт.

— Лизинг, — сказал он веско, как профессор, который читает лекцию про то, чего сам не понимает. — Лизинг — это основа маркетинга. Вы отдаёте мне мотоцикл, а я вам перевожу биткоины. Это такие деньги, которые сами собой растут. Клатч, дедлайн, аутсорсинг. Всё серьёзно.

Баба Шура замерла. Она слышала эти слова — мелькали в новостях, когда говорили про депутатов. Депутаты врать не будут. Они же избраны.

— А чё, биткоины — это надёжно? — спросила она, косясь на мотоцикл.

— Биткоины — это стретч-технология, — продолжал Афоня, подключая фантазию и отключая совесть. — Прайс-лист прилагается. Через две недели у вас будет двадцать тысяч. А может, и тридцать. В лизинге всё сложно, цифры прыгают.

— А если не заплатят? — не сдавалась баба Шура.

— Я вам гарантирую, — Афоня перешёл на доверительный шёпот, — это же аутсорсинг. Мы заключаем клатч, и дедлайн наступает. Вы не волнуйтесь, я депутатов знаю. Они всё через лизинг делают, потому что сами роуп-джампинг. Но главное — работают.

Баба Шура задумалась. Слова были красивые, незнакомые. И Афоня говорил как по телевизору — быстро, уверенно, как будто рекламировал пылесос. Она махнула рукой.

— Забирай, — сказала она. — Но если Биткоинов не будет, я на тебя в сельсовет пожалуюсь.

— Пожалитесь? — Афоня улыбнулся шире, чем обычно. — Это ваш стретч-клатч. Теперь баб Шур ты в шоколаде!

Он схватил мотоцикл, выкатил из сарая и, не оборачиваясь, завёл его. «Урал» зарычал, из глушителя вылетела пробка из пакли.

Баба Шура стояла на крыльце, сжимая в руке клочок газеты, на котором Афоня «расписался». Она чувствовала себя участницей чего-то большого, государственного. И совершенно не понимала, что её только что обманули профессионально, с любовью и с использованием иностранных слов, которых не знал даже тот, кто их произносил.

Афоня рванул с места. В лицо ударил ветер. Он мчался по грунтовой дороге, поднимая пыль, и сам себе казался крупным бизнесменом. «Маркетинг, работает», — подумал он и сплюнул.

Афоня мчался по деревне на стареньком «Урале». Мотоцикл подпрыгивал на кочках, коляска гремела, как телега с посудой, из глушителя вылетали искры и какие-то хлопья — то ли сажа, то ли ещё чего. Пыль поднималась такая, что бабки на лавочках закрывались газетами.