Поющие в Крыжовнике

И тут он заметил. У забора дома, где дед Игнат косил траву, бегали маленькие щеночки. Дворняжки. Четыре штуки. Комки шерсти на коротких лапах, с мокрыми носами и глазами, полными готовности к приключениям.

Афоня вжал тормоз так, что «Урал» завалился на бок, высек искру из булыжника и встал. Облако пыли накрыло двор, огород и полдеревни. Когда пыль осела, Афоня уже был у калитки.

— Дед Игнат, — крикнул он, перекрикивая стрекот кузнечиков. — Чего собачонки маются у забора? Бегают, орут, прохожих пугают.

Дед Игнат, старый, сухой, как вобла, перестал косить, оперся на косу и вытер пот со лба. Ему было за семьдесят, но в глазах ещё горел огонь. Тот самый, который не гаснет даже после пол-литра.

— Мои, — ответил он. — Сука вот ощенилась. Четверо. Некормленые, глазастые. Хоть в ведро их...

— Не надо в ведро, — перебил Афоня, подходя ближе. Он достал из кармана инструкцию от таблеток — маленькую, сложенную вчетверо, всю в пятнах. Ткнул пальцем туда, где шрифт был совсем мелкий — не разобрать ни буквы. — Видишь, дед Игнат? Лизинг.

— Чего? — Дед прищурился.

— Лизинг, — повторил Афоня, и лицо у него стало таким наглым, будто он прямо сейчас переписывал на себя Кремль. — Забираю я у тебя собачонок, а тебе за это биткоины на телефон придут. Не волнуйся, всё официально. Госпрограмма. Маркетинг.

Дед Игнат почесал затылок. Афоня говорил быстро, как диктор на радио, и дед не успевал переваривать.

— А биткоины — это не заразно? — спросил он, косясь на щенков.

— Ты чё, дед, в лесу живёшь? — Афоня даже обиделся. — Это новая валюта. Самая безопасная. И очень дорогая. Ну, тебе как своему — сорок тысяч биткоинов я гарантирую. Всё придёт на телефон СМСкой.

Дед покосился на свой старый кнопочный телефон, который лежал на лавочке.

— Эт чё, и крышу я смогу перекрыть?

— И крышу перекроешь, — кивнул Афоня. — И сарай перекроешь. И вообще всё, что хочешь, перекроешь. И вафли купишь. И апельсины. И сапоги. И даже... — он задумался на секунду, подбирая слово, — ...да хоть клатч себе купишь.

— Клатч? — удивился дед.

— Это такой велосипед для богатых, — пояснил Афоня, не моргнув глазом. — Ты станешь богатым, дед. Главное — подписывай.

Он протянул деду ту же инструкцию. Игнат посмотрел на бумажку, на Афоню, на щенков, которые уже перестали бегать и просто сидели и смотрели на происходящее с философским недоумением.

Дед Игнат почесал затылок. Он давно понял, что Афоня — плут и мошенник. Но вида не подал. Потому что щенков всё равно некуда девать, а топить их грех.

— Так может, ты, сынок, и котят заберёшь? — спросил он, кивая в сторону сеней. — У нас тут кошка недавно окатилась. Пятеро. Глазки уже открыли.

Афоня чуть не подпрыгнул от счастья. «Кошки!!! Продам как элитных Британских вислоухих..».

— Я всегда готов помочь землякам, — сказал он, с трудом сохраняя серьёзное лицо. — Тащи своих котят. Всё по лизингу. Одной СМСкой.

Дед Игнат ушёл в дом, счастливый. «День-то какой хороший, — думал он. — Вдруг откуда ни возьмись, появился городской дурачок. Всю ненужную скотину из дома забрал. А то пришлось бы этих котят самому в ведре топить — грех на душу брать. А тут — биткоины. Может, и правда, придут?»

Афоня открыл коляску мотоцикла. Кинул туда щенков (четверо штук). Сверху — котят (пятеро). Вся эта живность заверещала, задвигалась, принялась обнюхивать друг друга.

— Ну что, поехали, — сказал Афоня, садясь на мотоцикл. — Не забывай, дед Игнат. Жди СМС. Сорок тысяч Биткоинов. И клатч.

— Жду, — кивнул дед. — Ты главное не забудь.

Афоня газанул. Мотоцикл чихнул, взревел и рванул с места. Коляска подпрыгивала на кочках, оттуда доносилось повизгивание и звонкое «мяу». Из-под колёс летела пыль.

А у дома остался дед Игнат. Он смотрел вслед мотоциклу, утирал слёзы. То ли от пыли, то ли от смеха.

Он вздохнул, взял косу и пошёл дальше косить. Жизнь продолжалась. А где-то впереди, в клубах пыли, мелькала коляска, полная щенков, котят и авантюризма.

Глава третья

Сказ о том, как Афоня прорекламировал Мальтипу за пятьдесят тысяч, а дама в сомбреро поверила в майнстрим.

Афоня двинулся дальше по деревне, туда, где воздух пах не навозом, а дорогим табаком и лицемерием. Там, где за заборами скрывались дачи горожан — не старые, не покосившиеся, а новенькие, с пластиковыми окнами и газонами, на которых не росло ничего, кроме сорняков, но хозяева упорно называли это «лужайкой».

Ещё издалека он заприметил дом. Не дом — дворец. Кирпичный, с кованой калиткой, на которой висела табличка «Сторожевые псы могут укусить». Под табличкой уже кто-то приписал мелом: «Козлы». Возле калитки — иномарка. Большая, чёрная, с тонированными стёклами. Не «Лада», не «Москвич», а тачка, которая на дороге занимает полторы полосы, а сам водитель занимает ещё больше.

Афоня остановил мотоцикл, заглушил двигатель. Тишина. Только где-то вдалеке кукарекал петух.

— Элита, — сказал Афоня, поворачиваясь к коляске, где вперемешку лежали котята и щенки. — Замрите. Сейчас работаем на престиж.

Он сунул руку в кучу, нащупал самого блохастого, самого паршивого щенка — того, который всю дорогу скулил громче всех. Сунул его за пазуху. Свитер натянулся, и щенок, почуяв тепло, затих. Правда, ненадолго.

— Ты у меня — за добермана сойдёшь, — прошептал Афоня, поправляя галстук, который уже давно должен был намотать на кулак и выбросить. — Белая масть. Элитная. Из Америки.

Щенок был рыжий. И грязный. И в репьях. Но Афоня на это не смотрел. Он смотрел на дом.

Походкой — не той, которой ходят простые смертные, а особой, «негр-сутенёрской», — он направился к калитке. Калитка скрипнула, как старая совесть, но Афоня не обратил внимания. Совесть у него была, но она уже три года работала в удалённом режиме.

Во дворе, на шезлонге, загорала дама. Лет сорока восьми, не больше. Волосы уложены в сложную конструкцию — вокруг головы что-то вроде короны из кос и шпилек. На лице — слой тонального крема такой толщины, что в нём можно было бы искать клад. На губах — не губы, а два авианосца. Силиконовые, накачанные, ярко-красные. На голове — красная шляпа сомбреро. Такая большая, что под ней можно было бы спрятать мотоцикл.

— Добрый день, мадам, — сказал Афоня, подходя к шезлонгу и картинно приподнимая воображаемую шляпу. — Я к вам с подарком. Сегодня самый счастливый день в вашей жизни.

Дама приоткрыла один глаз. Сначала посмотрела на Афоню — грязные ботинки, мятая рубашка, галстук узлом. Потом на его руки — пустые. Потом снова в глаза.

— Это вы мне? — спросила она голосом, в котором слышалось: «Если ты бомж, проваливай».

— Вам, вам, — закивал Афоня, доставая из-за пазухи щенка. — Вот. Ваша мечта сбылась. Жужа. Белой масти. Элитная.

Щенок, которого вынули из-за пазухи, обиженно взвизгнул. Он был рыжим, в репьях, с красными от блох глазами. И вообще — дворняга.

— Ой, — сказала дама, привставая на локтях. — Это что? Мальтипу?

— Ага, — кивнул Афоня, даже не моргнув. — Самая что ни на есть мальтипу. Из Америки. Дорогая, редкая. Я их по лизингу привёз.

— А почему рыжая? — спросила дама, щурясь.

— Это она в условиях перелёта, — нашёлся Афоня. — Там, в самолёте, ультрафиолет. Обгорела. А так — белая. Элитная. С родословной.

— А родословная где?

— В Администрации, — Афоня махнул рукой в сторону горизонта. — Заверяют. Подождите недельку, пришлют. На Биткоинах.

Дама нахмурилась. Что? Биткоины, Администрация, ультрафиолет — это звучало как заклинание.

— А кто вам сказал, что я хочу собаку? — спросила она подозрительно.

— Зина, — Афоня назвал первое пришедшее на ум имя. — Она сказала, вы мечтаете. Ну, знаете, мы с ней по промоушену работаем. Майнстрим, синопсис, питчинг.

— Кто такая Зина? — не унималась дама.

— Да вы её не знаете, — отмахнулся Афоня. — Она по клатчам. По стретчу. Хорошая женщина.

Он поднял щенка повыше, так, чтобы дама видела, как тот страдает. Для убедительности Афоня незаметно ущипнул щенка за заднюю лапу. Щенок взвизгнул так жалобно, что у дамы дрогнуло сердце. А может, и не сердце, а силикон, но суть одна.

— Ой, бедненький, — прошептала она. — Он плачет.

— Это он от счастья, — заверил Афоня. — Ну что, берёте? Последняя осталась, между прочим. Из Америки должны были ещё прилететь, но аэродром имени Двадцатого съезда профдеформации закрыт на ремонт.

Дама молчала. Она смотрела то на рыжего щенка, то на Афоню, который уже начал нервничать.

— А привитая? — спросила она наконец.

— Ещё бы, — Афоня выпятил грудь. — От ковида. От краснухи. И от Альцгеймера тоже. Всё включено.

— А стоит?

— Пийсят тыщь, — выпалил Афоня и тут же добавил, почувствовав, что цена слишком высока даже для Мальтипу: — Ну, это с учётом доставки. Из Америки, сами понимаете, транспортные расходы. И страховка.

Дама, видимо, была не из тех, кто торгуется. Она при деньгах.

— Ладно, — сказала она, тяжело поднимаясь с шезлонга. — Сейчас принесу.

Она ушла в дом. Афоня остался во дворе. Щенок в его руках притих, видимо, поняв, что сейчас его или продадут, или съедят.

— Не дрейфь, элита, — прошептал Афоня щенку. — Будешь жить в шоколаде. И в сомбреро.

Дама вышла с деньгами. Хрустящими, новыми. Афоня взял их, не пересчитывая, сунул в карман.

— Всё, мадам, — улыбнулся он. — Ждите родословную. И биткоины. И клатч.

Он протянул ей щенка. Дама взяла его, прижала к груди, и щенок, наконец-то оказавшись в тепле и покое, перестал скулить.

— Как его зовут? — спросила она.

— Жужа, — сказал Афоня. — Или можно — Просто Бублик. Как хотите. Он умный.

Дама посмотрела на щенка, потом на Афоню.

— А вы кто вообще?

— Я бизнесмен, — ответил Афоня, разворачиваясь. — Крупный. Майнстрим, знаете ли. Зуб даю. Всё по чесноку.

Он пошёл к выходу, не оглядываясь. Походка была прежней – наглая, вразвалочку, как у человека, который только что продал рыжего щенка за полсотни тысяч.

Дама стояла во дворе, смотрела ему вслед, гладила щенка и пыталась понять, что такое «майнстрим» и почему её сомбреро не подходит к этой деревне.

А Афоня уже садился на мотоцикл, заводил его и думал, что нужно поторапливаться. Впереди ещё куча дачников, куча щенков и куча Биткоинов, которые никто никогда не увидит. И Катя, которая, возможно, уже идёт по его следу.

— Лизинг, — сказал он сам себе. — Аутсорсинг. Промоушен. Якши.

Он газанул и рванул с места. Из коляски донеслось возмущённое «мяу». Пыль осталась позади. И сомбреро.

Глава четвёртая

Сказ о том, как Афоня торговал собаками под видом элиты, а кошек — под видом Гамаюнов, и ни одна сделка не обошлась без лизинга.

Афоня играючи продавал мелкую скотинку. Собачонки расходились очень быстро, как горячие пирожки. Одного он продал как ротвейлера — тётке, которая хотела охранять огород. Другой ушёл как ризеншнауцер — мужику, который строил дом и верил в немецкое качество. Третий — как орловский рысак, только мелкий. Молодой паре, которая мечтала о лошади, но в хрущёвку её было не завести.

— Он бегает быстро, — сказал Афоня. — Правда, недолго. Но это потому, что ноги короткие.

Пару это устроило.

С кошаками было сложнее. Брали их неохотно. В деревне и своих котов было полно — каждое крыльцо имело как минимум двух блохастых сторожей, которые считали себя хозяевами жизни.

Афоня подъехал к дому, где на лавочке сидела не молодая пара дачников-пенсионеров. Бабка в платке, дед в тельняшке. Смотрели на мир с таким видом, будто уже всё видели и ничего хорошего не ждали.

Афоня сунул кошака за пазуху. Котёнок вцепился когтями в печень, но Афоня не подал виду — он был готов к жертвам ради бизнеса. Походкой «негра-сутенёра» он направился к калитке.

— Здорово живёте, люди добрые! — начал он, — Вам сегодня повезло. У меня тут лизинг. Я вам кота, а вы мне денюшку. Вот такой вот синопсис.

Пенсионеры посмотрели на Афоню как на дурака. Бабка подслеповато прищурилась, приставила ладонь козырьком.

— Егорка, ты что ли? — спросила она. — Ты чё уже начал бездомными кошками торговать? Опять запил?

Афоня возмутился так, будто его сравнили с грузчиком, а не с олигархом.

— Во-первых, я не Егорка. Я Автандил Вертолётов. Крупный бизнесмен. Уралмаш знаете? Я там главный. Во, зуб даю. А это не простой котёнок. Это очень редкий британский короткошёрстный Гамаюн. Очень редкая порода. Их всего в природе семь штук осталось. Щас вот не возьмёте — всю жизнь будете локти кусать. И не только локти.

Дед, до этого молчавший, вдруг подал голос.

— И скока же ты просишь за котёночка?

Афоня ожил.

— Для вас, как для бывших родственников моей жены (жены у Афони отродясь не было, но пенсионеры об этом не знали), отдам за нидорого. Пятнадцать тыщь.

— Пятьсот, — рявкнула бабка, не терпящая возражений. — Пятьсот рублей. Больше нет.

— Пятьсот?! — Афоня схватился за сердце.

— Пятьсот, — повторила бабка.

Афоня понял: здесь не проскочишь. Он вздохнул, сделал скорбное лицо и выдал:

— Ну, смотрите. Только ради вас. Только всё ради Московского долголетия.

Он отдал котёнка, получил пятьсот рублей и, не оглядываясь, зашагал к мотоциклу. В кармане звенела мелочь. За пазухой было пусто и свежо.

Бабка посмотрела на котёнка. Котёнок посмотрел на бабку. Дед крякнул и налил себе ещё.

А где-то вдалеке уже заводился «Урал», готовый к новым свершениям, новым продажам и новым жертвам агробизнеса.

Афоня остановился возле автолавки, где скопился народ. Народ был разный: кто ждал кефира, кто — хлеба, а кто — просто не знал, куда себя деть. Афоня решил, что это его звёздный час.

Он превратился в Куклачёва. Вылез из мотоцикла, достал из коляски оставшихся кошаков и начал представление. Бесплатный цирк. Жонглировал котами, перекидывая из руки в руку. Коты визжали, царапались, но Афоня не обращал внимания. Он растягивал их в струну, сжимал в комок, крутил за хвосты.

— Коты — это жидкость! — кричал он, подбрасывая очередного мурзика. — Смотрите! Они текут! Они занимают любой объём! Наука, мать её!

Народ молчал. Кто-то крякнул. Кто-то перекрестился. В основном — смотрели как на дурака, но не расходились. Бесплатно — оно и в Африке бесплатно.

И тут сжалилась продавщица. Женщина с красным лицом и синяком под глазом, которая видела в этой жизни всё — и пьяных трактористов, и гнилые помидоры, и даже самого Афоню в лучшие годы. Она взяла одного котёнка, самого хромого и безглазого, и сказала:

— Денег нет. Возьми пряники.

Она достала пакет. В пакете лежали пряники. Твёрдые, как кирпичи. Коричневые, с серым налётом. На вид такие же древние, как мамонты.

— Долгоиграющие, — добавила продавщица.

Афоня взвесил пакет в руке. Пряники были тяжёлыми. Ими можно было забить гвоздь. Или оглушить быка. Или просто положить в карман для самообороны.

— А чё? — сказал Афоня. — И то хлеб.

Он сунул пакет в коляску, отдал котёнка, завёл мотоцикл и поехал дальше.

Из коляски вылетел один пряник, угодил в деда Архипа. Дед не упал. Он только крякнул и убрал пряник в карман — на случай, если придётся обороняться от бродячих собак.

А Афоня уже мчался по просёлку, напевая:

— Лизинг, маркетинг, клатч, аутсорсинг. Пряники — тоже валюта.

Глава пятая

Сказ о том, как последний котёнок стал орудием шантажа, а бабушка поняла, что спорить с Афоней себе дороже.

Всё шло по плану. Одной подслеповатой бабушке Афоня загнал котейку как экзотическую тварь. Насвистел бабуле, что это лемур, который безжалостно убьёт всех её мышей и клопов. Отдал аж за двести рублей — бабушка хотела дать сотню, вторую Афоня просто стырил из её кошелька, пока она моргала.

Второго котёнка он продал деду Игнату — тому самому, у которого он же их и взял. Игнату было лень с дураком спорить, он отмахнулся, сунул сотню и сказал: «Забирай, отстань».

А вот последний, застрял. И так и сяк — никто не брал. Деревня полностью укомплектовалась котами. Они уже сидели на каждом заборе, в каждом сарае, под каждой лавкой. Спрос закончился. Предложение превысило все мыслимые пределы. Рынок рухнул.

Афоня понял: пора включать тяжёлую артиллерию. Он подъехал к дому, где на лавочке сидела бабушка с внучкой. Внучке лет семь, косички, бантики, держит куклу за ногу. Бабушка — в фуфайке, с палкой, с лицом, которое повидало и войну, и голод, и таких проходимцев, как Афоня.

Афоня взял последнего котёнка — тощего, блохастого, с одним полузакрытым глазом — и направился к ним. Подошёл. Сел рядом на лавочку, даже не спросив разрешения. Бабушка аж подскочила.

— Ну что, молодые люди, — сказал Афоня, развалившись на досках. — Давно меня ждёте?

Бабушка вытаращила глаза.

— Да мы, собственно, никого не ждём.

— А я пришёл, — отрезал Афоня.

Он достал из-за пазухи котёнка и, не говоря ни слова, сунул его в руки внучке.

— Вот, Маруся. Держи. Теперь это твой новый друг.

Внучка не была Марусей. Её звали Даша. Но Афоня уже всё решил.

— Ой, какой хорошенький! — пискнула девочка, прижимая котёнка к груди.

Бабушка тут же напряглась.

— Не бери, Даша! Он может быть заразный! Блохастый, с лишаём, а может, и бешеный!

Афоня сделал вид, что обиделся.

— Кто заразный? Я?

— Кот твой может быть заразный, — отрезала бабушка.

Афоня схватился за голову. Потом резко подскочил.

— Ух, тыж ё! А я не знал! — заорал он так, что внучка вздрогнула. — Выходит, кот — заразный? Опасный? Его надо усыпить!

Он снял с ноги ботинок. Старый, кирзовый, с подошвой, которая уже отклеилась. Замахнулся. Внучка заверещала, прижала котёнка к груди, сжалась вся, заплакала.

— Не надо! Не убивайте!

Бабушка попыталась стукнуть Афоню палкой. Палка была старая, но увесистая. Афоня ловко увернулся — не впервой.

— Что ж ты делаешь, изверг! — закричала бабушка. — Девчонку пугаешь! Кота мучаешь!

— Так я нас всех от заразы спасаю, — невозмутимо ответил Афоня, поигрывая ботинком. — Усыпить — и никаких проблем.

— Вот тебе сто рублей! — бабушка вытащила из кармана мятые купюры. — Забирай и уезжай! И кота оставь!

Афоня мгновенно надел ботинок, сунул деньги в карман, улыбнулся самой наглой улыбкой.

— Ну, вот так бы сразу.

Он похлопал внучку по голове, потрепал котёнка за ухо, сел на мотоцикл и уехал.

Из коляски вылетел один пряник, угодил в забор, отскочил и приземлился в крапиву.

— Лизинг! — крикнул Афоня на прощание.

Бабушка смотрела вслед, сжимая палку. Внучка вытирала слёзы и гладила котёнка.

К концу трудового дня у Афони была приличная выручка. Больше шестидесяти тысяч. Он пересчитал деньги трижды: первый раз — до пяти, второй — до семи, третий — до ста, но сбился на двадцати пяти и решил, что хватит.

«Много», — подумал он. — «Очень много. Надо потратить».

Он развернул мотоцикл и поехал обратно к автолавке. Тётя Продавщица уже закрывала фургон, собираясь, домой, но увидела клиента и тут же включила режим «добрая продавщица из народа».

— Ба! Какие люди! — заулыбалась она.

— Дело есть, — сказал Афоня, спрыгивая с мотоцикла. — Давай литр водки, селёдку вонючую, самую вонючую, чтобы дух стоял. И макароны. Зачем мне макароны? Потом разберусь. Макароны — это стратегический запас.

Тётя Продавщица выложила товар на прилавок. Водка — «Белая Горячка». Селёдка — в банке, с запахом, от которого в радиусе трёх метров дохли мухи и блевали клопы. Макароны — рожки, которые лежали с прошлого года и уже успели покрыться белым налётом.

— С тебя, — сказала тётя продавщица, щёлкая на калькуляторе, — три тысячи. Но ты же наш, деревенский. Давай за две. А сдачу с шестидесяти тысяч — шестьсот рублей. Идёт?

Афоня даже не задумался. Он высыпал всю выручку на прилавок: шестидесятитысячную пачку, перетянутую резинкой. Тётя Зина ловко схватила деньги, пересчитала — три секунды, и результат был готов.

— Вот, — сказала она, протягивая Афоне шестьсот рублей мелочью. — Держи. Всё по-честному.

Афоня сунул мелочь в карман, даже не пересчитав. Он вообще доверял людям. Особенно тем, кто продаёт ему водку. И математику он знал частично — что такое «много» и «мало», но отличить шестьдесят тысяч от шестисот уже было выше его компетенции.

— Лады, — сказал он, грузя водку, селёдку и макароны в коляску. — Якши.

Тётя Зина смотрела вслед мотоциклу и улыбалась. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые только что провернули аферу на пятьдесят четыре тысячи рублей.

Она захлопнула фургон и пошла домой — пересчитывать выручку. Дома её ждал муж, который пил самогон и смотрел телевизор. Она положила деньги в тумбочку, под кучу белья, и сказала себе: это мои гробовые.

А Афоня мчался по пыльной дороге, напевая «Птицу счастья». В коляске громыхали водка, селёдка, макароны и три пряника, которые так и не пригодились.

— Теперь можно и гульнуть! — заорал он на всю деревню.

Но гулять было не с кем. Федос в Москве. Катя где-то в Подмосковье. Егорка уехал сдавать корыто. Остались только куры, дед Архип и его самогонный аппарат.

Афоня подумал, что это неплохая компания.

Гулять Афоня решил широко. Не просто так, а с размахом, которого Нижние Выселки не видели со времён последней битвы трактористов за право пахать заброшенный огород председателя. Он прикатил к деду Архипу.

Дед Архип сидел на завалинке, щурился на закат и курил самокрутку, которая воняла так, будто в неё завернули жжёный лапоть и немного навоза. Рядом стоял его знаменитый самогонный аппарат — конструкция из трёх фляг, медной трубки и автомобильного радиатора, которая гудела, как трансформаторная будка, и выдавала продукт крепостью такой, что им можно было обезжиривать двигатели.

— Дед Архип! — заорал Афоня, спрыгивая с мотоцикла и едва не упав, потому что нога затекла. — Я сегодня в большом плюсе! Гульнём?

Дед Архип не спеша повернул голову. Посмотрел на Афоню, на мотоцикл, на пряники, которые торчали из коляски как снаряды.

Дед Архип крякнул, но самогонку отставил. Бутылка «Белой Горячки» была встречена как родная. Он даже сходил в дом за двумя гранёными стаканами, которые, кажется, помнили ещё запуск первого спутника.

Разлили. Выпили. Крякнули. Селёдка пошла на ура, макароны — сухими, потому что варить их было лень. Афоня грыз рожки, запивал водкой и чувствовал себя Наполеоном. Правда, Наполеоном после Бородино, но всё же.

— Слышь, дед Архип, — Афоня закурил «Винстон», который нашёл в подкладке пиджака, — а ты про архив Фроси что-нибудь знаешь?

Дед Архип перестал жевать. Его лицо, и без того морщинистое, собралось в гармошку.

— Фрося? — переспросил он. — Это ж которая ведьма?

— Какая ведьма? — Афоня поперхнулся дымом.

— Ну, Фрося-то. С Погореловки. Она ещё в девяностых померла. Говорили, порчу наводила. На скот, на урожай, на председателей. У нас тут один председатель после неё три года икал, пока не помер.

Афоня задумался. Ведьма. Архив. Макулатура. Это пахло неприятностями. А неприятности, как известно, пахнут либо деньгами, либо магией. Либо и тем и другим сразу.

— Слышь, Афонька. А хочешь совет? Старый. Народный.

— Ну? — Если что... если нечисть полезет... ты это... зови. У меня ружьё есть. И соль. И самогон, который даже демоны не переваривают.

— Я тебя понял, дед, — Афоня похлопал Архипа по плечу.

Он сел на мотоцикл, завёл его с третьей попытки и укатил в темноту. Фара «Урала» выхватывала из мрака кусты, столбы и чьи-то глаза, светящиеся в придорожной траве. То ли кошки, то ли что похуже.

Дома его ждали: печь с остатками углей, стопка макулатуры от Фроси и одиночество.