Ветер в распахнутом окне

Глава 1. Путь, проложенный холодным солнцем

— Сольви, — окликнул ее тот, чей подарок она так и не получила. — Увидимся в следующем году?

Прежде чем отвернуться от горящих впереди фонарей, она растянула губы в подобие улыбки. Искренних для него не осталось.

— Брось монетку в воды Нерита вместо меня, — усмехнулась она через плечо и направилась прочь от здания гильдии, оставляя позади и этого болвана в своей кожаной жилетке, и всякую надежду на поцелуй.

Непривычно теплый ветерок касался раскрасневшихся щек. Сольвейн подняла руку в перчатке и приложила к лицу тыльную сторону ладони. Стальные пластинки, холодные, словно вода в горном ручье, увы не могли бодрым потоком смыть хлынувшие воспоминания. Глупые шутки и цветы без обещаний. Неужели она все придумала?

Ее кожаные сапоги скрипели от каждого шага, а каблуки угрюмо стучали по мостовой. Она слышала только это — шаги и навязчивую, почти осязаемую мысль, которая должна была воплотиться прямо сейчас, в руке, что мягко ляжет на ее плечо, в голосе, с хрипотцой, ставшим до боли знакомым, и прощании, что останется на ее губах. Это разве много?

— Эй, с дороги!

Крик и хлест поводьев выдернули из мыслей.

— Мне на изгородь залезть? — огрызнулась она и пнула кованую оградку.

Мужчина на козлах не удостоил ответом — даже не обернулся. Сольвейн проводила грохочущую телегу сердитым взглядом и сдула со лба упавшую прядь.

К дому идти еще полчаса, переодеваться к ужину еще минут двадцать. Или больше? Снять сапоги, наплечники и ремень с ножнами, спрятать экипировку и быстренько отмыться — минут шесть. А вот мысль о шнуровке корсета заставляла тяжело вздохнуть. Может, отец забыл о ее дне рождения и лег спать пораньше? Колокол собора Доминиума едва отметил седьмой вечерний час, потому платья избежать не удасться.

С широкого прямого проспекта Сольвейн свернула вправо. Привычная, но совершенно неуместная сейчас улица с деревьями по краям дороги. Глядя на спящие вишни, что пронзали вечернее небо острыми ветками, она мысленно поблагодарила Архитектора. Его милостями на голову не падают лепестки, романтично путаясь в волосах. Мысль вновь обожгла несостоявшимся прощанием, и Сольвейн, недовольно пропыхтела носом, поджала губы и ускорила шаг.

На углу показалась знакомая пекарня, чьи двери неизменно украшал отпечаток пятерни, оставленный мукой, а за ней — аллея с двухэтажными особняками из красного кирпича. Из окон лился теплый свет, оставляя желтые прямоугольники на ухоженных лужайках.

Проходя мимо патрульных, Сольвейн опустила голову, затем украдкой обернулась, убеждаясь, что не привлекла внимание стражников. Кроме них под светом фонарей никого не было, — десять медленных вдохов, — и перед своим домом осталась только она. Старый соседский пес тут же учуял ее, зазвенела цепь и сквозь оградку к ней потянулась слюнявая морда.

— Тише ты, — улыбнулась она, просунула руку через прутья и потрепала пса за ухо. — Если не сдашь меня, завтра вынесу тебе, м-м... как насчет кусочка пирога?

Из-под перепачканной пылью белой шерсти раздался жалобный скулеж.

— Вот и умница, — шепнула она и бесшумно скользнула в проход между участками.

Оказавшись под дубом, Сольвейн положила ладонь на крепкую ветку и еще раз осмотрелась. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь решил, будто в дом лезет воровка. Первая ветка, вторая, шорох коры под подошвами.

Вдруг слух уловил краткий звук — кто-то отряхнул ладони, а затем:

— ...так, как вы и сказали, — из-за дома донесся голос отца. — В коллегии строителей никто не задал ни одного вопроса.

— Надеемся на вас, господин, — прозвучало надменно, однако чисто и глубоко, словно собеседник весь день провел, воспевая в хоре величие короля.

Послышался хруст гравия, скрип двери и вечер вновь стал безмолвным. Лишь грохот колес и цокот копыт приглушенно долетали с более оживленных улиц.

Сольвейн нахмурилась и схватилась за следующую ветку, долезла до окна в свою комнату и с тонким скрипом отворила окно.

— Госпожа! — вскрикнула служанка.

— Не вопи! — зашипела она, выпучив глаза, и спрыгнула с подоконника на ковер.

Девушка шумно выдохнула, поправила чепчик и надула щеки.

— Вы обещали не задерживаться.

— Я же говорила, что не могу не попрощаться с отрядом. Лучше помоги — принеси воду и...

— Все уже готово, — отмахнулась служанка.

Под ее ворчание — что-то про благородство и вульгарное поведение — Сольвейн сняла походную одежду и спрятала ее вместе с коротким клинком под кровать. На столике с зеркалом уже стояла чаша и два сложенных полотенца.

— Ты получаешь свое жалование благодаря мне, — напомнила она служанке, обтирая плечи и шею.

— Но вы могли выбрать любую работу, почему пошли в наемницы? — возмущенно выдохнула та, расчесывая ее волосы. — Что если у вас появятся шрамы? Что если на лице? Кто возьмет вас замуж? Да у вас мозоли на руках! И это, — она ткнула пальцем в ее окрепшую, но не сказать, чтобы внушительную мускулатуру. — Теперь ко всем платьям рукава пришивать.

— Ну хватит причитать, — бросила Сольвейн и опустила руки в чашу с остывшей водой.

Умывание, как при нырке в прорубь, перехватило дыхание.

— От вас несет дымом и вином. Только не говорите...

— Всего кружку вина выпила.

— Госпожа, это недопустимо!

— Я уже взрослая.

— Вы стали взрослой лишь сегодня!

— Вельра, довольно! — вспыхнула Сольвейн и легонько шлепнула служанку по руке.

Та, конечно, раскрыла рот и разразилась возмущением. Закатывая глаза, пришлось слушать о жалобе на рукоприкладство, текст которой так и не будет написан.

Когда пушистое полотенце собрало остатки влаги, а у Вельры иссякли уже ставшие привычными оханья и стенания, Сольвейн, наконец, влезла в зеленое платье и собрала руками волосы.

— Не знаешь, с кем встречался отец?

— Господин Сигвард весь день провел в своем кабинете, — доложила служанка, вымещая обиду на шнурках от корсета. Эти же усилия отдавались в ее голосе натужными ударениями, — Днем мне удалось подслушать его разговор с представителем коллегии водных мастеров.

— И как?

— Они отклонили предложение. Ваш отец был очень подавлен, даже отказался десерта с сухофруктами. Потому, если за столом его внимание будет поглощено тарелкой, не обижайтесь.

— А после?

— Вроде, никто не заходил.

Сольвейн схватила ртом воздух.

— Полегче, пожалуйста! Ребра мне сломаешь.

Вельра проигнорировала, продолжая утягивать ее талию так, словно госпожа не заслужила ужин в собственном доме.

— Готово, — выдохнула служанка и вытерла со лба никогда не проступающий пот.

Сольвейн посмотрелась в зеркало, поправила светлые волосы, расправила кружево на правом плече и подняла уголки губ. Стоит распустить хвост, переодеться в платье — и в отражении уже была не наемница, а пристойного вида молодая девушка.

— Всегда бы так, — проворчала Вельра и подала длинный шелковый шарф. — Прикройте руки, иначе господин решит, что ваши занятия проходят не в библиотеке, а на складе.

— Не такие уж большие руки, — пробурчала Сольвейн, кутаясь в прохладную розовую ткань.

В коридоре раздался топот, что-то врезалось в стену и дверь открылась от пинка. В комнату влетел мальчишка в желтом жилете поверх рубашки.

— Леви! Стучись, прежде чем войти!

Его лицо прочертила хитрая ухмылка.

— Прости, сестра, — неискренне произнес он и начал скакать вокруг подола, оглушая комнату топотом. — Что тебе подарили наемники? А тот парень? Он...

— Какой парень? — перебила Вельра.

Сольвейн издала гортанное возмущение и схватила братца за плечи.

— Угомонись, иначе не покажу новый меч.

Леви взвизгнул от восторга, взял несколько обещаний и со смехом выскочил в коридор. Глядя ему вслед, Сольвейн с сожалением перебирала в голове, клыками каких тварей сможет их исполнить. Вокруг столицы и не водится ничего интересного, на пару дней сходить в западные рощи? Опять отцу врать придется.

Завершив образ легкими замшевыми туфлями без каблуков, она прикрыла глаза и Вельра распылила на нее четыре облачка розовой воды из флакона.

— На всякий случай, я попросила повара приготовить мясо на открытом огне.

— Не может быть, чтобы от меня так сильно пахло табаком и вином, — покачала Сольвейн головой и вышла в коридор.

Поход по лестнице и дальше — через узкую темную прихожую — сопровождался неодобрительными взглядами родственников, взирающих с портретов: прадед, поджав губы, провожал каждый шаг почти ощутимым раздраженным ворчанием; двоюродная тетка, половину которой закрывала стоящая перед ней ваза, улыбалась уголками губ, насмехаясь над их обстоятельствами. Даже изображение матушки, чей взгляд, обычно мягкий, позволяющий расправить плечи, сегодня словно стал печальным, отведенным к вешалке с плащами и пальто с легким разочарованием.

В гостиной с двумя зашторенными окнами, большую часть которой занимал широкий стол, уже сидел отец. И Сольвейн облегченно выдохнула, видя в его руке трубку и легкую дымную вуаль, что покачивалась вокруг его головы.

Три светильника на стенах, зажженный камин и шесть свечей на столе рассеивали полумрак, позолота на шторах мерцала от пламени, блики скользили по гладкому дереву расставленных стульев. На потолке плясали отбрасываемые пламенем тени.

Сольвейн искренне улыбнулась и подошла ближе, шурша платьем.

— Добрый вечер, отец.

Он поднял голову, будто очнувшись от туманного сна, и встал со скрипучего стула.

— Милая, с днем рождения, — устало улыбнулся он и взял ее за руки. — Я уж думал, ты не спустишься.

Отвернувшись, он поднял из тени, что падала на соседний стул, небольшую деревянную шкатулку.

— Надеюсь, тебе понравится.

Под крышкой оказалась серебряная заколка — солнце, прикрытое ветвью ивы. Изогнутые лучи, через один украшенные камушками, сияющими в теплом свете, указывали на все ныне открытые ей направления.

Ее глаза защипало и Сольвейн не сразу подняла голову.

— Отец, благодарю вас, но... разве мы можем тратить нумма на...

— Не тревожься об этом, — произнес он и подвинул стул, усаживая дочь.

Сольвейн, держа заколку обеими руками, встретилась с ним взглядом.

— А как же... — и сразу осеклась, едва не сболтнув подслушанное Вельрой. — То есть, вы же хотели привлечь новых работников.

Стул под ним снова жалобно скрипнул.

— Я не мог оставить тебя без подарка, милая, — пожал он плечами и почесал впалую щеку.

Вскоре прибежал Леви, прыгнул на колени к отцу и начал, прямо захлебываясь словами, рассказывать о вычитанных сегодня шпиглюмах. Сольвейн, ни разу не видевшая статьи о гипнотизирующих кошках в бестиарии гильдии, слушала вполуха. Ее больше занимал отварной горошек, зеленый, как глаза, в которые она больше не хотела смотреть. Она и правда все придумала? А как же прогулки в кленовой роще на западной окраине города? Смех и букеты из алых листьев, залитый теплым светом пожелтевший луг... Она тяжело вздохнула и отпила из бокала.

Отец тихо посмеивался над рассказами Леви, почесывая небритый подбородок каждый раз, когда непоседа поднимал руку и заявлял, что убьет всех чудовищ на свете. Сольвейн доела горошек, чтобы более не отвлекаться на утраченное, и присмотрелась к отцу. При движении на его висках блестела проступившая седина, хотя ему едва исполнилось сорок. Слишком ранние следы никому не нужных услуг по прокладке подземных каналов.

Или нужных? С кем он говорил?

Тихий треск поленьев и звон вилок мерно сменился посапываением Леви. Братец опустил голову на отцовскую грудь и, судя по счастливой улыбке, наверняка отправился в красочные сны, в которых он ставит ногу, облаченную в сверкающие латные сапоги, на лошадиную голову побежденного экивора.

Беззвучно пожелав друг другу спокойной ночи, отец, с Леви на руках, и Сольвейн разошлись по своим комнатам. Она прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, прикрыв глаза. Тяжесть деревянной шкатулки в правой руке напоминала, что, вероятно, придется взять еще несколько заказов в гильдии, чтобы заранее собрать нумма на налоговый сбор. Но эта мысль пришла с легкой улыбкой, несмотря на то, что одиночные поручения не принесут осеннего заработка. Отец не забыл. Значит, и она не забудет, и завтра вечером, пока он будет на заднем дворе, найдет его учетную книгу и вычислит глубину их упадка.

Повесив платье на спинку стула, она сделала глубокий свободный вдох и потушила светильники. В комнату зашел свет зимней луны, белый, как кожа на ее запястье, и холодный, как чувство, за которое она старалась держаться, чтобы не рычать в подушку от досады.

* * *

Робкое пламя поднялось над горизонтом, касаясь черепичных крыш холодными лучами. В комнату пробрался рассвет — тихий, насколько позволяла ожившая улица, и суровый, стучащий в висках выпитой вчера кружкой вина. Сольвейн еще не открыла глаза, но уже зажмурилась от головной боли. Рангиль, подлец — обещал ведь, что не станет покупать дешевое пойло. Теперь даже подзатыльник ему не отвесить, наверное, уже качается в седле на пути к озерным долинам.

Она села, свесив ноги с кровати, слушая безжалостный серебряный звон. Семь утра. Вельра уже успела приготовить чашу с водой и полотенца. В круглой глиняной баночке почти не осталось зубного порошка. Сольвейн собрала его по краю щетинками своей щетки, подсчитывая во сколько ей обойдется поход в аптечную лавку. В прошлый раз покупки опустошили кошель на четыре серебряных — три дня работы на доставке, если не выходить за черту города.

Закончив с умыванием, она достала из комода узкие коричневые штаны и белую рубашку, оделась и накинула сверху приталенную жилетку. Туфли справа от двери показались слишком угловатыми и тесными, потому Сольвейн вытащила из-под кровати походные сапоги до колена, и убедилась, что на темной коже нет дорожной пыли. Так и спустилась к завтраку, перебирая во рту свежую травяную горечь. Отец уже сидел на своем месте спиной к камину.

— Доброе утро, милая, — сразу нахмурился он. — Разве сегодня у тебя есть занятия?

— Нет, — улыбнулась она и села справа от него, поцеловав в щеку. — Вы бы побрились.

Он отстраненно провел пальцами по щетине, но брови не расслабил.

— Если решила прогуляться, найми экипаж, я дам денег на расходы.

Сольвейн наклонилась над столом, сгребая в свою тарелку ломтики ветчины, хлеб и кашицу из вареной фасоли.

— Здесь недалеко, не переживайте, мне полезно будет пройтись, — соврала она, подняла чашку с чаем, звеня фарфором, и спрятала за ней взгляд.

— Пусть снега и нет, это же не повод...

— Отец, — улыбнулась она. — Я уже взрослая девочка и могу за себя постоять.

— И правда, — вздохнул он и отвел взгляд к окну. Крепнущий солнечный свет очертил его лицо, открывая височную впадину, темные круги под глазами и щеки, утратившие всякий намек на минувший достаток. — Жаль, твоя матушка не видит, какой красивой ты стала.

Пришлось на миг задержать дыхание, подавляя подступивший к горлу ком.

— Не такой уж и красивой, — усмехнулась она, совладав с голосом. — Мне до вас далеко. Только посмотрите на свою осанку.

Он повернулся к ней и мягко улыбнулся.

— Только... будь осторожна, — произнес он, затем положил на стол один золотой и добавил, пресекая протесты, — Пусть будет у тебя. Под солнцем Наттлумена плохого не происходит, но... на всякий случай.

Сольвейн кратко улыбнулась и убрала монету в карман штанов. Еда с терпким чаем вернула способность мыслить ясно, но к этому времени отец уже поднялся в свой кабинет. Вопрос о его вчерашней встрече так и повис у нее на языке.

А что она спросит? Прости, отец, в открытое окно на другой стороне дома долетели голоса? Ее глаз дернулся.

Вельра не спустилась, значит, Леви не хочет вылезать из-под одеяла, потому Сольвейн сама собрала тарелки и отнесла на кухню. Дедушка с кустистыми бровями, подрабатывающий их поваром, благодарно забрал посуду и пообещал приготовить на ужин что-то особенное.

— Отложите, пожалуйста, кусочек пирога.

— Вам завернуть с собой? — спросил дедушка.

— Нет-нет, — улыбнулась она, уже представляя грохот цепи. — Я заберу его вечером.

Вернувшись в свою комнату, она убрала в шкаф платье, достала темно-зеленый камзол без украшений, отмечая парочку потертостей на шелковой подкладке. Ну, ничего страшного, главное, что все пуговицы на месте. Привычная тяжесть легла на плечи, внутренние карманы наполнились мелочами: записной книжкой и грифельным стержнем, обмотанным кожаным шнурком, небольшим ножом с блестящей крестовиной и железной фляжкой на несколько глотков воды.

Готовая ко всему, она вышла в коридор и постучала в дверь кабинета.

— Отец?

— Да, милая? — пробормотал он, скрипя пером и не поднимая взгляд от бумаг.

— Я прогуляюсь в центральных кварталах, нужно что-нибудь отнести в Законотворческую палату?

— Н-нет, — задумчиво протянул он и посмотрел на нее. — Шарф не забудь.

— Как раз собиралась взять.

— Вообще... загляни в коллегию водных мастеров, если тебе по пути, — вдруг сказал он и достал из выдвижного ящика стола пухлый конверт.

Сольвейн прошла в кабинет, тихо скрипнув половицами, и взяла документы. Вскоре она, накинув серое пальто, вышла на улицу, вдыхая холодный воздух сквозь крупную шерстяную вязь. Коричневый шарф по-прежнему хранил аромат пролитых на него духов. Дерия, конечно, клялась, что опрокинула целый флакон лавандового масла случайно, и Сольвейн бы охотно в это поверила... если бы не хитрая ухмылка подруги, что появлялась каждый раз при виде этого шарфа на ее шее.

Свет Робкого пламени окончательно разогнал тени в проходах между дворами — холодными лучами рассеял остатки вчерашних обид и похмелья, помогая шагать по мощенной улице с легкой улыбкой на губах и золотым в кармане.

Увы, друзья, обретенные в начале осени, отправились в далекие северные земли, но улицы столицы, грохочущие колесами телег и громкими голосами, не позволяли усомниться ни в возможностях заработать в одиночку, ни в своих способностях. Да и отец сложа руки не сидит.

Сольвейн слегка нахмурилась и прямо на ходу заглянула в конверт, благо отец не стал его запечатывать, и бегло прочла верхние строки первых трех листов. Чертежи и сопроводительные бумаги.

— Подземная река, — пробормотала она и спрятала документы обратно.

Может, отец продал какой-то старый проект? И когда это их семья работала в западных кварталах? Она почесала шею и развязала шарф — все равно не холодно, а от запаха начало клонить в сон.

Пройдя через улицу со спящими вишнями, Сольвейн повернула на широкий, гудящий от прохожих проспект, разглядывая вывески и свое отражение в мутных стеклах. Ее осанка, прямой силуэт и четкий шаг возродили хрупкую мечту о службе в гвардии. Белая форма, серебряные украшения... Хватило бы у нее навыков, чтобы маркиз Эсиль обратил внимание на дочь из рода, едва способного назвать себя благородным? Она мотнула головой, вспоминая рассказы о жесточайших тренировках и... взглядах гвардейцев — пронзительных и безразличных, наблюдающих из-под блестящих серебряных козырьков. Вероятно, она бы так не смогла.

Увернувшись от осла, Сольвейн ускорила шаг — лучше отдать документы в коллегию сразу и освободить руки. Вдруг удасться взять в гильдии пару заказов на доставку. Может, если повезет с поручением из аптеки, и цену на зубной порошок скинут? Не хотелось пользоваться растертой угольной пылью смешанной с травами.

Вскоре вдали блестел серебряный шпиль собора Доминиума. Будь небо закрыто облаками, он бы пронзил и их, и всякое сомнение в Гармонии Архитектора. Высочайшее здание города — лишь при взгляде на резкое сияние купола по спине пробежали мурашки. А следом за чистым блеском по городу прокатилась незатухающая волна, сотрясая звоном оконные стекла. Восемь утра.

Возле тележки с овощами, стоящей на входе в пустой темный переулок, она притормозила, прислушиваясь к разговору.

— ...стража с Блюстителями, — кивнул продавец, отдавая женщине корзинку.

— И Блюстители?

— В коллегии строителей у меня знакомый, прибегал час назад, сказал не ходить туда.

Женщина охнула и приложила пальцы к губам.

— Зараза какая?

Продавец пожал плечами.

— Стражники говорили про какую-то пыль. Может, в строительные смеси что-то не то намешали? Года два назад, кажись, уже было такое.

Сольвейн нахмурилась, однако, более ничего интересного не услышала — женщина начала причитать, а продавец, явно слушая только звон в ее кошельке, предлагал попробовать новые тыквы.

Сделав крюк, огибая непроницаемый каменный забор Юго-восточного гарнизона стражи, Сольвейн оказалась на ступенях длинного трехэтажного здания из желтого песчаника. Каменный козырек придерживали скромные колонны. Тяжелые двустворчатые двери поддались не сразу, глухо скрипя не смазанными петлями.

Просторный зал прихожей полнился кислым запахом усталости и его носителями: секретари в льняных рубашках и жилетах, роняя бумаги, бегали вправо и влево; стражники в серых стеганых куртках бряцали стальными наплечниками, принимая документы с недовольными лицами. Даже один гвардеец — высокая девушка стояла на лестнице, статная и, казалось, безжалостная, словно зимний ветер, и переговаривалась с потрепанным мужчиной. Он постоянно поправлял очки и водил пальцем по бумаге, но внимание Сольвейн привлек не он. Она не моргая смотрела на сверкающую крестовину длинного меча, в которой скользили золотые солнечные лучи. Судя по ножнам, клинок был узким, но наверняка тяжелым, а в случае Сольвейн — неподъемным по цене и той смелости, которой ей бы в жизни не достало, чтобы попросить гвардейца, облаченного в белую форму, подержать меч в руках.

Продолжать так нагло пялиться было бы просто неприлично, и потому Сольвейн постаралась ободриться — быстро вздохнула и поспешила в правое крыло. Она помнила куда свернуть, чтобы попасть в кабинет господина Гримвига. И пусть его полномочия не распространялись на западные кварталы, он наверняка выручит и отнесет документы нужному клерку.

По дороге среди споров о сломанных питьевых фонтанах и подземных резервуарах порой мелькали разговоры о коллегии строителей. Новости, заставляющие хмуриться все больше и больше:

— Тридцать человек отравились. Блюстители не смогли решить все на месте — отвезли людей в Доминиум на телегах. А что стражники? Им бы читать научиться, — слышалось из приоткрытых дверей кабинетов.

Сольвейн оглянулась, жмурясь от яркого света, что заходил через окно в дальнем конце коридора. В голове послышались подслушанные вчера голоса и по спине пробежал холодок. Отец и незнакомец. Встреча не в доме, а на заднем дворе. Один золотой в ее кармане и вопросы, которых, по словам отца, в коллегии строителей никто не задал.

Она постучала в дверь, но мысли занимали совершенно иные вещи: детали, некоторые сломанные ложью о своей работе, другие целые, хранящее тепло отцовских рук и веселые проделки братца. Мозаика с поблекшими красками, грозящая треснуть от возможной правды. Отец причастен к массовому отравлению?

— Госпожа Сольвейн! — улыбнулся мужчина, откладывая перо и поднимаясь со стула. — Я ожидал вашего отца, он в добром здравии?

— Да... — потупила она взгляд, — Да, он в порядке, попросил меня занести бумаги.

Господин Гримвиг, ровесник отца лишь по годам, сохранил на своем гладковыбритом лице свежесть и смуглый цвет неувядающей юности. Повезло же иметь в роду солнечный народ.

— Расскажите, что это за проект? — спросила она, передавая конверт. — Я глянула мельком, но ничего не поняла.

Он вышел из-за стола и достал бумаги, пролистывая документы. Его внимательные зеленые с золотом глаза удивительно быстро изучали содержимое.

— Реставрация стоков, — ответил господин Гримвиг, не поднимая взгляд. — Сигвард отправил рабочих на исследование старых участков и подготовил отчеты. Теперь мы можем заняться ремонтом.

Сольвейн тут же вспомнила слова Вельры и не удержалась:

— То есть, этот контракт вы не стали с ним заключать? — возмутилась она. — Вы же знаете, в каком положении наша семья! Отец в состоянии...

— Послушайте, — мягко улыбнулся господин Гримвиг. — У вашего отца недостаточно рабочих. К тому же, у него нет лицензии на работу в западных кварталах — там подземная река и...

— Да я сама спущусь в стоки!

— Я знаю, — вздохнул он и кивнул. — Мне удалось достать разрешение, чтобы Сигвард исследовал старые участки. Ему хорошо за это заплатят — аванс в четыре золотых уже у него, и, после проверки отчетов, еще четыре. Он сможет погасить долги и даже заплатить рабочим за следующий месяц. Однако, ремонтом будет заниматься компания виконта Сенкора. Мне жаль, Сольвейн.

— Нет, я... простите, что вспылила. И спасибо, господин, — она поклонилась, приложив руку к груди. Ее щеки залил румянец, опаляя и стыдом, и облегчением. Золотая монетка сразу перестала оттягивать карман.