Право на жалость

Глава 11. Декабрь 2017. Дорога

В нашем ряду не оказалось пассажира. Мари-Хелен сидела у окна, я — посередине. А справа не было никого. Маленький подарок судьбы.

Который компенсировался ноющим ребёнком где-то в середине салона.

Пробормотав что-то о весёлой ночи, моя соседка укрылась пледом и спросила.

— Скажи, а этот твой Зверь. Которого мы там видели. Он и здесь, ну, в нормальном мире, существует?

— Да. Существует. Но не всегда проявляет себя.

— Занятно. Я так и поняла. — Она натянула плед повыше. Почти до шеи.

Я понял этот жест.

— Ты видела, да? В Форин-офисе.

— Да. Жутко. А по тебе и не скажешь.

— Я не буду оправдываться рассказами о том, что именно сделали эти люди. Если решишь узнать больше, найду материалы.

— А… в машине… охранник? Ты его… взломал?

— Что?

Мари-Хелен била мелкая дрожь. Она стучала зубами, как будто не могла согреться. Я протянул руку под плед, и девушка моментально схватила её, сжимая до боли ладонь.

— Т-ты зас-ставил его? — слова как будто состояли из морозного тумана.

— Нет. Я не умею. И не хочу учиться.

— П-почему т-тогда?

— Страх. Они пытались вырваться на лимузине. Мотор на воротах делал процесс похожим на церемонию, а не на открытие. Паника, страх, толпа впереди.

— И т-ты…

— И мы со Зверем порвали бензопровод. А потом ворвались в салон, но это было уже не нужно.

Она молчала, дрожь медленно уходила из её руки, хотя ногти всё ещё давили кожу.

— Я… я хочу тебе верить. И боюсь. Чем дальше мы от дома — тем сильнее.

— Я не буду тебя разубеждать.

— Почему машину?

— Толпа. Водитель на адреналине. Тяжелый лимузин, у которого движок разогнан на максимум и только ждёт момента срыва.

Ещё один импульс в ладони. На этот раз граничащий с нежностью.

— Почему ты?

Я молчал. Решив, что я пытаюсь уйти от ответа, Мари-Хелен дёрнула меня за руку, привлекая внимание. Глаза молили не молчать.

— Потому что та боль, которую ты во мне проклинаешь — моя движущая сила. И потому, что я знаю, к чему она ведёт.

— А остальные? Ты не можешь быть самым сильным? Самым правильным, самым стойким?

— Не могу. Но, наверное, самый упрямый. И тот, кто помнит.

— Что помнит? Зачем? — Она шептала быстро и немного зло, не понимая ни капельки из того, что я нёс. — К чему эти ребусы?

— Всех. И друзей, и врагов. Так надо.

— Кому? Кому надо?! Алекс, это же нонсенс.

— Мне.

— И этих… которые…

— И этих.

— И меня?

— Да.

— Поцелуй меня. Я хочу, чтобы ты запомнил.

Теперь дрожал я. Её взгляд не говорил ни слова о романтике или чувствах. Но и не позволял оторваться.

— Только не закрывай глаза.

Я не закрывал.

Это был самый странный, самый сумасшедший поцелуй в моей жизни.

Но он был.

После него стало хуже. Мари-Хелен накрыли воспоминания вторжения. Ей было больно выплёвывать слова о том, как она открывала дверь, не имея возможности прервать процесс. Как удерживала бабушку, пока менталист с материнских рук тянулся «наложить печать».

Как им дали свободу сидеть двумя испуганными курицами у окна, и смотреть за тем, что будет дальше, отобрав возможность двигаться и оставив как подачку дыхание и глотательный рефлекс.

Как эти твари ломали её, заставляя пережить вчерашний… уже позавчерашний вечер. Секунда за секундой извращая её мысли и желания, мои слова и действия. Вытаскивая на поверхность всю грязь, которую она накопила в душе и измызывая ею каждый лепесток подаренных калл.

Я гладил её по руке, не пытаясь успокоить. Почему-то казалось важным дать ей высказать всё, с первого до последнего страха, как будто их можно будет забрать и сжечь за домом в отхожей яме.

— Скажи, что было настоящего? Где была я, где ты, а где — это чудовище, которое подменило меня собой?

— Всё было настоящим. — Мари-Хелен вздрогнула. — Если бы я почувствовал фальшь, я бы не встретил тебя там…

— Почему?..

— Я бы решил, что это ловушка. И отвлёк тебя другим местом и временем.

— Ты хочешь меня успокоить? — Ладонь, так и оставшуюся в плену, снова укололи ногти, вонзившиеся от несоразмерности страха и надежды.

— Нет. Я говорю правду. И сейчас этой дряни нет. И ты можешь посмотреть туда, увидеть, вспомнить, почувствовать себя. И, значит, это действительно была ты. Твоя игра, твоя надежда, твоё желание дать себе свободу.

— Не игра, Алекс. — Мари-Хелен отвела лицо, но иллюминатор был хорошим зеркалом. — Ты мне веришь?

— Да. У меня нет повода не верить.

— Зануда. Du kannst auch alles zerreden.

Я покачал головой.

— Какой есть.

— Spasibo. — Практически одними глазами сказала она.

Гамбургский аэропорт почти не запомнился. Не то чтобы там нечего было смотреть, но после разговоров в самолёте всё материальное казалось неважным. Мысли разрывались между домом, теми, кто остался на базе, теми, кто сейчас легендировался в Финляндии и человеком, вверившем свою жизнь в руки палача, который приводил приговоры в исполнение, прикрываясь ею.

И каждая мысль была тяжелей остальных.

К чёрту физику.

Офицер на транзите и здесь прикопался к маршруту Мари-Хелен, но если в Хитроу это была демонстрация власти, пусть и маленькой, то здесь — маркером порядка.

На пункте пограничного контроля ситуация повторилась. Это превращалось в фарс. Я не подавал виду, помогая моей спутнице удержаться от глупостей и резких движений.

Когда мы прошли, она дёрнула меня за руку и прошептала.

— Знаешь, у меня было жуткое желание сказать, что я лечу к мужу, а потом поцеловать тебя.

— Зачем?

— В прошлый раз, когда я тут была пять или шесть лет назад на конференции как лучший студент потока, именно этот… — Мари-Хелен замолчала на секунду, подбирая эпитет, — мою подругу-китаянку довёл до истерики вопросами.

— Ты его запомнила, что ли? Пять лет…

— Да, у него мерзкая родинка над ухом. Такое не забывается.

— А ещё на меня ругалась.

— Правда, двойные стандарты — это здорово? — её невинный вид и абсолютная серьёзность напомнили мне о тонком английском юморе.

Я до момента отрыва от земли не верил, что мы вырвались. Конечно, ещё оставалась возможность вернуть рейс, посадить в аэропортах по месту следования, но ощущение облегчения постепенно наполняло душу теплом.

Мари-Хелен, несмотря на кофе, умудрилась уснуть, а я боялся уронить себя. Голова, перестав крутить мысль о побеге, переключилась на Татьяну и Марину. Тот приступ в парке, атака через стигматы.

Я не мог доказать, но мне казалось, что там всё пошло не по плану. С Дашей в качестве сверхпроводника Марина должна была спокойно проморозить датацентр хоть до мантии, не заставляя её цепляться за когда-то проложенную связь.

Радовало то, что они были живы и в силах, когда я призвал их на помощь.

«Если только твоя память — не последнее их прибежище…» — я готов был сейчас на лоботомию, лишь бы изжить подсознание из себя, но логика в этой мысли была.

Мари-Хелен заворочалась во сне. Я подоткнул ей свой плед, который вывалился из-под головы и попытался ни о чём не думать до конца полёта.

На третьей минуте провалился в сон.

Проснулся от нудящего сигнала «пристегнуть ремни», попытался размять затёкшие ноги, но передние кресла заметили, что не в их смену.

В салон вышла стюардесса и объявила, что посадка в Шереметьево через 20 минут. Погода в Москве ожидается ясная, солнечная, днём до минус семи. Ветер не больше пяти метров в секунду.

— Минус семи? — ужаснулась Мари-Хелен. — Я же…

— Ничего, Таня отогреет.

— Tan’ia?

— Это форма имени Татьяна. У вас с этим сложно, а в русском языке множество форм.

— А у твоего имени?

— Алексей — взрослая, полная форма. Лёша — простая, для близких людей. Лёшка — уменьшительная, для очень близких или для детей от взрослых. — Я почему-то увлёкся. — Лёшенька — уменьшительно-ласкательная форма. Лёха — для друзей, эдакое панибратство.

— Ой, здорово как. А для меня что-то найдётся?

— Ну для Мари, наверное и не знаю даже. — Я смутился. — А для Хелен, по русски Елена, Лена, Ленка, Леночка.

— Знаешь, а мне нравится. — Она интуитивно выбрала нужную форму. — L’ienochka. Смешно звучит, как будто во рту щекотно.

Сон явно пошёл Мари-Хелен на пользу, заставив хотя бы ненадолго отбросить ужас последних часов.

Вышли одними из последних, нарочито делая вид, что копаемся, что-то ищем, пропуская то семьи с детьми и чемоданами, которые наши на любом рейсе умудряются затащить ручной кладью. Потом был спешащий подросток, который и не пытался пропустить ни одного из пытающихся встать со своих кресел людей. Затем была стюардесса, озабоченно пытавшаяся протолкнуться из задней части салона.

— Мне страшно. — Первые слова на русской земле. Предсказуемо, но всё равно неожиданно.

— Я с тобой.

Мари-Хелен вцепилась в руку.

— А если я здесь буду не нужна? Куда мне тогда? Я же не смогу даже вернуться!

— Я не думал ещё. Прости.

— А мама, папа, как я с ними?.. — она меня не слушала, погружённая в себя.

— Встречи на нейтральной территории, или поможем перебраться. — Я говорил и не верил сам себе. Если уж молодое и пластично сознание в итоге ломается, то что будет с людьми пятидесяти лет?

— Алексей. Обещай, что не выбросишь меня. — Девушка была на грани. — Соври, но пообещай…

Я обнял её. Она вцепилась в меня. Пальцы передавали дрожь сквозь костюм.

— Не буду врать. Мы тебя не оставим.

— Ты и… твой Зверь?

— Нет, я надеюсь, что мы сможем стать твоим домом.

— И много уже таких «бездомных» вы подобрали? — она уже отстранилась, смотрела на меня в опустевшем коридоре.

— Я — один из.

— Ты был не с самого начала?

— Хуже. Но это слишком долгая история.

— Будешь должен. — Мари-Хелен вздохнула, принимая данность, и потащила меня дальше. — Куда теперь? Звонить твоему начальству?

— Не звонить, передать сигнал.

— Ах да, K-G-B… — она устало улыбалась.

— Практически. И ты будешь с нами! — теперь улыбался я.

Мы вышли в транзитную зону, и я направился к офицеру на пункте пограничного контроля.

— Вернитесь в очередь. — Он протянул руку в сторону формирующихся трёх потоков из двух прибывших рейсов. Ещё три кабинки стояли пустыми и без света.

Узнаю страну родную. На пустом месте очереди сформировать — это нигде так не умеют.

— Майор Федеральной Службы Безопасности Топорков Алексей Николаевич. — Лейтенант, только что направлявший иностранца «куда подальше», машинально дёрнулся, чтобы принять стойку смирно.

— Удостоверение личности, — я на память продиктовал затверждённые когда-то цифры.

— Передайте старшему смены применить «Сирена-резерв» ноль-три-семнадцать. Текст сообщения дословно: «Шереметьево. Транзит. Требуется эвакуация иностранного гражданина. Доставить зимнюю одежду.»

— Разрешите идти?

— Номер-то записал?

— Так точно!

— Ступай. — Я вернулся к Мари-Хелен, старательно делавшей вид, что не смотрит.

— Major. — Произнесла она на английский манер. — Это высокое звание?

— Самое низшее для старших офицеров. Но с потенциалом роста.

— Ну да, премьер-министров убивать — сержанта не отправят.

— Ты чего злишься? — Я попробовал взять её за руку, но Мари-Хелен вырвала её у меня.

— Не знаю. Я только сейчас поняла, что я — предательница.

— Предательница кого? Тех, кто на тебя натравил счастливую семейку?

Её передёрнуло. Не комично, как это рисуют в анимации, не драматически, как это играют в театре, а нутряно. Так, как будто на спине сидел огромный паук, и нужно было от него избавиться.

— Не мучь меня. Пожалуйста. — Девушка тяжело дышала. — Просто скажи, что будет хорошо…

— Не будет. Прости. — Она почти молила соврать. — Но всё, что мы сделаем, будет нашим.

Медленно, как сомнамбула, она подошла к банкетке и села на неё.

Уронила лицо в ладони и по-девчачьи, навзрыд, заплакала.

Мои руки со своих плеч она не стряхнула. Но и ко мне не прижалась.

Я молчал, слушая плач, стараясь не сжать ладонь при особо сильных спазмах. Наконец, она остановилась, протянула руку, и я вложил в неё платок.

«Последний»

Она вытерла лицо, высморкалась, отвернувшись, и мягким, но решительным действием освободилась от моей руки. Выбросив платок, она вернулась на место, положила ладони на колени, и, старательно не глядя на меня, сказала спасибо.

Я промолчал.

Вернулся лейтенант. И если бы я не встал, и не захромал к пункту контроля, то чувствую, закричал бы на весь зал «Алексей Николаевич». Мальчишка.

Сам таким был.

— Полковник Коливошко дал указания доставить вас на служебный адрес, обеспечить необходимым. — Парень частил, ощущая сопричастность. — Машину уже готовят, старший смены занимается. Просили передать, что прибудут как можно скорее. И попросили не покидать адрес.

— Спасибо.

— Служу России!

— Погоди, а когда нам… — я покрутил ладонью в воздухе.

— Товарищ капитан обещал за полчаса всё сорганизовать. Товарищ майор, скажите, тяжело было? — глаза парня горели любопытством.

— Было. — Сместил акцент я.

Он всё понял, кивнул и вернулся к работе, только иногда искоса поглядывая на нас с Мари-Хелен.

— Нас разделят? — я не ожидал этого вопроса. Дёрнулся, как от удара током.

Немного помолчал, обдумывая варианты. Их было много. Неприлично много. И нежелание Конторы участвовать в киднэппинге было одним из них.

— Думаю, что нет.

— Думаешь, или надеешься? — Ох уж эти нюансы произношения.

— Рассчитываю.

Мари-Хелен впервые подняла глаза.

— Правда?

— Alles.

Она протянула руку, и я вложил ладонь в её.

— Я… я переживу. Ты только обещай, что это ненадолго.

Я только сжал её подрагивающие пальцы.

Нарочито громкий стук каблуков по покрытию заставил поднять глаза. Бородатый капитан с отчётливо написанным на лице выражением «Как же вы работать мешаете», стоял перед нами.

— Прошу следовать за мной.

Решив не читать ему нотаций, что даже свиньи хрюкают, когда знакомых видят, я поднялся сам и помог встать Мари-Хелен.

Смерив её с головы до ног, капитан хмыкнул, но кивнул каким-то своим мыслям. Развернулся и мы пошли.

Лейтенант, когда мы проходили пункт контроля вскочил по стойке смирно, и явно было видно, что не ради начальника. Я кивнул ему. Почему-то стало теплее на душе.

Идти было недалеко, служебная комната с ничем не примечательным номером в техническом коридоре. Внутри были пара женщин в звании старшего лейтенанта.

— Вашей спутнице нужно переодеться, девочки выдадут запасной комплект.

— Мы вернём.

Он махнул рукой.

— Я спишу, чего там. Замёрзнет же. Идти далековато.

— Спасибо.

— Да погоди ты, майор, спасибкать. Тебе бушлат на плечи накинуть я тоже дам, но заберу, как отвезу. Не обессудь. Лишних нет.

Я понял, что мужских лишних не бывает. Всегда есть те, кому нужней. Брат, отец, зять, шурин. Но и за это спасибо. В плаще и костюме только по Лондону хорошо бегать.

Мы вышли из кабинета, оставив Мари-Хелен после коротких объяснений.

— Ты курить хочешь, майор? — капитан целенаправленно не называл меня по имени, отгораживаясь от ненужной ему ситуации. — А то тут рядом. Успеем.

— Не курю, спасибо.

— Ладно, я тогда тоже не буду. Свалился ты мне на голову, майор. Теперь бумажки на тебя пиши.

— Я думаю, Матвеев, — фамилию я взял с нашивки, — что бумажек будет две. По одной тебе и лейтенанту. Подписка о неразглашении.

— … — красноречиво прокомментировал он. — Так всё хреново?

— Нормально всё. Наверное.

Мари-Хелен несмело вышла из кабинета. «Девочки» нашли ей даже шапку, предусмотрительно споров кокарду. Она смущалась, но внутри явно что-то произошло, что добавило румянца ей на щеки.

— Она точно не из наших? — неожиданный вопрос капитана поставил в тупик.

— Вроде немка-англичанка, пополам, — чуть опешив, выдал я.

— Хоть сейчас на Красную площадь в составе женской роты.

Я присмотрелся и понял, что капитан прав. Мари-Хелен вписывалась в образ идеально. Ну и что, что не славянский фенотип, в конце концов у нас и татары, и якуты…