Демон для королевы. Семь желаний до свободы
— Контур не рухнул, государыня, — невозмутимо возразил Вальдрен. Он опустился в свое кресло, плавно оправив широкие рукава, и сделал легкий жест рукой, разрешая сесть остальным. Жест хозяина в моем собственном дворце. — Произошла контролируемая локальная разрядка несущей жилы. Естественное следствие сезонного истощения геомагнитных пластов, о котором палата предупреждала вашу канцелярию еще три недели назад.
— Контролируемая разрядка? — я подняла бровь, не отводя от него глаз. — Вы называете дыру в пять саженей контролируемой? Если бы не гвардейцы Ронана и резервуары со старой смолой, эта ваша «разрядка» сейчас пировала бы в спальнях Верхнего города. Погибли пять человек, магистр. Пять солдат короны.
— О чем мы искренне скорбим, — в голосе Вальдрена не дрогнула ни единая нота, лицо оставалось безупречной маской сочувствия. — Семьи павших получат подобающую компенсацию. Но трагедии можно было избежать вовсе, если бы командующий караулами следовал регламенту третьей степени, а не поспешным распоряжениям… особы, далекой от понимания законов волнового резонанса.
Удар был нанесен мягко, почти ласково. Снисходительная улыбка коснулась губ старого мага напротив него.
Они снова били в то же место. «Особа, далекая от понимания». Немагическая правительница. Девочка без искры, которая лезет со своими крестьянскими мерами в тонкую ткань высшего искусства.
— Регламент требовал опустить решетку второго пояса и запереть две сотни безоружных ремесленников в каменном мешке перед рвом, — отчеканила я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони под рукавами. — Я отменила его. И сделала бы это снова. Мой долг — защищать подданных Карастеля, а не бумажные инструкции Башни.
— Ваш долг, ваше величество — сохранять целостность государства, — Вальдрен чуть подался вперед. Его холодные серые глаза сузились, утратив на мгновение напускную мягкость. — А государство держится не на торговцах репой из Нижнего посада. Оно держится на Великой Печати. Прорыв на четвертом выступе был купирован не смолой, а автоматическим перераспределением потоков из смежных узлов. Ваши действия — огонь, нефть, паника, несанкционированное смещение опорных щитов — едва не привели к каскадному схлопыванию всей дуги. Еще немного, и мы потеряли бы восточный сектор.
Он говорил убедительно. Логично, веско, пересыпая речь терминами, которые звучали для непосвященного как непреложные законы природы. Если бы я не видела своими глазами выжженное клеймо на стене, я бы почти поверила ему. Поверила бы, что сама поставила столицу на край гибели из-за глупого сердечного порыва.
«Он выстраивает ловушку, — мелькнула холодная, отрезвляющая мысль. — Шаг за шагом, слово за словом. Он готовит почву».
— В таком случае, архимагистр, Совет наверняка предоставит мне полные выписки технических журналов по четвертому узлу за последний месяц, — ровным тоном произнесла я. — Я хочу видеть график колебаний несущей жилы. И журналы допуска дежурных смен.
Морвин дернулся, но Вальдрен лишь снисходительно усмехнулся.
— Разумеется, ваше величество. Мы подготовим сводную выписку, как только канцелярия завершит калибровку. Вы получите всё, что положено короне по уставу. Однако текущее положение требует от нас не архивных изысканий, а жестких оперативных решений.
Он положил перед собой узкий свиток плотного пергамента, перевязанный шелковым шнуром с тяжелой свинцовой пломбой.
— Нестабильность внешнего контура нарастает по всему периметру. До Ночи Перезаписи остается ровно двадцать дней.
Слова упали в тишину палаты, как тяжелые камни.
Двадцать дней.
Я знала этот срок. Раз в тридцать лет Великая Печать Карастеля требовала так называемой Перезаписи — сложнейшей процедуры согласования родового суверенного права короны и управляющих контуров Башни. Это был единственный день в поколении, когда защитный купол над столицей гас на три часа, погружая город в абсолютную, первобытную темноту, пока магистры перезакладывали корневые замки.
— До дня Перезаписи защитная сеть находится в крайне уязвимом переходном состоянии, — продолжал Вальдрен, глядя мне прямо в переносицу. — Любое внешнее возмущение способно вызвать обвал. Мы не можем позволить себе повторения утреннего хаоса. Если на стенах повторится прорыв, и военное командование снова проявит… некомпетентность, Совет магов будет вынужден воспользоваться шестой статьей Хартии безопасности.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной сквозняк.
Шестая статья.
Чрезвычайное управление. Временная передача всех административных, охранных и пропускных полномочий Верховному Совету. В случае активации этой статьи королева лишалась права отдавать приказы гвардии, запирать ворота и вмешиваться в распоряжения Башни. Из правительницы я окончательно превращалась в пленницу собственных покоев.
— Вы угрожаете мне переворотом, Вальдрен? — тихо спросила я.
— Я напоминаю о законе, призванном уберечь столицу от гибели, ваше величество, — его голос оставался безупречно вежливым, ни тени угрозы, только ледяная целесообразность. — Если корона не способна гарантировать защиту рубежей, защита должна перейти в руки тех, кто держит силу. Надеюсь, мы поняли друг друга.
Он поднялся, и за ним послушно встали остальные магистры. Они не ждали моего дозволения уйти. Поклонились — синхронно, выверенно, насмешливо — и направились к выходу.
Я стояла неподвижно, пока за последним из них не захлопнулась тяжелая дубовая дверь.
Только тогда мои пальцы разжались. На полированном дереве стола остались два влажных следа.
Двадцать дней.
Вальдрен не просто ждал Перезаписи. Он вел к ней город, как палач ведет жертву на плаху. Новая атака — и шестая статья вступит в силу. Совет заберет ворота, выставит гвардию Ронана за ненадобностью, а в Ночь Перезаписи навсегда перепишет Великую Печать на себя, оставив династию за порогом истории.
— Элара? — тихий голос Миры вывел меня из оцепенения.
Она вошла через боковую дверь для слуг, держа в руках стопку пергаментов. Ее лицо было серым.
— Ты слышала? — спросила я, не оборачиваясь.
— Я стояла за портьерой. Они загоняют нас в угол. Вальдрен уже собрал подписи четырех лордов торговой гильдии на случай чрезвычайного положения. Если будет еще один прорыв…
— Еще одного прорыва они не дождутся, — перебила я. — Идем в малый кабинет.
Мы поднялись по узкой винтовой лестнице в мои личные покои. Здесь, за тремя запертыми дверями, где толстые гобелены глушили любые звуки, можно было сбросить опостылевшую броню королевского достоинства.
Я подошла к рабочему столу, сдернула с головы золотой обруч и с глухим стуком бросила его на столешницу. Виски пульсировали тупой болью.
Мира подошла к резному шкафу у стены, нажала на потайную пружину в деревянном завитке. Узкая створка бесшумно отошла в сторону, открывая глубокую нишу. Оттуда она достала тяжелый сверток из грубой холстины и аккуратно положила его передо мной.
Запахло сырым камнем, озоном и холодной, пережженной гарью.
Я развернула ткань.
На столе лежал скол гранита, сбитый зубилом Ронана с четвертого бастиона. И рядом — кусок плотной, темной шкуры с затылка вожака тварей.
При ярком свете трех восковых свечей сходство знаков резало глаза. Та же перевернутая трапеция. Те же три кольца, безупречно вписанные друг в друга. На шкуре зверя клеймо было черным, мертво обугленным. Но на сколе камня глубокие высеченные борозды продолжали жить.
В полумраке кабинета линии светились едва заметным, призрачным пепельно-лиловым мерцанием. Тончайшие нити угасающей магии еще цеплялись за минерал, дрожа, как паутина на ветру.
— Это почерк мастера высшего круга, — тихо сказала Мира, разглядывая скол через увеличительное стекло. — Ни один уличный чародей или недоучка из ремесленной гильдии не способен на такую геометрию. Посмотри на сопряжение дуг. Здесь использована пропорция Золотого сечения. Этому учат только на старших курсах Академии Печатей.
— В Академии, которой руководит Совет, — закончила я за нее.
Я медленно опустилась в кресло. Мысли метались, складываясь в страшную, убийственную мозаику. Вальдрен не просто закрывал глаза на слабость стен. Кто-то внутри его ведомства наносил метки. Кто-то открывал бреши и направлял диких тварей пустоши, превращая их в управляемое оружие политического шантажа.
«Но как заставить тварь Порога повиноваться геометрической фигуре? — думала я, глядя на мерцающие борозды. — По канонам академической магии это невозможно. Твари распада слепы к печатям порядка. Они пожирают свет, а не следуют за ним».
Рука сама потянулась к камню.
— Элара, не надо, — предостерегла Мира, положив ладонь мне на предплечье. — Мы не знаем, какой остаточный заряд в нем сидит.
— У меня нет искры, Мира, — горько усмехнулась я. — Магия не реагирует на пустую породу. Для этих чар я такое же мертвое дерево, как этот стол.
Я высвободила руку и кончиком указательного пальца коснулась центральной выемки на граните — места, где пересекались три кольца.
Воздух в кабинете мгновенно замерз.
Пламя трех свечей на столе дернулось, вытянулось в тонкие иглы и посинело.
В ту же секунду сквозь кожу пальца прямо под ногтевую пластину вонзился дикий, обжигающий холод — точно я прижала руку к куску чистого речного льда на сорокаградусном морозе. Кровь в жилах застыла. Я попыталась отдернуть руку, но не смогла: тело одеревенело, скованное внезапным параличом.
Сердце пропустило удар, захлебнувшись в ледяной волне.
И прямо в моей голове — не в ушах, а внутри черепа, там, где рождаются собственные мысли, — раздался звук.
Низкий, хриплый, уставший мужской голос, царапнувший по нервам, как стальной клинок по сырому камню:
«Не трогай поводок».
Звук отдался в затылке вспышкой ослепительной боли. Связь лопнула так же внезапно, как возникла.
Меня с силой отшвырнуло назад, на спинку кресла. Легкие со свистом втянули воздух, пальцы обожгло жаром вернувшейся крови. Свечи затрещали, вновь наливаясь теплым желтым светом.
— Элара! — Мира вскрикнула, бросаясь ко мне. Ее руки схватили мои плечи, она трясла меня, вглядываясь в лицо с диким ужасом. — Что случилось?! Ты побледнела как смерть!
Я не могла говорить. Горло свело судорогой. Мой палец — тот самый, которым я коснулась гранита, — мелко дрожал, а на подушечке темнело крошечное, с маковое зернышко, пепельное пятно, пахнущее грозой.
Это не было эхо мертвого механизма.
За этим знаком кто-то стоял. Живой. Заключенный в какую-то невидимую, страшную цепь.
«Не трогай поводок».
Он назвал это поводком. Не меткой, не направляющим контуром. Поводком.
— Принеси реестры, — прохрипела я, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшие губы.
— Какие реестры? Тебе нужен лекарь, я позову…
— Никаких лекарей! — я вцепилась в запястье подруги с неожиданной для самой себя силой. — Если Башня узнает, что камень среагировал на мое прикосновение, Вальдрен введет шестую статью до полуночи! Никто не должен знать. Слышишь меня? Ни одна живая душа.
Мира замерла, кусая губы, затем медленно, прерывисто выдохнула и кивнула:
— Слышу. Что принести?
— Старые геральдические своды и каталог закрытых магических практик времен основателей. Всё, что есть в королевской канцелярии по знакам фиксации.
Следующие два часа прошли в лихорадочном, давящем молчании, нарушаемом лишь сухим шелестом ветхих страниц. Мы перерыли пять толстенных фолиантов в переплетах из тисненой свиной кожи. Знаки гильдий, родовые печати вымерших дворянских фамилий, охранные контуры полевых фортификаций времен Войны Раскола…
Ничего.
Трапеции использовались десятками мастеров. Три кольца встречались в символике водных магов и хранителей зеркал. Но такого сочетания — перевернутая трапеция, рассекающая три кольца под острым углом, с глубокими зазубринами на внешних дугах — не было ни в одном официальном реестре Королевства.
Словно этого знака никогда не существовало. Или его методично вычеркнули из всех книг.
Я захлопнула очередной реестр, поднимая облачко едкой книжной пыли. Бессилие накатывало тяжелой, мутной волной.
Двадцать дней. У меня было двадцать дней до того, как Вальдрен заберет город. А у меня не было ни единой зацепки, кроме пепельного следа на пальце и эха чужого хриплого голоса в голове.
— Погоди, — Мира внезапно замерла над узкой продолговатой тетрадью в потемневшем бархатном корешке.
Это был даже не реестр — старый инвентарный список списанных королевских фондов вековой давности.
— Что там? — я мгновенно подалась к ней.
Мира провела пальцем по выцветшим чернилам:
— Дело триста сорок два. Секция судебных изъятий времен твоего деда. Здесь нет самого рисунка, но есть словесное описание конфискованных матриц… Слушай: «Штамп стальной, шестигранный, несущий на рабочей плоскости усеченную фигуру о четырех углах и тройной узел перехвата».
Сердце пропустило удар.
— Где он хранится? — быстро спросила я. — В арсенале? В сокровищнице?
Мира подняла на меня глаза, и в их глубине я увидела настоящий, неподдельный страх.
— Ни там, ни там, Элара.
Она развернула тетрадь ко мне и указала на последнюю строчку, перечеркнутую косой красной чертой архивариуса.
Там стояла короткая, корявая пометка:
«Передано на вечное спецхранение в Запретный архив под основанием старого донжона. Доступ опечатан Советом магов. Вход воспрещен под страхом лишения имени».
Глава 3
Старый донжон цитадели не отапливался больше ста лет.
Тепло жилых покоев, прогретых зачарованными медными трубами, закончилось сразу за тяжелой кованой дверью черной лестницы. Дальше начиналась сырость — липкая, пахнущая столетним известняком, мышиным пометом и стылой плесенью. Здесь не горели масляные фонари, и единственным моим спутником был тусклый латунный огарок в закопченном стеклянном колпаке, выхватывавший из темноты осклизлые, сточенные тысячами сапог винтовые ступени.
Мира осталась наверху.
Она пыталась идти за мной. Вцепилась в мой рукав в узком коридоре королевской гардеробной, глядя на меня огромными, потемневшими от ужаса глазами: «Элара, если Вальдрен узнает, что ты спустилась в нижние хранилища, он не станет ждать Ночи Перезаписи. Он объявит тебя безумной до рассвета».
Я сняла ее пальцы со своего запястья — мягко, но так, чтобы не оставить надежды на спор.
«Если мы ничего не сделаем, Мира, через двадцать дней безумными объявят всех нас. А потом вышвырнут из дворца тех, кто выживет после следующей стаи».
Я оставила ее стеречь дверь спальни с приказом никого не впускать, даже если явится сам архимагистр с личной стражей. В эту темноту я должна была шагнуть одна. Не потому, что во мне было много храбрости — внутри всё дрожало, желудок скрутило тугим ледяным узлом, — а потому, что цена за этот спуск была слишком высока. Если королева идет на государственную измену против собственной системы, свидетель рядом — это будущий покойник на эшафоте.
Лестница кончилась узкой каменной площадкой, упиравшейся в глухую плиту серого базальта.
Здесь начинался Запретный архив.
На камне не было ручек или замочных скважин. Прямо по центру плиты вилась рельефная серебряная полоса — защитная печать Совета, наложенная еще во времена деда. Свернутая спираль, оплетенная рунами шестого порядка. Тонкие линии едва заметно мерцали холодным лазурным светом, от которого по коже бежали мурашки.
Эта дверь предназначалась для магов высшего круга. Человек без Искры мог колотить в нее кувалдой до второго пришествия — зачарованный гранит даже не покрылся бы пылью.
Но Совет, запечатывая архивы, забыл одну простую истину. Они наложили свои замки поверх более древней кладки.
Я опустила фонарь на ступень и провела пальцами по правому косяку, сдирая слой вековой паутины. Под серым наплывом грязи нащупался узкий, почти стершийся желобок — высеченный в породе символ сокола с распростертыми крыльями, древний знак династии основателей.
Магия Совета держалась на тонких потоках и геометрии. Но сам этот замок, эти стены и фундамент цитадели когда-то поднимались на крови первых королей.
Я достала из потайного кармана нижнего корсета тонкий стальной стилет для разрезания писем. Лезвие полоснуло по подушечке большого пальца — резко, до горького металлического привкуса во рту. Выступила темная, тяжелая капля.
Не раздумывая, я прижала окровавленный палец прямо в глаз каменного сокола.
Камень под рукой отозвался мгновенно.
Глухой, утробный толчок прошел снизу вверх, отдавшись в подошвах сапог. Серебряная спираль Совета на базальтовой плите внезапно налилась тревожным, ядовито-лиловым пламенем, зашипела, точно ошпаренная кипятком, и по всей длине печати побежали паутинки трещин.
Древнее суверенное право крови не просило разрешения у Башни — оно смело чужой замок, как таран сносит трухлявую калитку.
Но вместе с тихим хрустом лопнувшей спирали по коридору прокатился низкий, пульсирующий гул. Где-то в главном чертежном зале Башни Печатей в эту самую секунду вспыхнул контрольный кристалл, фиксируя несанкционированное вскрытие нижнего сектора.
Время пошло. У меня было от силы два часа до того, как дежурные дознаватели Вальдрена поднимут тревогу и спустятся сюда.
Базальтовая плита со скрежетом сдвинулась внутрь, поднимая вековое облако удушливой известковой пыли.
Я подхватила фонарь и шагнула в проем.
Воздух внутри был неподвижным и сухим, пахнущим серой, мышьяком и старой кожей. Луч фонаря скользнул по бесконечным рядам полок из окаменевшего дуба, уходившим в темноту сводчатого зала. Здесь не было золоченых переплетов или аккуратных каталогов с ярлыками. Вдоль стен тянулись цинковые короба, запечатанные сургучом ящики и стопки пергаментов, перевязанные бечевой, потемневшей от времени. Это было кладбище тайн, которые Совет предпочел стереть из памяти королевства.
— Дело триста сорок два, — прошептала я, и собственный шепот показался мне оглушительным святотатством.
Номера секций были выбиты прямо на торцах полок тусклой латунью. Я шла вдоль прохода, сжимая в левой руке стилет, а в правой фонарь. Двести восемьдесят… триста… триста двадцать…
Триста сорок два.
Секция оказалась узкой нишей, заставленной всего тремя тяжелыми железными футлярами. На верхнем коробе сургучная печать с личным знаком королевского дознавателя была грубо взломана задолго до моего прихода.
Я с трудом откинула тяжелую крышку, со скрипом содравшуюся с петель.
Внутри лежала объемистая папка из грубой телячьей кожи. На титульном листе выцветшие бурые чернила складывались в короткую, выверенную канцелярскую формулу: «Протоколы чрезвычайного дознания по делу боевого контура перехвата. Засекречено по приказу Первого круга».
Я рванула тесемки.
Первое, что бросилось в глаза — пустота. Больше половины страниц были безжалостно, методично вырезаны под самый корешок. Срезы были ровными, почерневшими от огня — следы магического лезвия, которым уничтожали улики второпях, но с профессиональной тщательностью.
Вырваны отчеты об экспериментах. Уничтожены списки свидетелей. Выжжены имена заказчиков.
Но чистильщики Совета работали людьми, а люди всегда оставляют следы.
На одном из уцелевших листов, исчерканном красными цензорскими линиями, мой взгляд намертво зацепился за отдельные обрывки фраз:
«…субъект перенес седьмую фазу привязки… личностная структура деформирована, однако мыслительная координация сохранена в пределах оперативной нормы…»
«…первый стабильный образец типа „переписанный“… способен визуализировать несущие нити и перехватывать чужие поводки в радиусе полумили…»
«…признан социально опасным ввиду отказа от добровольной передачи воли Совету. Заключен в корневую печать подчинения. Лишен родового имени. В документах по надзору именовать: Каэль».
Каэль.
Сердце глухо и тяжело ударило о ребра.
Он не был порождением бездны. Он не вылез из ядовитых топей за Порогом, как слепые костяные твари, терзавшие стены Нижнего города. Тот, кто говорил со мной через холодный камень бастиона — тот, кого Совет объявил демоном и чудовищем, — когда-то был человеком. Магом, которого эти безумцы в сумеречных мантиях переломали, переписали заново и заперли в цепи, превратив в живое оружие.
А потом это оружие вырвалось или стало ненужным.
Под кожаной обложкой, на самом дне футляра, прятался еще один документ — тонкий свиток пергамента, свернутый в тугую трубку и вложенный в потемневший свинцовый пенал.
Я вытащила его дрожащими пальцами и развернула прямо на пыльной дубовой полке.
Это была схема вызова.
Сложная, геометрически безупречная диаграмма, от которой веяло древней, хищной законченностью. В центре круга располагалась та самая перевернутая трапеция с тремя пересекающимися кольцами — клеймо с затылка твари, клеймо со стены бастиона. Но вокруг знака шли строгие предписания, записанные архаичным канцелярским слогом времен первых королей.
Я жадно вчитывалась в витиеватые строки:
«Вызов переписанного не требует наличия внутренней Искры. Контур опирается на безусловный авторитет королевского права и кровную связь с закладным камнем столицы. Призванный не может причинить вред держателю венца, пока соблюдаются границы договора…»
Ниже начинался раздел об условиях. Чернила здесь были гуще, буквы крупнее, точно писец вбивал каждое слово в пергамент с мучительным усилием:
«Союз с переписанным держится на Пакте Семи Желаний. Семь раз призванный вправе потребовать от держателя венца уступки одного слоя королевского права. Каждое исполненное желание укрепляет плоть призванного в мире живых и связывает его с держателем, обостряя пепельный резонанс…»
Я провела пальцем ниже, и дыхание перехватило.
Нижний край свитка был варварски поврежден. Будто кто-то капнул на пергамент едкой кислотой, оставив черную, хрупкую проплешину с обугленными краями.
Уцелел лишь жалкий обрывок последней строки:
«…седьмое право завершает… [выжжено] …или обращает вспять…»
Что обращает? Кого завершает?
Конец формулы исчез навсегда. Неизвестный архивариус или сам создатель пакта позаботился о том, чтобы тот, кто решится развернуть этот свиток, шел в темноту вслепую.
«Семь слоев права, — билась мысль в висках, подстегиваемая паникой. — Он заберет части моей власти. Шаг за шагом. И седьмое желание решит всё».
Но какой выбор оставлял мне Совет?
Через двадцать дней Вальдрен заберет у меня город целиком — без всяких семи шагов, одним росчерком пера по чрезвычайному указу. Он впустит чудовищ снова, положит на мостовую еще сотню солдат и прикроется своим драгоценным шестым регламентом. А этот… этот «переписанный» хотя бы умеет перехватывать поводки.
Я сжала свиток в кулаке.
Страх никуда не делся, но теперь он превратился в холодный расчет. Если мне суждено вести торг с демоном, я буду вести его на правах королевы, а не перепуганной девчонки.
В дальнем конце архива, за глухими стеллажами, обнаружилась круглая ритуальная площадка — плиты из черного сланца, врезанные прямо в гранитный пол. Видимо, когда-то здесь испытывали конфискованные артефакты.
Я поставила фонарь на пол. Достала кусок ритуального мела, прихваченный из дворцовой часовни, и опустилась на колени.
Холод камня пробил ткань юбки за секунду. Руки не дрожали — злость и упрямство держали пальцы твердо. Линия за линией, дуга за дугой я воспроизводила чертеж со свитка. Внешний круг. Перевернутая трапеция. Три кольца, рассекающие ее грани под острым углом.
Геометрия ложилась на плиты идеально, будто сам пол помнил эти борозды.
Когда последний штрих замкнулся, тишина в подземелье стала почти осязаемой. Воздух загустел, превратившись в холодный кисель.
Я снова взяла стилет.
Сталь полоснула по ладони поперек линий судьбы. Боль была острой, чистой, отрезвляющей.
Я шагнула к границе круга и вытянула руку над центром перевернутой трапеции.
Одна капля.
Вторая.
Третья.
Кровь упала на мел, и в то же мгновение пламя в лампе дернулось и погасло.
Тьма навалилась мгновенно — плотная, черная, ледяная. Температура в зале рухнула так резко, что дыхание вырвалось из груди белым паром. Ресницы слиплись от мгновенно выступившего инея.
А затем мел на полу вспыхнул.
Не огнем — мертвенным, призрачным пепельным светом. Линии круга взметнулись вверх полупрозрачными дымными лентами, закручиваясь в воронку. Запахло грозой, свежескошенной полынью и жгучим, едким озоном — тем самым запахом, который преследовал меня у четвертого бастиона.
Тени по углам архива шевельнулись. Они оторвались от замшелых стен, потекли по полу черными маслянистыми ручьями, собираясь к ритуальному кругу.
Воздух зазвенел, как натянутая до предела струна арфы.
Я стояла прямо, зажав кровоточащую ладонь в кулак, не позволяя себе сделать ни единого шага назад. Сердце колотилось в горле с бешеной силой, каждый удар отзывался в ушах набатным колоколом.