Сломанная ветка Д17. Спектр - красный

Время – неопределенное, место – ветка реальности Д17-1

Пятерка

- Первая пятёрка встали, вперёд, бегом!

Режущий свет прожекторов дробит сознание, заливая ярким светом плац, обнесенный высокой стеной со спиралью колючки по верху. Внутри на корточках сидит множество людей в чёрных одеждах. Лучи бьют в глаза, не поднять головы. Застарелая вонь страха и подчинения. Грязь и вездесущие вши. Ночь, визгливое рычание собак, хрип забитого человека на краю. Хэканье садистов, нашедших жертву. Глухие удары, как по мешку. Убили? Оттащили в сторону, бросили, лежит, увидел он, повернув голову.

Сиплый крик:

- Морды не поворачивать, смотреть вперед!

Сжатые плечи, руки дрожат, ноги затекли от долгого сидения. Не встану, забьют...

- Вторая пятерка встали, бегом, вперёд! Шевелитесь, суки!

В ночь, спотыкаясь, ушла очередная линия людей, пропала за железными воротами. Один упал, пинками заставили встать, погнали дальше. На пыльном асфальте остался лежать его рваный тормозок – скудный мешочек с вещами. Из разорванной котомки высыпалась горсть сухарей, заскорузлый ломоть хлеба, пара носков, фотокарточка. Всё, что уберег человек на этап. Человек в форме подошел, небрежно откинул берцем в сторону, к собакам. Те, рыча, ожесточенно рвут в клочки. Мечется ослепляющий луч, бьёт, режет пространство.

Андрей смотрел на это краем глаза, боясь пошевелиться. Не от страха — от паралича, который сковал тело за часы на корточках. Он потерял счёт времени. Может, час. Может, вечность.

Он попытался вспомнить, как того звали. Может, они прибыли вместе? Может, тот что-то говорил в дороге? Андрей не помнил. Не мог. Голова была пуста, как этот плац. Он не мог вспомнить даже самого себя.

Сгорбился, спрятал голову в плечи, сжался, стараясь быть незаметнее. Воздух пах гарью, прелой соломой и чем-то сладковато-приторным — может, кровью, может, дешёвым куревом. Пальцы онемели, он шевелил ими, чувствуя, как песок набился под ногти. Встать нельзя. Поднять голову нельзя. В ушах звенело от собственного сердцебиения.

— Третья пятёрка! — голос надрывался, срываясь на петушиный фальцет. — Встали, мрази, бегом, е.. твою мать!

Рядом зашевелились. Скосив глаза, уловил, как поднимаются люди, сгорбленные, одинаковые в своих чёрных робах. Кто-то охнул, кто-то всхлипнул, но звуки тут же заглушил окрик конвоира. Хлопок резиновой дубинки по спинам — глухо, сочно.

— Живо, живо! Шевелись, падаль!

Третья пятёрка. Он не сразу понял, что это не его. Пока. Он остаётся на корточках, дрожа, вжимается лбом в колени, моля невидимых богов, чтобы его не заметили. Пожалуйста. Только не сейчас.

— Ты, — над ухом прохрипели. Холодный металл ткнулся в затылок. — Встать.

Он замер. Мышцы свело судорогой страха.

— Я сказал, встать, сука!

Удар прикладом меж лопаток бросил вперёд, на песок. Он упал на четвереньки, хватая ртом воздух. Ноги не слушались, колени подкашивались, но он встал. Потому что не встать — значит, не встать уже никогда.

— Четвёртая пятёрка, встали! Бегом! Вперёд, мать вашу!

Рывок. Ноги затекли так, что первые шаги он делал почти вслепую, падая и поднимаемый железными пальцами конвоя. Его толкнули в ворота и он провалился в темноту.

Их, разбитых на пятёрки, гнали в зону с заката до рассвета. Ночь в пустыне — это не мягкая тьма, а ледяное, беспощадное чёрное стекло, которое давит на плечи, пробирается под одежду, сковывает пальцы холодом. Андрей дрожал, не переставая и не мог понять — от страха или от холода. Температура падала почти до нуля, хотя днём песок плавился от запредельной жары.

Каждая пятёрка уходила в темноту, пропадала за железными створами и те, кто оставались — на корточках, прижавшись друг к другу, вжав головы в плечи — ждали. Ждали, когда настанет их черёд. Ждали, когда крик «Пятёрка, встали!» под бешеный лай овчарок погонит их вперед.

… Они стояли до утра. До того момента, когда край неба над вышками начал светлеть — сначала бледно-розовой полоской, потом багровой, тяжёлой пеленой. Рассвет в пустыне был недолгим. Он выползал из-за барханов, как зияющая рана, — медленно, неумолимо, заливая всё вокруг кровавым светом.

А потом наступало оно. Солнце. Гигантский, безжалостный шар, который плавил всё вокруг, превращая песок в раскалённую сковороду, а воздух — в тяжёлую, удушливую смесь пыли и обжигающего газа. На поверхности почвы температура поднималась до +60°С, а на песке — до +70°С. Воздух становился плотным, как кипяток и дышать можно было только через раз, через боль, через усилие.

Зона УЯ‑17/1 стояла посреди выжженной пустыни…

Пекло

Андрей не знал, сколько продлится этот день. Не знал, что к концу недели перестанет считать удары. Что его руки, дрожащие сейчас, научатся делать всё — есть, работать, стоять на посту — без единой мысли. Он станет функцией. Как те, кого он видел в первую ночь. Те, кто уже не смотрел на прожекторы.

Солнце выжигало мозг, плавя остатки мыслей, чувств, ощущение времени растаяло в обжигающей дымке. Кто-то рядом молча, без стона, рухнул, упал навзничь, открыв измождённое лицо палачу-солнцу. Кровь хлынула из ноздрей, рта, заклокотала в горле. Алая, она сворачивалась в бурые ошмётки, впитывалась в песок. Раззявив рот в смертной судороге, затих, с открытыми навсегда глазами. Рывок, мат конвоя, умершего оттащили в сторону за ноги, бросили к брезенту, под которым угадывались очертания других. Тех, кто не прошёл, не смог. Там уже роились мухи.

— Сели! — хриплый рык.

Строй чёрных, сломленных фигур со стонами осел на раскалённую землю. А потом — тишина. Такая, что заложило уши. Только ветер шевелил песок, да где-то далеко, за вышками, брехала собака.

Людей было в пять, а может, в десять раз больше, чем мог вместить этот плац. Андрей не считал — он боялся поднять голову. Но спиной, локтями, затылком он чувствовал чужое дыхание, чужой пот, чужой страх. Сотни тел. Тысячи? Он потерял счёт уже в первую ночь.

Пить хотелось сразу. Ещё до того, как их вывели. Ещё в машине. Теперь, через час, два, три — не помнил — горло саднило, язык распух и не помещался во рту. Воды не давали. Не дадут. Может, завтра. Может, никогда.

Песок был везде. В складках одежды, в ушах, между зубов. Он хрустел на языке, смешиваясь с горечью страха. Андрей перестал обращать на него внимание. Как и на вшей. Как и на запах. Как и на себя.

Краем глаза он видел сапоги. Начищенные, скрипящие. Останавливались, смотрели. И снова шли. Но было в этих сапогах что-то такое… Хозяин. Тот, кто смотрит на людей как на скот. Андрей не поднимал головы, но чувствовал этот взгляд — тяжёлый, липкий, ничего человеческого.

И вдруг — ни с того ни с сего — кто-то запел. Хрипло, тихо, потом громче. Гимн. Непонятный, тоскливый от безысходности, незнакомый, на чужом языке. К нему присоединились другие. Как единственно возможный протест, как напоминание садистам, что они всё ещё люди. Скоро весь плац ревел десятками глоток и конвоиры не останавливали. Только ухмылялись. Андрей не знал тогда, что это — ритуал. Что тех, кто не поёт, бьют. И что завтра он сам будет открывать рот, чтобы выжить.

И дальше – пекло, они сидят, ждут. Солнце стояло в зените, выжигая всё вокруг. Рядом кто-то постоянно бормотал, смеялся, скулил. Сначала Андрей не обращал внимания — мало ли безумных вокруг. Потом, сквозь бред, услышал имя: Джахангир. Кто-то окликнул его и тот отозвался. Джахангир, молодой пацан из какого-то горного аула. Сошёл с ума. Ещё на этапе, когда перед погрузкой в столыпин (спецвагон для перевозки заключенных – прим. автора) его отца разорвали овчарки. Теперь, находясь в своей реальности, Джахангир постоянно зовет отца: – Бобо, бобо. Смеётся и плачет, говорит с ним. Счастливчик. Андрей отвернулся, накрыл голову робой. Жара, дикая, испепеляющая жара. Мутился разум. Жажда. Воды…

Прошла вечность… Впереди, в огненном мареве лязгнула дверь, зашел новый наряд, с зоны, пинками и дубинками их подняли на ноги, погнали за ворота плаца, к колючке у запретной полосы, запретки.

Солнце висело над вышками — белое, безжалостное. Песок под ногами горел огнем, воздух дрожал, превращая горизонт в кипящее молоко. ВВшники, в защитных очках и панамах, казались инопланетянами — чёрные, потные, злые.

— Берём борону! — заорал прапорщик, срывая голос. — Шевелись, падаль!

Борона — тяжёлая железная рама с зубьями, которую нужно было таскать по земле возле стены из колючей проволоки, выравнивая песок. Смысла в этом не было. Цель была другая: убить волю. Снайпера на вышках напряглись, подняли вороненые стволы, приникли к оптическим прицелам винтовок. Андрей всей спиной чувствовал этот взгляд.

Он взялся за ржавую ручку. Металл обжигал ладони даже через рукава робы. Рядом, задыхаясь, потянули другие — молча, зло, сосредоточенно.