Дримхакеры. Сломанная ветка Д17. Спектр - красный

— Иди, — процедил один, кивнув на дверь с цифрой 9 на коричневом, лоснящемся дерматине. — Пошевеливайся, ну!

Махмудов сидел за столом — полный, потный. Рубашка расстёгнута, видна волосатая грудь и мягкий, обвисший живот. На шее — толстая золотая цепочка. Короткие пальцы лежали на столе. Перед ним — чистая промокашка, пиала с недопитым чаем и маленькая коробочка из-под часов.

Он не посмотрел. Даже головы не повернул. Андрей стоял перед ним, опустив глаза. Конвоиры замерли у двери.

— Подойди, — сказал Махмудов. Голос бархатный, почти ласковый. Как у человека, который никуда не спешит и знает, что время работает на него.

Андрей сделал шаг, другой.

— Сядь, — сказал Махмудов.

Андрей опустился на холодный железный стул, приваренный к полу. И вдруг — боль. Глубокая, резкая — ощущение раскалённой иглы, что медленно выжигала спираль под левой ключицей. Из центра наружу — виток за витком. Андрей дёрнулся, вцепился побелевшими пальцами в металл, стиснув зубы. Махмудов смотрел, не моргая. Улыбался. Смотрел с интересом и ждал.

Боль ушла, оставив ощущение чужого холода. Прямо над сердцем…

Махмудов посмотрел прямо, не отрывая взгляд. Глаза — чёрные, плоские, сплошные зрачки, ничего человеческого.

— Ты тот самый, — сказал Махмудов. — Спортсмен. Который не подписал.

— Да, — ответил Андрей.

— Почему?

Андрей промолчал.

— Я тебя спрашиваю, — голос Махмудова не повысился, но в кабинете стало тесно. — Почему ты не хочешь работать на нас?

— Я не предатель, — сказал Андрей.

— Не предатель. — повторил Махмудов. — Ты знаешь, что у тебя под кожей? — Махмудов кивнул на левую сторону груди. — Оно само пришло. Такие, как ты… отмеченные, не отрицалово, да. Не воровские. Но Система вас не любит. А я — нет. Я просто… утилизирую.

Андрей не понял. Но по спине пробежал холодок.

Махмудов усмехнулся. Коротко, беззвучно. Уголок рта дёрнулся.

— Ты думаешь, здесь есть кого предавать? — он наклонился вперёд, масляные глаза упёрлись в лицо Андрея.

— Здесь нет твоих. Есть мы — и есть скот. Ты либо с нами, либо под нами. Знаешь, кто главный у гадов? Положенец бывший, да. — Он усмехнулся. — Любит вволю есть и долго спать. Мальчиков любит.

Он достал из коробочки лезвие. Маленькое, блестящее. Положил на стол. Не перед Андреем — рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Ты знаешь, что это?

— Бритва.

— Бритва, — согласился Махмудов. — Им можно бриться. Им можно — резать. Всё зависит от рук. — Он поднял свои короткие пальцы, пошевелил. — И от головы, да.

Он помолчал. Закурил. Выпустил струю дыма в потолок.

— Я видел таких, как ты. Сильных. Гордых. Думают, что они лучше, чем мясо, да. — Он выпустил дым. — Ты тоже?

Андрей молчал.

— Ну так знай. Сейчас многих нет, остальные — в «Тюбике». Барак для туберкулёзников. Доходяги. Живые трупы. — Махмудов усмехнулся. — Ты хочешь туда?

— Я не пойду в гады, — сказал Андрей.

Махмудов посмотрел на него долго, тяжело. Потом кивнул конвоирам.

— Забирайте, — сказал он. — В шестой барак. К туберкулёзникам. На кирпичку, в третью смену.

Он взял лезвие, убрал в коробочку, спрятал в карман.

— Ты хотел быть человеком? — тяжело спросил он, не глядя на Андрея. — Будь. Только люди здесь долго не живут, да. Пошёл вон.

У порога Андрей остановился. Провёл рукой под левой ключицей. Гладкая кожа кольнула пальцы льдом. Что? Он пощупал еще раз. Надавил. Приложил ладонь и прислушался. Ощутил низкую дрожь. Нет, не кажется.

Конвоиры, недовольные задержкой, резко заломили руки назад, заставив его согнуться и захрипеть. Погнали, не давая вздохнуть.

Андрея вывели на плац, не спеша повели к последнему бараку в ряду прочих. Полуденное солнце давило на плечи, как раскалённая плита.

Шестой барак стоял в дальнем углу зоны, за колючей проволокой, отдельным сектором. Серое, облезлое здание с заколоченными окнами. Из щелей наружу вырвался запах. Приторный, тошнотворный — запах смерти и отчаянья.

Его небрежно закинули внутрь. Закрыли решетку двери, с лязгом задвинув в петли стопорящие штыри.

Барак был полон мертвецов. Живых мертвецов.

Они лежали на нарах — серые, худые, с пустыми глазами, обтянутые кожей, как пергаментом. Кто-то кашлял — глухо, надрывно, с присвистом. Некоторые спали. А кто-то смотрел в одну точку и не двигался. Здесь не было привычного говора, никто не смеялся, не варил чифир, не писал письма родным. Здесь была тоска. И смерть.

Андрей сел на свободную шконку в углу. Вши ползали по телу, шевелились в рубцах ткани, но он не чесался. На зубах хрустела песчаная крошка. Сплюнул. Рядом кто-то закашлялся — и затих навсегда.

Ему дали место умершего, отдельную шконку, без соседа сверху. Роскошь.

Он лёг, посмотрел вверх. Потолком служили ржавые, гнутые листы железа, что каждый раз громыхали от жаркого ветра. Сквозь щели сочились жгучие лучи пустынного солнца.

«Ты хотел быть человеком? Будь. Только люди там долго не живут, да».

Андрей закрыл глаза.

На кирпичке он начнёт работать завтра. Или послезавтра. Если доживёт до этого дня. Пока — тишина, нарушаемая кашлем, вздохами, хрипом тюбиков. Смерть, горе, боль рядом. Грудь сдавила жгучая боль…

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ. АД НА ЗЕМЛЕ

Поверка

Каждое утро и вечер, перед отбоем, их выгоняли на плац. Не для работы или наказания. Просто — поверка. Перекличка измученных душ. Чтобы знали: никто не умер, не сбежал, не спрятался.

Людей выстраивали в шеренги. По пять человек. Те же пятёрки, те же сгорбленные фигуры в чёрных робах, одинаковые, обезличенные. Сбоку — конвоиры с резиновыми дубинками.

— Сесть на корточки! — орал прапор, срывая голос. — Морды к солнцу!

Они садились. Ноги затекали через минуту, через пять — немели, через час — не ощущались. Но встать нельзя. Только сидеть. Ждать. Пот струился по лицу, заливал глаза, смешивался с пылью и вшами. Земля раскалялась, прожигая подошвы казённых ботов-читоз, жара давила на плечи, и лучи солнца долбили по голове тяжким набатом. Хотя утром еще было терпимо.

Проверяющий вышел из-за угла комендантского корпуса, окружённый сворой старших гадов, следовавших за ним на почтительном расстоянии. Пересчитывал по низко склонённым головам, сверяясь со списком в руках. Обычно быстро, бодро, с матерком. Иногда останавливался напротив кого-то, внимательно рассматривая. Тогда этого кого-то выдёргивали из строя, уводили. Иногда он возвращался, весь переломанный. Иногда — нет.

Андрей научился не поднимать головы. Не смотреть в глаза проверяющему. Быть незаметным, как тень, как запах смерти, что тянулся из шестого сектора.

Потом всех отправляли на ФИЗО — людей, шатающихся от голода и бессилия, гоняли вокруг бараков гады с красными повязками. Они стояли по периметру и подгоняли звучными хлопками резиновых шлангов, выбивая пыль из спин серой массы. Те, как могли, набычившись, перебирали ногами. Быстрее, ещё быстрее. Круг, другой, третий.

— Бегом, на спорте!!! — Удар, крик, ржание молодчиков. — Шевелись, падаль!

Удар, ещё...

И так, пока кто-то не упадёт. Обычно это был старик, иссохшийся от времени, или инвалид-ДЦПшник. Их тянули до последнего, пока могли тащить. Но всему есть предел. Вот тогда гады оттягивались по полной. Забивали ногами, пока рядом бежала оглушённая беспределом толпа, старательно отворачивая головы. Утром трупы выносили к воротам, откуда их забирал серый фургон с красным крестом на боках. Сегодня их трое под брезентом. Тюбики не бегали. Фургонов бы не хватило...

После поверки Андрей вернулся в барак, упал на нары. Роба промокла от пота, прилипла к телу. Он стянул её, чтобы проветрить, — и замер.

На левой стороне груди, под ключицей, темнел странный рисунок. Андрей поднёс руку, потёр кожу — не грязь. Не ссадина. Это было похоже на татуировку, но он не помнил, чтобы ему её набивали.

Спираль. Тонкая, аккуратная, как тату, выведенная раскалённой иглой. Кожа вокруг была припухшей, розовой. Обожжённой.

Он провёл пальцем по спирали. Кожа отозвалась болью — не резкой, а глубокой, тянущей. Болью, которую он чувствовал после разговора с Махмудовым. ... Только люди там долго не живут, да...

Андрей поднял голову, огляделся. Никто не смотрел. Зэки сидели на нарах, уставившись в пол, или спали, или делали вид, что спят.

Он снова посмотрел на спираль. Метка. Тавро скота? Предупреждение? Он не знал. Но где-то глубоко, на грани сознания, шевельнулось воспоминание: сон. Ащерино. Голос: «Когда осознаешься — вспомнишь».

Он не осознался. Не вспомнил. Да он мало чего помнил из прошлой жизни. Люди живут воспоминаниями, часто пересказывая свою прошлую жизнь, иногда привирая, часто не договаривая. Это поддерживает их в тяжёлые времена, даёт надежду вернуться туда, в свой привычный, родной быт. Но он ничего не мог вспомнить в этом ежедневном иссушающем мареве. Как отрубило. Муть в голове, серость прошлого в памяти, жара, забытие после отбоя. Он даже не мог вспомнить, почему он здесь. Дни тянулись бесконечной чередой палящего ада.