Затерянные в космосе

Наташа смотрела на биологические данные, но видела не цифры. Перед глазами стояло лицо сына — взрослого, полного надежд.

Перед стартом он смотрел на неё с той особой теплотой, от которой ей было труднее держаться спокойно, чем от любых перегрузок.

— Мам, — сказал он тогда, — ты же правда можешь найти там жизнь?

Она улыбнулась:

— Я попробую.

— Найди, — попросил он. — Я хочу знать, что мы не одни.

Теперь эти слова звучали в ней сильнее любых приборов. Наташа всю жизнь изучала жизнь как систему: клетки, ткани, реакции, мутации, способность организма приспосабливаться и выживать. Но сейчас, перед точкой искривления, всё это знание казалось слишком холодным. Потому что самая важная жизнь для неё осталась на Земле — и с каждым земным годом будет уходить всё дальше. Как искать жизнь в глубинах космоса, если собственный сын останется там, где время пойдёт быстрее? Она повторила его имя — тихо, почти беззвучно, словно этим могла на мгновение удержать его рядом.

Алексей чувствовал, как дрожит корпус корабля, и это успокаивало. Металл не обещал лишнего: если где-то возникала нагрузка, он отзывался; если система работала на пределе, это было видно по приборам.

За полгода до старта не стало мамы. В последний раз он видел её слабой, но она всё равно пыталась улыбнуться. Долго молчала, а потом сказала:

— Знаешь, Алёша… Я не о звёздах мечтаю. Хочу увидеть тебя счастливым — рядом с женой, с детьми. Внуков бы понянчить… Чтобы ты не мотался где-то там, за сотнями световых лет, а был здесь — с семьёй, с теми, кто любит тебя по-настоящему.

Он не нашёл тогда слов. Только сжал её руку — хрупкую, тёплую — и кивнул. Теперь её комната пустовала. Дом стоял запертым. Ветер шевелил занавески в гостиной — так же, как прежде, но уже без неё. Что останется от её мечты через тридцать лет? Алексей закрыл глаза, пытаясь удержать образ: её руки, тёплые и ловкие, её голос, напевающий старую песню. Её слова были не упрёком, а тихой просьбой о земном счастье.

Теперь «Союз» стал его домом, а экипаж — семьёй, хотя вслух он этого никогда не говорил. И всё же где-то глубоко оставалась горечь: мать просила его о простой земной жизни, а он снова выбрал металл, двигатель и путь за пределы возможного.

Арина проверяла интерфейс управления дронами. Движения её пальцев были точными, как строчки давно выученной песни. Но сегодня мелодия сбивалась: в голове снова и снова всплывал день, когда они с Никой узнали, что прошли отбор. Тогда, в холле Центра подготовки, они стояли перед списком кандидатов. Руки дрожали, глаза искали свои фамилии. И когда нашли — не сразу поверили. Ника первой рассмеялась, потом заплакала, потом снова рассмеялась. Арина обняла её, чувствуя, как внутри одновременно растут восторг и ужас.

— Что теперь? — спросила Ника, вытирая слёзы.

— Теперь…

Арина огляделась, заметила на столе стопку бумаг, вырвала лист и быстро написала:

«1. Вернуться. 2. Найти наш старый двор. 3. Сварить какао по маминому рецепту. 4. Рассказать всё — от начала до конца. 5. Начать заново».

Она свернула листок в самолётик и пустила по воздуху. Ника поймала, прочитала, улыбнулась и дописала:

«6. Не забыть про сушки!»

Обе рассмеялись. Сейчас, глядя на мерцающие экраны, Арина снова ощутила тот холодок страха. Пять месяцев полёта — и тридцать лет на Земле. Родители, друзья, город, где они выросли, — всё могло превратиться в воспоминания, в пыль на старых фотографиях. Арина посмотрела на сестру. Ника сосредоточенно изучала данные с датчиков, что-то бормотала себе под нос, хмурилась — такая знакомая, такая настоящая. Как хорошо, что она здесь, подумала Арина. Что мы обе прошли отбор.

Ника тем временем вспоминала детство: жаркие споры с бабушкой, которая вечно твердила: «Сиди смирно, не суетись, будь как все!» А Ника не могла. Ей нужно было всё потрогать, всюду залезть, понять, как устроен мир. А мама всегда вставала на её сторону.

— Пусть исследует, — говорила она. — В этом её сила.

Мама покупала ей микроскопы, химические наборы, книги по астрономии. Именно мама первой поверила, что Ника сможет попасть в космическую программу. И сейчас это детское упрямство снова поднималось в ней.

В голове роились вопросы: а что, если где-то за этими помехами — ответ? Если где-то есть жизнь, которую люди не способны даже вообразить? Ника оторвала взгляд от панели. В иллюминаторе проплывал Тихий океан — бескрайний, равнодушный. Она вспомнила мамины слова: «Пусть исследует. В этом её сила». Теперь это была не просто фраза. Это был её компас.

На несколько секунд каждый остался один на один со своей памятью. Потом корабль тихо напомнил о себе: изменился тон вентиляции, на панели пробежала новая строка диагностики, зелёный индикатор у края экрана мигнул и погас. Личное отступило. Не исчезло — просто отошло глубже. Впереди была точка искривления. «Союз» плавно скользил по расчётной траектории. Тридцатиминутная проверка подходила к завершению. Экраны показывали стабильную картину, навигационные маркеры твёрдо держали курс.

На экранах замигала зелёная индикация:

«КОМПЛЕКСНАЯ ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА».

— Комплексная проверка завершена. Все параметры в норме. Гравитационные аномалии отсутствуют. Высота орбиты — четыреста двадцать километров. Отклонение от расчётной траектории в пределах допуска, — доложила Мила.

Мирослав подхватил:

— Центр управления, «Союз» на связи. Запрашиваем разрешение на переход к режиму искривления. Готовность девяносто восемь процентов.

Центр ответил почти сразу:

— «Союз», подтверждаем. Параметры в норме. Разрешаем переход к режиму искривления. Удачи, экипаж.

— Принято. Активируем протокол искривления. Каия, инициируй старт синхронизации квантовых модулей.

— Синхронизация квантовых модулей начата, — откликнулась Каия.

Корпус корабля едва заметно дрогнул.

— Начинаем курс на точку искривления, — скомандовал Мирослав.

— Выполняю, — откликнулась Каия.

На главном экране вспыхнул символ:

«ИСКРИВЛЕНИЕ — АКТИВАЦИЯ».

По корпусу пробежала дрожь, пространство уже сопротивлялось. Квантовые модули по бортам вспыхнули холодным голубым светом. Воздух наполнился низкочастотным гулом — давлением на кости черепа.

— Каия, доклад по системам, — скомандовал Мирослав.

— Метрический двигатель активирован, идёт накачка поля. Параметры соответствуют расчётным. Готовность к переходу — девяносто восемь процентов.

Мирослав вышел на связь.

— Центр, предстартовая фаза завершена. Критических отклонений нет.

— «Союз», Центр. Наблюдаем стабильные показатели.

— Экипаж в норме. Психоэмоциональный фон стабильный, — сообщила Наташа.

Мирослав подтвердил:

— Центр, врач подтверждает: экипаж готов. Запрашиваю разрешение на вход в канал искривления.

— «Союз», разрешаем. Приём.

— После начала метрического перехода связь с Землёй будет потеряна, — напомнила Каия.

— Принято, «Союз». Ждём подтверждающий пакет, — ответил диспетчер.

— Принято, Центр. Каия, старт обратного отсчёта, — сказал Мирослав.

— Начинаю.

Десять… девять… восемь… семь… шесть… пять…

На экране загорались цифры. Пространство вокруг «Союза» словно натягивалось. Звёзды на обзорных панелях поплыли, вытягиваясь в тёмные полосы.

Четыре… три…

Экран моргнул. На секунду наступила тьма. Потом изображение вернулось.

Два… один…

Экипаж замер.

— Старт.

В тот же миг перед «Союзом» возник мерцающий овал — не отверстие, а разрыв в ткани реальности. Он пульсировал, переливаясь синефиолетовым пламенем, словно был заполнен звёздами. Пространство вокруг корабля задрожало, как натянутая до предела мембрана. На экранах вспыхнули хаотичные помехи. Звёзды на обзорных панелях разорвались на фрагменты — длинные огненные штрихи, разлетавшиеся в стороны, будто осколки стекла, — а затем исчезли. В последний миг на краю искажения мелькнула Земля — голубой полумесяц, окаймлённый золотом. Пространство лопнуло.

Земля осталась позади — как сон, как воспоминание, как точка.

Связь с Центром оборвалась. В зале наступила мёртвая тишина. Диспетчеры застыли перед погасшими экранами. Голиков снял наушники.

— Они ушли.

Оператор связи нервно сообщил:

— Сигнал полностью отсутствует. Ни телеметрии, ни несущей частоты.

Второй оператор, проверяя резервные каналы, доложил:

— Все частоты молчат. Фоновый шум исчез.

— Ждём, — сказал Голиков.

На борту «Союза» пульсировали индикаторы:

— Каия, первичная диагностика после скачка, — скомандовал Мирослав.

Каия ответила не сразу. Двадцать семь секунд тянулись слишком долго.

— Все критические системы в норме. Метрический переход завершён. Пространственная привязка восстановлена. Координаты соответствуют расчётной области целевой галактики. Метрическое поле схлопнулось. «Союз» находится в обычном пространстве. Локальная скорость относительно расчётной системы отсчёта — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента скорости света. Начинаю расширенную проверку.

Мирослав повернулся к Наташе.

— Состояние экипажа?

— Здоровы. Основные показатели в норме. Отклонений по состоянию экипажа нет, — ответила Наташа.

Мирослав повернулся к центральному микрофону:

— Каия, сформировать подтверждающий пакет для Центра. Запись: «Скачок завершён. Все системы работают штатно. Экипаж в норме. Расчётная область выхода подтверждена».

— Пакет сформирован. Остаточный метрический канал доступен. Передача.

На экране вспыхнул индикатор:

«ПАКЕТ ПЕРЕДАН».

— Канал закрыт, — сообщила Каия. — Связь с Землёй прекращена.

В Центре управления тем временем шла пятьдесят восьмая минута ожидания. Голиков стоял у главного пульта. Перед глазами снова встала хроника: «Прометей1» выдержал десять минут — десять! — стабильного разгона. Двигатель работал чисто, телеметрия показывала норму. А на одиннадцатой минуте — вспышка, обломки, молчание. Сейчас на хронометре было пятьдесят восемь минут. Почти в шесть раз дольше. Но каждая новая секунда только усиливала тревогу: если сбой возможен, он случится именно сейчас — на грани ожидания.

Вокруг кипела работа. Операторы в наушниках сверялись с мониторами, на десятках экранов бежали строки данных, мигали графики траекторий, пищали системы оповещения. Но главный экран оставался чёрным: ни сигнала, ни телеметрии.

За спиной Голикова раздался твёрдый шаг. Генералмайор Алексей Иванович Кузнецов подошёл и положил руку ему на плечо.

— Не переживай, Фёдор Фёдорович. Двигатель справится. Я сам его строил. Каждый узел проверял лично. Мы сделали всё, что могли. Теперь — только ждать и верить.

Голиков не ответил. Его взгляд не отрывался от хронометра: пятьдесят восемь минут тридцать семь секунд. В зале царило напряжённое молчание. Каждый понимал: если «Союз» не выйдет на связь в ближайшие минуты, это может означать худшее.

И всё же Голиков мысленно цеплялся за одну мысль: время здесь, на Земле, и там, на борту, текло поразному. По расчётам, их минута соответствовала более чем часу по земному хронометру. Значит, для экипажа после выхода прошло меньше минуты — около пятидесяти секунд. Они ещё даже не приблизились к той отметке, на которой сорвался «Прометей-1».

— Да, Алексей, только «Прометей» сорвался на разгоне, — сказал Голиков. — А «Союз» уже в полёте. Это другие нагрузки. Риски на скачке и на разгоне — не одно и то же.

— Если что-то пошло нештатно, как с «Прометеем», Каия должна была успеть передать на Землю аварийный пакет за доли секунды до… Ну, ты знаешь, — ответил Кузнецов.

Он не договорил. В этот момент из динамиков прозвучала запись Мирослава. На главном экране вспыхнуло:

МЕТРИЧЕСКИЙ ПЕРЕХОД: УСПЕШНОЭКИПАЖ ЖИВКРИТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ: НОРМАРАСЧЁТНАЯ ОБЛАСТЬ ВЫХОДА: ПОДТВЕРЖДЕНАЛОКАЛЬНАЯ СКОРОСТЬ ПОСЛЕ ВЫХОДА: 99,99% скорости света

— Автоматика подтвердила! — выдохнул Голиков. — Они живы. Переход состоялся… невероятно.

Секунду зал молчал. Потом взорвался.

— Есть сигнал! — крикнул кто-то из инженеров.

— Живы!

Люди вскакивали с мест, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Послышались аплодисменты, смех, звонки в смежные отделы. Час неизвестности остался позади. Кузнецов крепко пожал Голикову руку. Они обнялись.

— Вот и всё, Фёдор Фёдорович, — сказал Кузнецов.

— Выдержали, Алёшка, — радостно воскликнул Голиков.

А на «Союзе» экипаж испытывал смешанные чувства: облегчение и недоверие к тому, что всё действительно произошло. В ушах ещё стоял лёгкий звон, экран плыл, будто пространство не успело стабилизироваться.

Мирослав улыбнулся:

— Мы сделали это. Первые в истории.

На панели вспыхнули строки: «Корпус: цел». «Атмосфера: норма». «Энергия: девяносто семь процентов». «Навигация: активна».

Экипаж оживился. Наташа обернулась к остальным, её глаза блестели:

— Мой сын будет гордиться.

Алексей ритмично постучал пальцами по подлокотнику, бросил взгляд в иллюминатор — на незнакомые звёзды — и улыбнулся:

— Наша птичка ещё себя покажет. Знай наших.

Арина наклонила голову, будто прислушиваясь к чемуто внутри себя:

— Никогда не думала, что это случится со мной. Мы первооткрыватели.

Мила, глядя на температурные графики, неожиданно рассмеялась:

— А я всё ждала, когда же почувствую, что мы летим со скоростью света. А оказалось — просто раз, и уже летим!

Ника посмотрела в иллюминатор и тихо произнесла слова:

— Планеты проводят века, вращаясь в пустоте мерцающего света…

Её голос, чистый и уверенный, разнёсся в наушниках экипажа. Один за другим остальные подхватили — про звёздный патруль, ночной полёт к пульсирующим точкам и надежду на встречу с неизвестным. Так они отмечали свой триумф. Пристёгнутые к креслам в массивных скафандрах, они ритмично стучали по подлокотникам. Мощный стук сливался с их ликующими голосами.

В динамиках раздался голос Каии:

— Дополнительная диагностика завершена. Все системы работают в штатном режиме. Экипаж здоров. Рекомендация: снять скафандры.

Смех оборвался. Ктото нервно хихикнул, Мила, не скрывая улыбки, покачала головой:

— Каия, ты как всегда вовремя… Мы тут, победу празднуем, а ты…

— Мои алгоритмы зафиксировали всплеск эмоциональных реакций, несовместимых с протоколом безопасности до подтверждения стабильности систем. Диагностика завершена. Рекомендую снять скафандры для комфорта экипажа.

Пройдя в бытовой отсек, они сняли скафандры, поместили их в герметичные ячейки для сушки и остались в лёгких полётных комбинезонах, с нашивками «Союза» на груди. Экипаж вернулся на командный мостик. Мила первой обернулась к огромному обзорному иллюминатору в носовой части отсека и замерла:

— Смотрите…

Она сделала несколько шагов к обзорному стеклу. Один за другим к ней присоединялись остальные. За толстым стеклом, в обрамлении холодной стали корабля, распахнулась бесконечность. Звёзды горели ровно, холодно, равнодушно. В этой неподвижности было что-то величественное и пугающее одновременно.

— Красиво, — сказала Ника.

— Страшно, — поправила Арина. — И красиво.

— Это одно и то же, — отозвался Алекс. — Космос.

Мила смотрела не отрываясь. Где-то там, за этим звёздным узором, осталась Земля. Маленькая точка, которую уже не разглядеть. А здесь, перед ней, было то, что никто из людей ещё не видел.

— Мы правда здесь, — сказала она негромко. — Не на тренажёрах. Не в симуляции. А сами по себе. Даже не верится.

— Не сами, — возразил Алексей.

Он положил ладонь на холодное стекло иллюминатора.

— Корабль с нами. Каия с нами.

Наташа повернула голову и внимательно посмотрела на него:

— И мы, — сказала она. — Шесть человек. Тоже с тобой.

Алексей коротко кивнул, не оборачиваясь:

— Я знаю.

И все поняли: знает. Просто забыл сказать. Ника прижалась лбом к стеклу, будто пыталась разглядеть в этой бездне что-то, кроме звёзд.

— Странно, — сказала она.

— Что? — поинтересовалась Арина.

— Мы ищем сигналы, языки, следы чужого разума. А вдруг они смотрят на нас точно так же? Видят точку, которая только что нырнула в искривление, и гадают: кто там? Друзья? Враги? Или просто путники?

— Мы и есть путники, — ответила Арина.

Мирослав слушал их молча. Дал им ещё несколько секунд:

— Так. Насмотрелись. Дальше — по расписанию. Первая вахта — мы с Алексеем. Восемь часов. После ужина разобрать личные вещи, принять душ и лечь спать. Помним: организму нужно время для адаптации.

Один за другим они покидали отсек. Арина и Ника вышли вместе. Ника чуть задержалась в проходе, оглянулась на командира, но ничего не сказала. Наташа ушла последней, бросив взгляд на биомониторы. Всё было стабильно. В отсеке остались двое: Мирослав и Алексей.

До цели — семьдесят пять суток релятивистского полёта.

Глава 2 Стена

Прошло несколько часов с тех пор, как экипаж «Союза» пересёк скоростной рубеж и мчался по просторам космоса к точке неизвестности. Командир и Алексей остались на вахте, остальные члены экипажа отдыхали. В отсеках погас свет, горели лишь дежурные индикаторы, гудели вентиляторы системы жизнеобеспечения.

Мила уже сопела в своей каюте, Алекс лежал с открытыми глазами, глядя на мерцающие звёзды, Наташа крепко спала. Арина сидела на краю кровати и смотрела на голографический цветок на столике. Он менял цвета — от зелёного к синему, затем к фиолетовому, а она не думала ни о чём конкретном. Просто привыкала. К тишине, к новому запаху воздуха, к тому, что за стеной — не улица, не соседи, а бесконечная космическая пустота. Из спального модуля Ники донёсся короткий сигнал — голографический проектор запрашивал подтверждение на соединение.

Арина улыбнулась:

— Запустить «Симфонию света».

Воздух перед ней замерцал, и в полуметре от пола возникла полупрозрачная фигура сестры. Сначала размытая, затем более чёткая, окружённая мягким мерцающим ореолом.

— Работает! — радостно заметила Арина. Изображение стабилизировалось. — И эффект даже лучше, чем в симуляции.

— Ты что-то доработала? — спросила Ника. — Чуть-чуть. — Арина подмигнула. — Улучшила алгоритм сжатия данных и цветопередачи.

— Слушай, а можно я к тебе загляну? — спросила Ника.

— Конечно, заходи.

— Спасибо! Буду через минуту, — сказала Ника.

Голограмма исчезла. Ровно через минуту раздался короткий стук. Арина коснулась сенсора на стене — дверь плавно отъехала в сторону.

На пороге стояла Ника — в белой пижаме с розовыми слонами и тёплых носках. В руках она держала поднос, на котором разместились термочайник, две чашки и герметичная ёмкость с сушками с маком.

— Эксперимент. Чай с сушками с маком в реальности против голограммы. Что выберет инженерробототехник?

Арина рассмеялась и отступила в сторону, пропуская сестру: — Сушки с маком? Однозначно реальность.

Ника направилась к небольшому столикутрансформеру и аккуратно поставила поднос.

— Мама настояла, чтобы я взяла сушки на борт, — пояснила она. — Я ей говорю: «Мама, ну какие сушки? У нас еды на два года». А она отвечает: «А что, в космосе не едят сушки с маком? Бери, кому говорю. Выпечка напомнит дом, а ваша еда — столовку из космического лагеря». И я не смогла ей отказать, — добавила Ника с улыбкой. — Как будто она знала, что именно это нам здесь понадобится.

Не раздумывая, она плюхнулась на кровать Арины, закинула руки за голову и посмотрела на потолок.

— Ух, наконецто можно вытянуть ноги! — вздохнула она. — Знаешь, в своей каюте както одиноко.

— Да, мама всегда всё чувствует, — сказала Арина, подходя к столику.

Она вдохнула знакомый аромат, который мгновенно наполнил каюту, и улыбнулась. — Мм… Как пахнет. — Она закрыла глаза на мгновение.

— Вот именно! — сказала Ника оживлённо. — Это не просто чай и лакомства. Это кусочек дома.

Арина активировала термочайник — он мягко засветился голубым светом — и села рядом с сестрой.

— Значит, протокол «Симфония света» сегодня дополняется протоколом «Чаепитие с сушками»?

— Именно, — сказала Ника с улыбкой, протягивая сестре сушку. — И пусть этот протокол будет вечным.

Арина откусила кусочек, задумчиво прожевала и улыбнулась: — Знаешь, а мама оказалась права. Это действительно не просто еда. Каждый раз, когда их ем, будто возвращаюсь в детство.

Ника слегка приподнялась на локтях:

— Помню. Ты всегда выбирала самые румяные, а я — те, что с наибольшим количеством мака.

— Потому что ты считала их «магическими», — сказала Арина, рассмеявшись. — Говорила, что мак — это звёзды, которые упали на кругляшки.

— И до сих пор так считаю. — Ника откинулась на подушки. — Может, поэтому я и занялась космической лингвистикой? Пытаюсь расшифровать язык звёзд. Кстати, мама ещё коечто сказала перед полётом.

— Что же?

— «Если встретишь в космосе своих галактических иностранцев, — сказала она, — обязательно угости их сушками с маком. И передай от мамы привет. Пусть знают, что мамы на Земле умеют дружить не только словами, но теплом и угощением».

— Типично для мамы. Вместо дипломатического протокола — угощение и привет.

— Зато искренне, — сказала Ника. — Я как представлю… Здрасти, космические иностранцы, вам привет от мамули и сушки вам с маком. Это сработает лучше любых официальных слов.

Они громко рассмеялись. Арина взяла термочайник, налила в чашки чай и протянула одну Нике: — Держи.

— Спасибо. — Ника приподнялась, опершись на локоть, приняла чашку и сделала небольшой глоток. — Мм… Идеально.

Арина подняла чашку в шутливом тосте: — За язык звёзд и технологию сушек с маком! — сказала Арина. Она поставила чашку и добавила: — Кстати, о технологиях. Я разработала браслет тактильной обратной связи. Теперь можно чувствовать лёгкое прикосновение на расстоянии. Пока только на уровне вибрации, но это первый шаг.

— Серьёзно? То есть мы сможем… как бы касаться друг друга на расстоянии?

— Именно! — Арина щёлкнула пальцами. — Представь, ты на своём модуле, я на своём, а нам кажется, что мы сидим рядом и держимся за руки.

— Ты невероятна, — сказала Ника. — Всегда находишь способ соединить технологии и чувства.

Немного помолчав, Ника посмотрела на сестру:

— А можно… я останусь у тебя на ночь? В своей каюте так одиноко, а тут с тобой… как дома.

Арина похлопала по месту рядом с собой:

— Конечно, оставайся. Где мы вместе, там наш дом.

Ника радостно поправила подушку и отодвинулась к стене. Арина легла рядом.

— Знаешь, — сказала Ника, — иногда мне кажется, что мама всё ещё гдето рядом. Её слова, её советы… Они как маяк.

— Да, — согласилась Арина, выключая основной свет.

В каюте остались гореть лишь дежурные индикаторы. Ника зевнула и потянулась: — Значит, протокол «Чаепитие с сушками» теперь действует круглосуточно?

— И бессрочно, — сказала Арина с улыбкой. — Спи, сестрёнка.

— Спокойной ночи, — прошептала Ника, уже почти засыпая.

— Спокойной ночи, — ответила Арина, накрывая их общим термоодеялом.

Через несколько минут дыхание Ники стало ровным и глубоким. Арина лежала, слушая тихий гул систем корабля, глядя на мерцание индикаторов, думая о том, как удивительно устроена жизнь: они летят где-то среди звёзд, вдали от дома, а рядом — самое дорогое, что есть, — сестра. Постепенно и она погрузилась в сон.

Утро началось с будильника. Ника поморщилась, приоткрыла один глаз и пробормотала:

— Уже утро?

— Да, девять утра по бортовому времени. — Арина сидела на краю кровати, потягиваясь. — Новый день в глубинах космоса.

Ника приподнялась и посмотрела в иллюминатор; за толстым бронированным стеклом простиралась бездна, усыпанная мириадами звёзд.

— Красота… — выдохнула Ника. — Иногда забываешь, какая она, Вселенная. Такая огромная… — Поэтому и нужно иногда отрываться от приборов и смотреть в окно, — сказала Арина.

Она встала, подошла к панели управления и активировала утренний режим. Освещение стало ярче, температура чуть поднялась, а из динамиков зазвучала лёгкая, светлая мелодия.

— Так, — сказала Ника, садясь и потирая глаза. — Первым пунктом утреннего протокола будет…

— …повторное чаепитие? — подхватила Арина, уже включая термочайник.

— Именно! — Ника потянулась. — Пойду принесу хлебные колечки.

— Логично. — Арина кивнула и достала чашки.

Пока чайник нагревался, Ника вернулась с герметичной ёмкостью, аккуратно поставила её на столик и подошла к иллюминатору. Она замерла, любуясь видом, затем позвала:

— Арина…

— М? — Арина обернулась.

— Спасибо, что позволила остаться. Вчера вечером… это было важно.

Арина подошла, обняла сестру за плечи:

— Всегда, Ника. Всегда.

Они постояли так минуту, глядя на россыпь звёзд за бортом. В груди разливалась тихая радость — даже так далеко от дома они не одиноки.