Крот. История сталкера

Пролог. Точканевозврата

Он понял это в тот день, когда возвращался на базу с пустыми руками в третий раз подряд.

Три похода. Три недели. Ноги в кровь, два контейнера с образцами, которые Колян-барыга принял с кислой миной и заплатил вдвое меньше оговоренного — потому что «рынок, ты понимаешь, брат, сейчас всё это дерьмо никому не нужно». Он понял. Кивнул. Взял деньги. Сел на лавку у барака и долго смотрел на грязь под ногами.

В кармане лежало письмо от Ирины. Бумажное — она принципиально писала бумажные, говорила «чтобы ты мог держать руками, раз уж меня не держишь». Он не открывал его два дня. Знал, что там. Не хотел знать точнее.

«Маша не спала три ночи. Температура была тридцать восемь. Врач приходил, сказал то же, что всегда. Я не понимаю, что ты ищешь там, Миша. Мы ждём тебя. Маша ждёт. Ты слышишь меня — ждёт.»

Он слышал.

Он слышал каждое слово каждого письма. Читал их, перечитывал, складывал в пластиковый пакет внутри рюкзака — аккуратно, без единой складки. Это был его якорь.

Только артефакт так и не попадался.

Ни «вечный огонь» — который якобы лечил генетические мутации и который стоил столько, что на эти деньги можно было купить половину их городка. Ни «ночная звезда» — легенда, о которой говорили шёпотом у костра, и никто не мог подтвердить, что лично видел. Попадалось другое: «огненный шар» — хороший, но не то. «Медуза» — редкая, но не то. «Кристальный пузырь» — красивый, бесполезный. Не то, всё не то.

Сталкеры у костра рассказывали байки о сталкере-ветеране Бегемоте, который нашёл что-то «по-настоящему лечебное» и загнал какому-то профессору за сумму с шестью нулями. Он слушал. Спрашивал. Бегемот умер три года назад — нарвался на карусель в северном секторе, когда ходил один.

Истории заканчивались по-разному. Зона не заканчивалась никогда.

Он открыл письмо.

Дочитал до конца. Сидел тихо — минуту, может, две. Потом встал, закинул рюкзак и пошёл за разрешением на следующий выход. Утром.

Вот тогда он это и понял.

Не словами. Словами это не выходило — когда пробовал формулировать, получалось либо слишком страшно, либо слишком банально. Просто что-то щёлкнуло — как щёлкает предохранитель, когда его снимают. Тихо. Без обратного хода.

Он не уйдёт. Уже не уйдёт.

Не потому что нечего терять. Как раз наоборот — терять ещё было что. Жена. Дочь. Квартира с видом на парк, где они гуляли каждое воскресенье, пока Маша была здорова. Коллеги, которые ещё звали иногда на корпоративы. Жизнь, которая ждала его по ту сторону периметра — приличная, понятная, тёплая жизнь.

Он не уйдёт. Потому что там, внутри Зоны, что-то есть. Он чувствовал это — не умом, не приборами. Чем-то, что не имело названия, но работало. Что-то ждало его. Лежало где-то в глубине, под слоями аномальной грязи и звериных троп и чужих маршрутов, и ждало, пока он наконец придёт и возьмёт.

Ему так казалось.

А казалось так — потому что Зона умела увлекать людей, обволакивать и уже никогда не отпускать.

* * *

Он сидел на лавке до темноты. Сначала — просто сидел. Потом начал думать. Методично, как думал всегда, когда нужно было разобрать задачу.

Три года. Он ходил в Зону три года. Считая первый выход — двадцать восемь маршрутов, двенадцать из которых были больше чем на три дня. Он знал северный сектор лучше, чем знал собственную съёмную квартиру в городе. Знал, где вода стоит после дождя, где детектор начинает врать из-за интерференции, в каком квадрате «каруселей» больше, чем показывают старые заметки в КПК. Это знание накапливалось само — без намерения, без плана. Просто — накапливалось, потому что он ходил и смотрел, и слушал.

Снаружи он этого уже не имел. Ничего похожего.

Там у него была съёмная комната с окном на парковку. Работа, которую он формально не бросал — брал отпуска, больничные, всё что можно, — но которая уже начинала смотреть на него как на человека, который вот-вот уйдёт сам. Ирина — с её бумажными письмами и терпением, которое имело предел. Маша — с её серьёзным взглядом и вопросом «папа, когда мне станет лучше?»

Он отвечал: скоро.

Скоро не наступало.

А Зона — была. Каждый раз, как он пересекал периметр, что-то внутри переставало болеть. Не потому что здесь было безопасно — как раз наоборот. А потому что здесь было ясно. Здесь каждое решение имело прямые последствия. Здесь не нужно было ждать — ни скорого, ни другого. Нужно было просто идти, смотреть, слышать.

Он понял ещё кое-что, сидя на той лавке.

Он искал артефакт для Маши. Это правда. Но где-то — глубоко, ниже этой правды — он искал ещё что-то. Что-то, чему не было имени. То самое, что заставляло его идти не к периметру, когда маршрут уже пройден, а ещё дальше. Ещё один квадрат. Ещё один час. Ещё.

Зона держала его — не силой. Обещанием.

Не конкретным: не «ты найдёшь артефакт» и не «ты поймёшь что-то важное». Просто — обещанием того, что там есть что-то ещё.

Это и была точка невозврата. Не момент, когда уходить стало нельзя. Момент, когда он перестал хотеть, но еще не до конца это осознал.

Он встал с лавки. Зашёл внутрь. Лёг.

Зона молчала за стенами барака — тёмная, ночная, терпеливая. Она умела ждать.

Глава 1. Сынучёного

Отец объяснял Зону через уравнения.

Михаил помнил, как сидел в детстве в кабинете — узкое окно, тяжёлые тёмные шкафы, запах бумаги и старого табака, который впитался в обои настолько, что уже стал частью воздуха. Отец стоял у доски, которую повесил прямо в квартире, — жена ворчала, но смирилась, — и писал. Мел скрипел. Формулы ветвились от верхнего угла вниз и вправо, занимая всё пространство.

— Вот здесь, Миша, — говорил отец, — квантовое поле. Видишь? Оно не просто существует — оно взаимодействует. Каждое взаимодействие меняет состояние. Изменение состояния порождает новое взаимодействие. Понимаешь?

— Не совсем, — честно говорил Миша.

— Хорошо. Значит, придёт время и будешь понимать.

Отец засмеялся — своим особым смехом, тихим и внутренним, который он позволял себе только дома. На работе он был другим: сдержанным, точным, с тем профессиональным спокойствием, которое Миша позже научился отличать от настоящего.

Сергей Алексеевич Земцов занимался квантовой физикой тридцать лет. Писал статьи, которые публиковали в журналах с длинными непроизносимыми названиями. Ездил на конференции в Москву и один раз в Берлин, откуда привёз Мише маленький складной нож и книжку на немецком, которую Миша не смог прочитать, но хранил долго. Работал в институте, где все знали его по имени-отчеству и уступали место у кофемашины.

А потом Зона расширилась.

Не взрывом — это было бы понятно. Взрыв — конкретная точка, конкретная причина, конкретный радиус. Зона расширилась иначе: медленно, неравномерно, с аномалиями, которые не подчинялись ни одной известной модели распространения. В один из дней периметр пришлось отодвинуть на три километра к западу. Через неделю — ещё на полтора к северу. И тогда люди начали задавать вопросы, на которые не было ответов.

Отец уехал в научный центр, когда Мише было двенадцать.

Не насовсем — поначалу. Командировка, три месяца. Потом три месяца стали шестью, шесть — годом. Потом он приезжал на выходные, потом на праздники, потом — всё реже. Мать объясняла это важностью работы. Миша не спорил. Понимал сам — по блеску в глазах, который отец уже не скрывал: там, у Зоны, он нашёл то, чего не давала ему нормальная физика. Загадку без решения. Явление, которое не укладывалось ни в одно из уравнений на его доске.

Это было сильнее семьи. Миша понял это позже. Намного позже.

В последний приезд — Мише было пятнадцать, лето, жара — отец достал из потрёпанного портфеля несколько листов, исписанных мелким почерком, и разложил на кухонном столе.

— Смотри, — сказал он. — Это не просто аномалии. Это поля. Квазиполя — мы пока не придумали лучшего слова. Они ведут себя как классические поля только в первом приближении. В действительности — они адаптивны. Каждое взаимодействие с человеком меняет поведение поля. Понимаешь?

Миша смотрел на листы. Понимал — не всё, но много. Отец хорошо учил.

— А артефакты? — спросил он.

— Артефакты — это узлы взаимодействия. Точки, где квазиполе зафиксировало изменение и кристаллизовало его. — Отец ненадолго замолчал. — Некоторые из них содержат информацию. Не в цифровом смысле — в физическом. Они меняют состояние объектов, с которыми контактируют. Ткани, клетки, молекулы. Мы только начинаем понимать механизм.

— Они лечат?

Отец посмотрел на него — долго, с тем выражением, которое Миша потом научился читать как «вопрос правильный, ответ сложный».

— Некоторые — да. В определённом смысле. Но Зона не аптека, Миша. Запомни это. Она не создана для того, чтобы помогать людям. Она просто есть. А то, что мы из неё берём — это наша интерпретация. Наша потребность.

Миша кивнул.

Запомнил.

Через два года отец умер. Инфаркт — прямо в лаборатории, ночью, когда работал один. Его нашли утром. На столе лежали расчёты, которые он не успел дописать.

Мише было семнадцать. Он поступил в политех на специальность «Инженерная физика» — не из романтики, не из памяти об отце. Просто умел считать и понимал сложные математические модели — заслуга отца. Тогда это казалось полезным.

* * *

Двадцать два года — первая работа. Проектировочный отдел в закрытом НИИ на окраине города. Экранирование, электромагнитная защита, расчёт полей. Скучно и обыденно. Зарплата чуть выше средней, коллектив немолодой, начальник с привычкой опаздывать на планёрки и при этом требовать пунктуальности от подчинённых.

Миша вписался быстро. Работал аккуратно, не спорил, делал то, что нужно.

Женился в двадцать четыре. Ирина преподавала в школе — математику, что Мише понравилось сразу: человек, который объясняет формулы детям, всегда сможет объясниться с человеком на его языке, без женской загадочности, которую Миша не понимал. Была прямой, без лишних слов, с лёгкой иронией, которая никогда не переходила в злость. Мише это нравилось. Он сам был таким — или старался.

В двадцать семь родилась Маша.

Маленькая, с тёмными волосами, которые потом посветлели, с серьёзным взглядом, который с возрастом стал только серьёзнее. Она смотрела на мир с тем удивлённым вниманием, с каким смотрят дети, у которых внутри уже есть что-то своё — что-то, чему нужно просто дорасти.

Десять лет пролетели как один миг. Дочь, жена, работа, суббота на даче, воскресенье в парке. Нормальная жизнь нормального человека. Насколько нормальным было время, когда Зона продолжала тихо расширяться и слухи об артефактах ходили по рынкам как курс валюты — он не думал об этом. Слышал о Зоне краем уха. На работе коллеги иногда обсуждали проекты по изучению свойств артефактов. Это было где-то далеко. Не его.

* * *

Маше было десять лет, когда она заболела.

Не простуда, не грипп — что-то другое, чему врачи долго не могли дать имя. Температура держалась неделями, потом спадала и поднималась снова. Анализы выдавали аномалии, которые не укладывались в стандартные диагнозы. Ребёнок слабел. Ела плохо. Спала плохо. Смотрела на Мишу серьёзными глазами и спрашивала:

— Папа, когда мне станет лучше?

Он говорил: скоро.

Врачи разводили руками.

Третий специалист — платный, в хорошей клинике — поставил предварительный диагноз. Редкий синдром, аутоиммунный, с нейрологическим компонентом. Лечение — симптоматическое, прогноз — осторожный и расплывчатый.

— Что это значит? — спросила Ирина.

— Это значит, что мы можем снижать проявления. Но вылечить — нет. Не сейчас. Возможно, в будущем.

В будущем

Миша ехал домой в метро и смотрел в тёмное стекло. Напротив — реклама: «Сделай следующий шаг.» Картинка — горы, мужчина смотрит в даль. Он усмехнулся. Почти.

В тот вечер он зашёл на форум сталкеров. Не первый раз — он читал их иногда, с профессиональным интересом к описаниям аномалий. Теперь искал другое.

«Артефакты с лечебными свойствами — реально или байки?»

Тема оказалась старой, с сотнями ответов. Миша читал до трёх ночи.

Глава 2. Первый раз

Подготовка заняла шесть месяцев.

Он не торопился. Не потому что хотел тянуть — просто понимал: неподготовленный человек в Зоне живёт ровно столько, сколько занимает первая ошибка. Это он вычитал на том же форуме, и это совпадало с тем, что рассказывал отец.

Нашёл инструктора — бывшего ходока, который за деньги учил «технике безопасности на аномально загрязнённых территориях». Официально. За три месяца прошёл шесть занятий: базовая топография, работа с детектором, распознавание аномалий по косвенным признакам, первая помощь при лучевом поражении. Инструктора звали Палыч. Ему было за шестьдесят, он носил комбинезон даже в помещении и пах чем-то, что Миша не сразу идентифицировал — впоследствии понял, что это запах аномальной пыли, которая въедается в ткань и не отстирывается.

— Ты инженер? — спросил Палыч на первом занятии.

— Физик. Инженер-физик.

— Это хорошо. Значит, не будешь тыкать пальцем в «электру» и потом удивляться, почему пальца больше нет. Плохо то, что думаешь, что сможешь понять, как это работает. Не поймёшь. Никто не понимает. Запомни это и не обманывайся.

Миша запомнил.

Снаряжение собирал методично. Не самое дорогое — на дорогое денег не было, — но надёжное. Комбинезон с защитой от радиации второго уровня. Детектор «Эхо» — китайская копия немецкого «Анализатора», работала хуже оригинала, но в два раза дешевле. Нож. Аптечка. Фонарь с двумя запасными батареями. Компас — механический, без электроники. Рюкзак военного образца, который он купил на рынке у мужика с невыразительным лицом.

Из оружия — старый Макаров. Не потому что не мог себе позволить что-то получше. Потому что думал: я иду на короткую дистанцию, не вглубь, ненадолго. Мне не нужно больше.

Это было ошибкой. Первой из многих.

* * *

Периметр он пересёк в третьем квадрате, северный сектор.

Март. Земля ещё мёрзлая, воздух резкий, с привкусом химии, который Палыч называл «аномальным выхлопом». Детектор тихо попискивал — фон, только фон. Миша шёл по натоптанной тропе, которую ему обозначили ещё на подготовке: «безопасная», в кавычках, потому что ничего безопасного в Зоне нет, но все же часто хоженая.

Первые сорок минут — ничего.

Лес как лес. Немного тише, чем обычный — птиц меньше, ветер странно себя вёл, как будто не решался заходить дальше определённой отметки. Земля слегка потемнее. Запах — тот самый, химический, теперь более явный.

Потом — первая аномалия.

Он увидел её по трепету воздуха — именно так, как Палыч учил, не прямо, а боковым зрением, поворот, остановка, оценка. Метрах в семи, чуть левее тропы — карусель, небольшая, молодая. Трава вокруг скошена по кругу, как будто кто-то провёл циркулем. В центре — лёгкое свечение, почти невидимое днём.

Сердце ударило. Не от страха — от узнавания.

Он видел это на фотографиях, в описаниях, в учебных материалах, которые отец привозил домой. Но фотография — это не то. Это было живое. Настоящее. Зона была настоящей — не абстракцией на форуме, не рассчитанной моделью на доске.

Миша обошёл аномалию по широкой дуге — пять метров, как учили. Просканировал всё рядом — артефактов не нашёл. Пошёл дальше.

Детектор запищал на два «огненных шара» спустя час — один потускневший, не стоил ничего, второй приличный, но не то, что нужно. Взял второй. Вернулся к периметру.

Голова не болела. Руки не тряслись. Комбинезон был чист, если не считать грязи на ботинках.

Миша стоял на краю периметра и смотрел назад.

Зона молчала.

* * *

На второй выход он пошёл через две недели.

Маршрут тот же — северный сектор, третий квадрат, та же тропа. Он уже знал её наизусть: где земля мягче, где детектор начинает врать из-за близкой «электры», где лучше не срезать через кустарник. Шёл увереннее.

На третий час, когда он уже собирался разворачиваться, — услышал.

Сначала — просто шорох. Не ветер, не ветка. Что-то тяжёлое, живое, с неправильным ритмом движения. Детектор молчал — мутанты не давали аномального сигнала, это он знал из теории. На практике теория упёрлась в реальность вот так, без предупреждения.

Псевдоплоть вышла из кустов метрах в пятнадцати.

Уродливая тварь — он видел фотографии, они не передавали запаха. Кислый, тяжёлый, живой. Три центнера деформированной плоти на четырёх ногах с неправильными суставами. Маленькие глаза смотрели без выражения — не злобно, не охотничьи. Просто смотрели.

Потом она двинулась.

Не бежала — шла. Тяжело, раскачиваясь, с тем характерным чавканьем копыт по мёрзлой земле, которое потом будет сниться ему ещё несколько месяцев. Миша выдернул Макаров. Выстрелил два раза — оба раза попал, он умел стрелять. Псевдоплоть даже не замедлилась. Девятый миллиметр по такой туше — что горох по стене.

Он понял это за секунду до того, как она сократила дистанцию вдвое.

Бежать — тропа узкая, она догонит. Стрелять — бесполезно. Оставался один вариант: в сторону.

Миша прыгнул в кусты справа от тропы, упал, перекатился, встал. Псевдоплоть прошла мимо — по инерции, она не успела повернуть. Но уже разворачивалась.

А потом — чавкнуло иначе. Резко. Как будто что-то сломалось в воздухе.

Псевдоплоть зацепила «студень» — аномалию, которую Миша не видел, потому что не знал, как она выглядит снаружи, потому что не успел её заметить, потому что он был здесь второй раз и ещё ничего не знал по-настоящему. «Студень» держал тварь секунд пять, пока та вырывалась — достаточно, чтобы Миша смог уйти от нее.

Он не оборачивался и шел.

Уже за периметром он остановился. Прислонился спиной к дереву. Дышал.

Макаров был в руке. Костяшки рук белые от сжатия рукояти Макарова.

Если бы не «студень». Если бы аномалия стояла на метр правее. Если бы псевдоплоть не зацепила её краем. Макаров — это не оружие. Это иллюзия оружия. Нужно что-то посерьезнее

В тот же вечер написал на форум: «Посоветуйте АКС под Зону, бюджет до восьми тысяч».

Ответов пришло двадцать три.

* * *

Он поехал домой. По дороге позвонил Ирине — «всё в порядке, буду к ужину». Сдал «огненный шар» барыге, получил копейки. Зашёл в аптеку, купил Маше витамины. Поужинал. Посмотрел, как дочь спит.

Ночью лежал с открытыми глазами и думал о Зоне. О «студне». О том, что он был в пяти шагах от смерти и не заметил аномалию, которая его спасла.

Глава 3. Крот

Второй выход был через две недели. Третий — через одну после второго.

К лету он ходил раз в месяц, к осени — раз в три недели, к следующей весне — стабильно раз в две. Маша болела — иногда ей становилось чуть лучше, но чаще ей было плохо, казалось, болезнь стоит на одном месте, а врачи всё так же не могли дать ясных ответов по лечению.

Миша искал.

На форумах, в разговорах с барыгами, в барах у периметра — везде, куда его допускали. Сталкерское сообщество принимало чужих осторожно: смотрели, оценивали, держали дистанцию. Но Миша не лез с расспросами, не хвастался, не ныл. Слушал. Помогал изредка — мог продумать маршрут, починить электронику, объяснить ассистентам научных центров аномалии с точки зрения физики, которую никто из сталкеров не знал на таком уровне. Это давало доступ.

Постепенно его стали узнавать.

Не по позывному — позывного ещё не было. Просто «физик», иногда «очкастый» — он носил очки, хотя в зоне менял на линзы. Прозвище не прилипало. Он не был достаточно ярким для прозвища.

На одном из привалов — поздняя осень, замёрзший ноябрь, костёр из трёх брёвен и шестеро ходоков, ни один из которых не знал друг друга дольше недели — он впервые услышал про «Звёздную пыль».

Говорил Горбатый — ветеран, лет пятидесяти, с неправильно сросшимся переломом носа, который и дал ему позывной.

— Я видел её один раз, — говорил Горбатый, глядя в огонь. — Не брал, не нашёл — именно видел. Лежала в расщелине, километра три от Мёртвого города. Светилась синим, равномерно, без пульсации. На артефакт вообще не похожа — больше на кристалл с вкраплениями, будто смотришь на звёздное небо, правильная форма, углы почти идеальные.

— И что? — спросил кто-то у огня.

— Не взял. Был не один, клиент был. Клиент задержался у трамплина, я пошёл назад. Когда вернулся — пусто. Кто-то раньше подобрал или аномалия скрыла в себе, детектор ничего не показал.

— А какие свойства, лечит?

— Говорят. — Горбатый пожал плечами. — Говорят, если держать при теле всегда с собой — что-то меняется на клеточном уровне. Регенерация ускоряется, иммунитет скачет вверх. Научники платят за неё хорошо. Очень хорошо. Правда кто же такую вещь сдаст научникам, да и встречается редко.

Миша пил чай и молчал. Только запоминал.

«Звёздная пыль». Район Мёртвого города.

* * *

Мёртвый город был в западном секторе, в семи километрах от ближайшей точки входа. Закрытый для одиночек — не потому что запрещено, потому что там выживали единицы из тех, кто шёл впервые. Густое аномальное поле, мутанты, которых не видели больше нигде. Старое военное присутствие, оставленное поспешно, с вещами и техникой, которая ржавела прямо там, где её бросили.

Миша не пошёл туда в тот год. И в следующий — нет.

Он понимал свой уровень. Это был один из уроков, который дал Палыч и который Миша усвоил без возражений: переоценить себя в Зоне — значит не вернуться. Он ходил, набирался опыта, продавал артефакты, собирал деньги. Маленькими частями.

На третий год — стало лучше. Не с Машей. С ним.

Он научился читать Зону.

Не так, как читают книгу — не через глаза. Через ноги, через кожу, через что-то, что отец называл «сталкерской интуицией» — ощущение, которое возникает, когда долго живёшь в пространстве, подчинённом нелинейным законам. Детектор начал казаться лишним. Не потому что не нужен — нужен, как страховка. Но аномалии Миша начал предугадывать раньше, чем пищал сигнал.

Это пугало его поначалу.

Потом привык.

* * *

Позывной Крот появился в четвёртом году.

Он проходил через сектор с двумя другими ходоками — Рваным и Клещом, оба знакомые, хоженые. Задание было простым: сбор в на участке, где по данным разведки ученых скопились пустышки после последнего выброса. Деньги небольшие, зато безопасно.

Нашли пустышки. Рваный набрал свой контейнер и остановился — хватит. Клещ тоже. Миша попросил ещё час.

— Ты что там ищешь? — спросил Рваный.

— Тут должна быть «ночная звезда». Я видел характерный след на грунте — нужно только поискать в радиусе трёх ста метров вокруг.

— Ты уже два раза все по кругу обошел и ничего не нашёл, — сказал Клещ. — Как крот, честное слово. Роешь, роешь — толку ноль.

Миша не ответил. Пошёл.

Нашёл — не «ночную звезду». Другой редкий артефакт первой категории. Хорошие деньги. Не то, что нужно, но лучше, чем вернуться пустым.

На базе Рваный его встретил фразой: «О, Крот вернулся».

К концу недели прилипло.

Крот. Он сначала не возражал, потом перестал замечать, потом принял. Позывные в Зоне — как кожа: сидит неудобно, пока не привыкнешь. Потом и не думаешь о ней.

* * *

Пятый год принёс первый серьёзный разговор с Ириной.

Не скандал — Ирина была не из тех, кто устраивает скандалы. Просто разговор за столом, вечером, когда Маша спала. Ирина налила чай, поставила перед ним, села напротив и сказала:

— Миша, я хочу понять. Ты продолжаешь ходить туда, потому что веришь, что найдёшь что-то для Маши. Или уже по другой причине?

Он не ответил сразу.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, обе.

— Это честно. — Она помолчала. — Тогда ещё вопрос. Если бы Маша выздоровела завтра — сама, без артефактов — ты бы перестал ходить?

Долгая пауза.

— Не знаю, — повторил он.

Ирина кивнула. Встала, убрала чашки. Перед тем как выйти из кухни, остановилась.

— Я думала, ты скажешь «да». Или хотя бы «наверное». — Пауза. — Спокойной ночи, Миша.

Он сидел за пустым столом и смотрел на холодный чай.

Это был первый раз, когда он понял то, что Ирина поняла раньше.

Глава 4. Глубже

После того разговора с Ириной он пошёл в Мёртвый город.

Не один — с группой из четырёх человек. Двое ветеранов: Слон и Прут — странная пара. Слон был габаритным и медлительным, оправдывал прозвище с избытком. Прут — тощий и нервный, дёрганый на вид, но в Зоне это куда-то девалось: шёл тихо, читал пространство хорошо, реагировал быстро. Четвёртый — молодой, Воробей, два года стажа, шёл в западный сектор впервые.

Крот тоже шёл впервые — но этого не сказал.