Абиссинец 1889. Том 1
— Assez! Recule! (фр. Хватит, назад)
Следом спустился второй. Сапоги прошлись по спинам и плечам. Кто-то взвыл, кто-то захрипел, но со связанными руками толком сопротивляться не выходило.
Третий остался на лестнице. Он держал нас под прицелом и водил стволом из стороны в сторону, готовый в любую секунду нажать на спуск.
Я же считал и прикидывал.
Один на лестнице. Двое внизу.
В тесноте они двигались осторожно, считай на ощупь, и довольно беспечно. А значит, не ждут от нас серьезного сопротивления.
Наконец французы начали пятиться назад. Первым поднялся тот, что стоял на лестнице. За ним второй. Последний поднимался уже спиной к нам, торопясь выбраться из душного кубрика.
Люк захлопнули и вновь лязгнул железный засов. Мы снова остались в темноте, смраде и тишине, только теперь к ним добавилась и озлобленность.
Я медленно выдохнул.
— Ну ты как? — прошептал я Рыжему.
— Живой, — сипло отозвался он. — А помирать в этом хлеву я точно не хочу.
— Никто не хочет, да и не придется, надеюсь, — сказал я.
— И что теперь?
Я чуть наклонился к нему, вытащил правую руку из-за спины и дважды тихо хлопнул его по плечу. Потом сразу убрал обратно.
Рыжий окаменел.
— Ты это... как? — прошептал он. — Мне померещилось?
— Не померещилось, только молчи покуда. Я и тебя скоро освобожу.
Он шумно втянул воздух.
— Андрей, да хватит с меня на сегодня чудес.
— Чудеса кончились, — ответил я. — Теперь будет самое трудное. Нужна будет еще одна замятня. Только после нее вместо лягушатников на палубу полезем уже мы.
Рыжий сразу подобрался.
— Говори.
— Станешь слева от лестницы, у самой стенки. Руки держи за спиной, ноги пусть тоже остаются, словно связаны. Когда они опять полезут разнимать буянов и начнут пятиться назад, все трое в один миг окажутся на лестнице. Ты же видал, они как раки пятились. Вот тогда и бей. Снесешь ее в сторону со всей дури, чтобы они полетели вниз. Я буду напротив, приму первых. Твое дело, опосля добить того, кто окажется ближе. Ну и потом уже, как Бог даст.
— Энто и я могу, — раздался голос справа.
Я обернулся.
В полутьме появилась массивная фигура. Урядник Федор Николаевич Чугунов был широк в плечах, как двухстворчатый шкаф, и даже связанным походил на огромную глыбу.
— Думаете, я не понял, к чему весь этот цирк? — проговорил он негромко. — Рыжий за зря глотку рвать не станет. Развязывай меня, Андрей, подмогну, не сомневайся. Рыб кормить в море желания не имею.
Рыжий едва слышно хмыкнул:
— Коль уж Федор Николаевич с нами, так, совсем лепота.
Я кивнул.
— Добре, Федор Николаевич, вы встаньте у той же стенки, слева от лестницы. Когда она рухнет, и француз посыплется вниз, сразу глушите. Мы с Рыжим с другой стороны. Так и правда шансов по боле будет. Если один из них останется сверху, то может и пальнуть из винтаря. Он в прошлый раз ствол низко спускал, и кажись там допрыгнуть можно. Если получиться, Федор Николаевич то выдерните у него винтовку, не то он ей богу шмальнет.
— Добре, — коротко ответил он.
— После этого снимаем револьверы с них. Федор Николаевич, вы тихо освобождаете еще двоих, самых крепких и смышленых. Вам нужно сделать так, чтобы остальные замолкли и молча снимали путы. Сначала лезем малым числом.
— Отчего так, — спросил Рыжий.
— Чтобы не дай Бог не всполошить, — сказал я. — Наша цель взять офицера, если повезет, то капитана Деверо. Возьмем его, тогда и корабль в наших руках окажется. Без командира, надеюсь, они не станут палить, тем более в темноте, когда свои и пленные будут вперемешку.
Я на секунду прикрыл глаза. В голове снова вспыхнула картинка из чужой памяти, это был план коридоров и лестниц, расположение палуб, словно я уже ходил по таким кораблям ранее. Откуда Андрей Добрецов из будущего мог это знать, даже не представляю, но шибко благодарен ему сейчас за такую любознательность.
— Пойдем вдоль борта через нижнюю палубу к корме, — продолжил я уже тише. — У кормовой надстройки должны быть офицерские каюты. Каюта капитана обычно ближе к штурманской, возле рубки. Коли повезет, его тихо берем.
— А с остальными что? — спросил Рыжий.
— Остальные сидят и ждут тихо, пока мы не дадим сигнал. Иначе все насмарку, шуму наделаем много, может и побьем французов не мало, но вот без их пленного капитана, результата не добьемся. Больно уж много чертей этих тут.
— Какой сигнал будет? — спросил урядник.
— Я коротко прикладом три раза ударю по люку, — сразу вставил Рыжий.
— Ну или стрельбу услышите, значит не по нашему плану пошло, тогда вылазьте с оглядкой. Если задумка провалиться, один хрен всем на рее болтаться.
— Добре, — отозвался он.
Я снова прогнал в голове весь замысел. Все держалось на внезапности. На темноте. На том, что французы нас уже записали в покойники. И все ж чего-то не хватало.
— Семен, ты со мной пойдешь? — спросил я. — Один я там могу не вытянуть, а вот твои пластунские ухватки будут, кстати.
— Ясен-красен, — буркнул он. — Не на расстрел идем, а жизнь спасть.
Я кивнул, глубоко вздохнув, и тут Рыжий негромко сказал:
— Помолиться бы перед боем.
Я поднял на него глаза.
— Обожди, Сема, успеем.
— Чего? — прошептал он.
— Надо впередсмотрящего на баке обезвредить, он будет бдеть и может здорово нам навредить, шум поднять не слабый.
Он нахмурился.
— Значит, я на бак, — сказал он. — А ты к капитану?
— Да, и нам тихо проскользнуть нужно, особо если до того не нашумим. Пока они будут думать, что все еще под контролем, мы уже должны взять Деверо за горло.
Мы переглянулись.
Кажись теперь, когда все вроде бы стало ясно, меня по-настоящему накрыл какой-то мандраж. Обрывки памяти Добрецова подсказывали, что и у него такое бывало перед боем. На миг мыслями я перенесся на блокпост на Северном Кавказе, готовящийся к отражению атаки боевиков, но тут же отогнал от себя эти воспоминания. Хорош, сейчас не до этого, надо делать что задумали, а там, как Бог даст.
— Давайте сперва помолимся, братцы, — тихо сказал Чугунов.
Он перекрестился и негромко начал читать молитву, практически шепотом:
Спаси, Господи, воинов Твоих,
Укрепи нас в стане ратном,
Дай нам терпенье, дай нам стойкость,
Отврати от нас смятенье.
Сохрани в стали и в огне,
Чтоб мы веры не предали,
И прими, когда настанет время,
Души тех, кто падет в поле.
Голос Чугунова все же услышали, в кубрике наступила тишина, казалось, даже шум моря отдалился от нас в этот момент.
Когда он закончил, первым подал голос Рыжий:
— По коням, братцы. Живыми нас все равно не отпустят.
Я глубоко вдохнул.
— Добре, с Богом!
Глава 3
— Рыжий, не мельтеши, ты чего задумал? — громко подхватил я, будто и впрямь на того разозлился.
— Да то я удумал, братец, что по морскому праву нам вода положена. — выкрикнул он, — а не то я скоро засохну, аки верблюжья колючка! Не звери ж мы какие, и собак так не содержат, как нас нынче.
Со всех сторон тут же подхватили:
— Воды!
— Жрать дайте!
— Сутки не жравши, вы что ж, сволочи!
Гул быстро прокатился по кубрику нарастающей волной. Кто-то бил связанными ногами в борт. Кто-то нарочно стонал, будто при смерти. Не все хотели шуметь, кое-кто еще надеялся на французскую милость, но остановить гомон было уже невозможно. В тесном носовом кубрике стало очень шумно.
— Эй, наверху! — заорал Рыжий так, что у меня в ушах зазвенело. — Воды подай, а то сами возьмем!
Кто-то рядом подхватил:
— Дайте воды! Что мы, скотина вам какая?
— Да замолчите вы, пока нас тут всех не положили! — крикнули из дальнего угла.
Я склонил голову так, будто силы окончательно оставили меня, и, не поднимая глаз, тихо проговорил:
— Рыжий, придвинься плотнее. Спиной ко мне. Я сейчас тебя развяжу, только руки держи так, как и прежде.
Он, не прекращая рвать горло и требовать воды, медленно сместился и навалился на меня спиной, так чтобы я нащупал его запястья.
Рыжего вязали на совесть. Грубая пенька впилась в кожу. Я сделал вид, словно ерзаю от боли, и просунул пальцы. Ноготь скользнул по мокрой веревке, корабль качнуло, и я резко дернул вниз, будто просто не удержался на месте. На самом деле я пытался ослабить натяжение узла.
Кажись подалась. Один виток чуть ослаб.
— Терпи, — шепнул я.
Рыжий не ответил, только еще громче заорал про воду. Я снова нащупал узел и на этот раз нашел короткий хвостик, почти спрятанный под петлей. Поддел его ногтем, резко провернул, и петля просела. Тогда я заставил Рыжего сложить большой палец внутрь ладони, чтобы кисть стала поуже, и начал стягивать путы вниз. Сначала освободилась одна рука, потом вторая.
Рыжий не сделал ни единого лишнего движения. Так и держал руки за спиной, будто все еще связан, и лишь чуть сдвинулся в сторону, начиная перекатываться на оговоренную позицию.
— Федор Николаевич, — сказал я уже громче, — теперь вы.
Чугунов неожиданно для многих заорал так, будто и впрямь терял последние силы:
— Воды! Люди добрые, воды!
Он тяжело подвинулся и сел спиной ко мне. Его вязали еще крепче, чем Рыжего. Витки лежали ровно, узел хорошо затянут, будто французы понимали, что от него можно ждать проблем.
Я работал медленно. Сделал вид, что меня снова повело на крене, навалился на его плечи и нащупал пальцем верхний виток. Веревка резала кожу, ноготь соскальзывал с мокрой пеньки, но край узла я все же ухватил.
Корабль снова качнуло. Где-то рядом глухо стукнули сапоги по трапу, но гвалт в кубрике не стихал, и этот шум пока нас прикрывал. Я осторожно потянул за короткий конец.
Федор тихо втянул воздух сквозь зубы.
— Зажмите большой палец в ладонь, — шепнул я.
Он послушался, и я потянул петлю вниз, будто просто меняю положение рук. Один виток соскользнул, второй просел следом. Сначала выскользнула одна кисть, потом другая.
Федор оставил руки за спиной и начал растирать, не меняя выражения лица, чуть сполз в сторону, будто кто-то толкнул его в общей давке.
Теперь пришел черед ног. Веревки на щиколотках были стянуты сбоку. Рыжий первым освободился полностью.
Федор возился медленнее, аккуратнее. Я тоже поджал ноги, дело пошло быстрее. Еще движение и наконец свобода.
Принял вид изможденного пленника, сидел тяжело дыша, свесил голову.
Шум от ропота перешел в организованный гвалт. Люди били по доскам пятками, катались по полу, кричали все и разом. Корабль качнуло, несколько тел повалились к переборке, усиливая свалку.
И вот сверху загрохотали шаги. Засов резко дернули, снова лязгнул металл. Люк наконец распахнулся, впуская к нам свежий воздух.
— Silence! Silence! (фр. Молчать) — рявкнули сверху.
— Assez! Taisez-vous! (фр. Довольно, замолчите)
Слов я толком не понимал, но смысл был ясен всем.
Начали спускать лестницу. Один солдат остался наверху, лишь свесился из люка вниз со своим стволом, как я и думал. Ну а двое полезли вниз. Я видел их сапоги, отблески от револьверов. Первый, ступив в кубрик, что-то резко выкрикнул и пнул ближайшего смертника. Второй огляделся, ответил ему и полез обратно по лестнице наверх.
Я нарочно застонал и дернулся, будто из последних сил.
— Eau! Eau! (фр. Вода) — прохрипел кто-то из наших, коверкая французское слово.
Солдат переглянулся с верхним, и попросил что-то у него. Прошло с полминуты, но шум в кубрике все не стихал. Наоборот, теперь уже все дружно орали одно и то же:
— Воды! Воды! Воды!
Вернулся тот самый француз, что раньше страховал сверху и начал осторожно слезать вниз с жестяным котелком в руках. Вода из него то и дело выплескалась на пол кубрика.
Он передал котелок товарищу и остался на середине лестницы, перехватил винтовку и теперь водил стволом из стороны в сторону.
Федор уже стоял, где надо, и теперь многое зависело от него. Я, не поднимая головы, следил за ним краем глаза и чувствовал напряжение всем телом. Один неверный рывок, и нас перестреляют тут же, не спросив, как зовут.
«А хорошо, что верхний сейчас на лестнице, а не на палубе, может и выгореть.»
Француз с котелком осторожно переступал через тела.
Пнул одного из казаков, откатившегося в середку, и поставил жестянку на пол. Котелок звякнул о доски. Он махнул рукой, мол, подползайте и пейте. Но никто из наших не двинулся.
—Ты глянь, братцы, — прохрипел кто-то, — нам, стало быть, на четвереньках к миске ползти?
— Мы не псы тебе тут, — отозвался другой, уже громче. По кубрику прокатилось глухое возмущение. Кто-то отвернулся от котелка и сплюнул в сторону, а один связанный казак выпрямился и спокойно сказал.
— Пей сам, коли охоту имеешь.
Француз фыркнул что-то на своем и пнул котелок сапогом. Вода вылилась на пол. Несколько человек невольно дернулись вперед, но тут же замерли. Самого говорливого смертника солдат ударил носком сапога, голова мотнулась, и тот откинулся навзничь, захлебываясь кровью.
В этот момент рванул Федор Николаевич. Взревев по-медвежьи, он всей своей массой навалился на приставную лестницу. Она поехала в сторону, и француз на ней, разом потерял опору, повалившись вниз. Рыжий сработал как надо. Он метнулся к ближайшему и всадил тому кулак в висок так, что лягушатник только хекнул и тут же обмяк, начав заваливаться на пол.
Я рванул к упавшему. Он уже шарил рукой по полу, пытаясь нащупать винтовку. Но я перехватил свою же веревку, накинув ему на шею, резко стал тянуть на себя, наваливаясь всем весом. Она впилась ему в горло. Француз захрипел, вцепился в удавку обеими руками, но я держал крепко. Душить насмерть не хотел. Нужно было лишь угомонить на время.
Федор тем временем катал по полу третьего. Лягушатник отбивался локтями, упирался сапогами, пытался встать, но Чугунов работал как метроном, прижимая его к доскам, вколачивая раз за разом свои пудовые кулаки в его голову и торс.
В кубрике зашумели.
— Любо!
— Бей, братцы!
— Вот тебе водица!
Казаки, еще секунду назад валявшиеся связанными, теперь лезли вперед кто на коленях, кто ползком, кто просто пытался боднуть плечом или лбом. Олег Чурилов вцепился в ноги поваленному французу, Димка Чесноков локтями пытался убрать в сторону его упавший револьвер.
Я почувствовал, как тело француза обмякло. Тогда ослабил удавку, перевернул его и быстро ткнул локтем в нос. Рядом так же молча вязали своих крестничков Рыжий с Чугуновым.
Если сейчас не удержать казаков, то они рванут наверх всей гурьбой, и на этом наше дело закончиться. Я встал на одно колено и коротко бросил:
— Тихо! Не гомоните, братцы!
Ночной шторм нам помогал, волны били в борта, почти полностью съедая шум от нашей возни. Это было хорошо, но медлить все равно не стоило.
Федор первым подхватил лестницу и поставил ее на место одним движением.
— Развязываться тихо, братцы! — сказал он твердо, обращаясь к казакам. — Покуда наверх никто не полезет. Если сунетесь раньше, то все дело загубите, и утром встретимся на рее.
Он тут же присел к Фиме Колюжному, начав освобождать тому руки.
— На месте стой и не дергайся, — проговорил Федор тихо. — Услышишь три удара, тогда все и полезем. А пока вон развязывай остальных, да каждому то же передай, нам дурных голов сейчас не надобно. Понял ли?
Мы с Рыжим уже подались к люку, а Федор остался внизу, собирая людей и удерживая их от дурных идей. Корабль снова качнулся на волне. Где-то наверху вода с шумом прокатилась по палубе.
— Семен, идем наверх вместе, — шепнул я. — Впередсмотрящий на тебе, помнишь?
Он по-волчьи оскалился и спокойно двинулся за мной. Поднимались мы осторожно. Ступени были мокрые, ноги скользили.
Холодный морской воздух ударил в лицо, на миг дыхание перехватило. В свете луны можно было различить бочки на палубе, бухты каната и ящики, которые французы, видно набили трофеями из нашего форта.
Я выскользнул первым и тут же прижался к фальшборту, выбирая тень от надстройки. Рыжий выбрался следом и, не переглядываясь со мной, пошел в сторону бака, туда, где обычно стоит впередсмотрящий.
Мы двигались вдоль борта, обходя бочки и бухты канатов. Я все время держал в голове, что где-то рядом могут стоять еще двое-трое матросов с винтовками, которым достаточно одного взгляда в нашу сторону, чтобы поднять тревогу.
Рыжий не пошел в лоб. Он обошел по дуге и залег в тени бочек, откуда видел французов, на баке оказалось двое.
Они стояли у борта спиной к нам, всматриваясь в ночные воды Красного моря. Волны били в борта, корабль жалобно скрипел корпусом. В таком гуле наши шаги просто растворялись.
Я не задерживался. Мой путь лежал к кормовой надстройке. Именно там должны были быть офицерские каюты, ближе к рубке. Возьмем капитана и появится шанс захватить весь корабль. Иначе нас просто перестреляют как кутят.
Из-под двери одной из кают пробивалась тонкая полоска света. В ней мелькнула тень. Я мгновенно вжался в переборку и замер, вслушиваясь.
Шум мешал, но удалось различить уверенный командный голос. Капитан не отдыхал, а говорил с кем-то, может, со штурманом, а может, с помощником.
Позади разглядел как Сема уже подался вперед, выбирая подходящий момент для удара. И тут корабль резко качнуло, Рыжий сорвался с места всадив рукоять револьвера первому в затылок. Но пока тот оседал на палубу, его напарник вздрогнул, обернулся и замер на миг, не понимая, что происходит. А дальше сработал инстинкт и выучка. Он играючи скинул винтовку с плеча. Сема успел перехватить ее за цевье, но лягушатник все-таки нажал на спусковой крючок.
Звук выстрела разлетелся над палубой.
«Да твою ж …»
Рыжий выбил винтовку, и повалил впередсмотрящего на спину. Приклад глухо ударился о палубу и оружие отлетело в сторону. Оба они покатились в тень. Теперь что там происходило у Семы я уже видеть не мог. Нужно было срочно выкручиваться из этой ситуации.
Голос за дверью каюты, тут же, оборвался.
Я понял, что единственный шанс на успех — это взять капитана Деверо прямо сейчас, ведь второй попытки освободиться нам попросту никто не даст.
Глава 4
В каюте произошло оживление. Голос внутри оборвался, скрипнул стул, послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник знакомый офицер, в темном кителе, с резкими чертами лица. Он сделал всего полшага вперед, пытаясь понять, откуда идет тревога. Этого мне хватило.
Свалку у двери я устраивать не собирался, а шагнул вплотную навстречу, и в следующий миг ударил его в основание челюсти, снизу вверх, вкладывая в удар вес своего тела.
Офицер охнул, его глаза на миг закатились. Не давая ему рухнуть на палубу, я подхватил того под плечи и вместе с ним ввалился обратно в каюту, захлопнув за собой дверь.
Внутри пахло табачным дымом, мокрой шерстью и каким-то одеколоном. У стола стоял еще один французский офицер, видно званием помладше. Он уже потянулся было к оружию, но я успел раньше.
Выдернув револьвер из поясной кобуры капитана, я приставил его к виску Деверо, удерживая того одной рукой, чтобы он не сполз на пол.
— Не двигаться, — сказал я по-русски.
Слова он, может, и не понял, но моя интонация другого не предполагала. Младший офицер замер. По моему взгляду он понял: если дернется, то не оставит мне выбора. А возможно просто он признал меня как одного из пятнадцати смертников.
Лягушатник поднял свои ладони, но глаза его все еще метались по каюте, ища варианты.
— Стой, — повторил я и сильнее вдавил ствол в висок капитана.
Тут снаружи послышались шаги, и дверь распахнулась. В каюту ввалился Рыжий, весь мокрый, он тяжело дышал. В его глазах смешалось бешенство и досада от того, что не удалось нормально отработать впередсмотрящих.
Он увидел меня, прижимающего ствол к виску французского офицера и второго с поднятыми ладонями. На миг замер, тряхнул головой и взглянул на меня вопросительно.
— Этого вяжи, — сказал я. — Быстро. И рот заткни чем-нибудь от греха подальше.
Рыжий не стал мешкать, схватил со стула ремень и шагнул к французу. Тот дернулся назад, но я чуть качнул пистолетом в его сторону. Пули ловить лягушатнику вовсе не хотелось, а потому он замер. Подскочивший Рыжий ударом плеча припечатал его к стене и начал сноровисто вязать, тяжело сопя при этом.
Когда капитан начал приходить в себя и дернулся, я опять вдавил ствол ему в висок. Он почувствовал холод металла и все понял. К этому времени вместе с Рыжим мы уже связали руки за его спиной.
Мы быстро оглядели каюту. У стены висела винтовка, на столе россыпью лежали патроны и кортик в ножнах, на спинке кровати висела кобура с револьвером. В углу стоял ящик, по виду точно не бельевой. Рыжий пошарил по полкам и принялся складывать на стол все найденное оружие. Привычка француза, держать все под рукой, оказалась нам в масть.
Снаружи уже слышались быстрые шаги и голоса. Рыжий выглянул, слегка приоткрыв дверь, и тут же отпрянул назад.
— Андрюха, по палубе бегут матросы. Все этот впередсмотрящий чертов! Если сейчас полезут в люк, наших в кубрике просто перестреляют.
Я посмотрел на Деверо. Тот уже очухался и дышал тяжело, но покуда молчал. Понимал напряженную ситуацию, и глупо помирать не хотел.
В голове мгновенно вырисовалась задача: нужно удержать матросов и не дать лягушатникам устроить в кубрике мясорубку.
И тут же появилась вторая проблема, та, что я не учел в своем плане. Ни я ни Рыжий свободно не владели французским. Зато его точно знал Лапшин. И этот иуда сейчас мог нам пригодиться. Оставался вопрос: где найти эту сволочь?
Сквозь шум волн и топот сапог по палубе доносились тревожные выкрики на французском. Времени оставалось в обрез. Либо сейчас мы охолонем матросов, либо они начнут пальбу.
— Лапшин, — сказал я Рыжему. — Нам толмач нужен позарез.
— Он где-то внизу. В трюм кажись его спускали.
— Значит, вытащить эскулапа надо поскорей. Давай к двери.
Я кивнул, и Рыжий подтолкнул связанного капитана на выход. Тот пошел, запинаясь, ноги видать плохо его слушались после моего удара. До этого мы, конечно, вооружились всем, чем могли.
Вывалились на палубу, сразу попав под сильный дождь. Доски скользили под ногами, а море шумело, пытаясь перевернуть эту посудину.
Редкий свет из иллюминаторов выхватывал мелькавшие силуэты с винтовками. Слева возле трубы металось около десятка вооруженных французов.
Я вывел Деверо вперед, прижал его спиной к себе и упер ствол тому в висок, обхватив шею левой рукой.
— Рыжий, ко мне. Тыл страхуй.
Он подвел второго француза точно так же, только держал его за ремень, накинутый удавкой на шею.
Нас заметили, и толпа сразу ринулась в нашу сторону. Несколько солдат вскинули стволы, и в этот же миг мой узник заорал по-французски, громко, с каким-то отчаянием. Я лишь поморщился, младшему офицеру кляп Рыжий затолкал в пасть, а Деверо мы как-то проморгали.
На секунду я даже опешил. Мелькнула паршивая мысль: если сейчас этот гад отдаст команду открыть огонь, то таким самопожертвованием может развернуть ситуацию вспять.
Но это был француз, еще и капитан. Он мог ненавидеть меня сколь угодно, только вот собственной шкурой рисковать видимо не собирался.
— Назад! — рявкнул я по-русски.
Для них, наверное, мои слова прозвучали непонятно. Капитан все продолжал что-то выкрикивать, и я увидел, как матросы по одному стали опускать стволы вниз, но пальцы со спусковых крючков не убирали.
Я повернул голову к Рыжему.
— Нам нужен Лапшин. Сейчас же.
— А как ты его сюда вытащишь, когда этих тут как тараканов? — прошипел он.
Я не стал ничего мудрить, а прикрываясь пленником, двинулся к приоткрытому люку в трюм. Где громко заорал:
— Лапшин! Лапшин, пес поганый, где ты?! Лапшин! — заорал я еще раз. — Живо сюда!
Через несколько секунд снизу показалась физиономия доктора.
— Лапшин! — громко сказал я.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Вылазь, будешь толмачить, — сказал я.
Тот замешкался, видать со страху.
— Сюда, — рявкнул я. — Живо подымайся.
Он неуверенно выбрался на палубу.
— Будешь переводить, — сказал я уже спокойнее. — Если начнешь брехать, я тебя братцам казакам отдам, которым ты иуда давеча приговор зачитывал.
Эскулап сглотнул:
— Я понял.
Я подтолкнул капитана Деверо на шаг вперед, чтобы все его могли его разглядеть, а особенно револьвер у виска своего командира. Заговорил, нарочно рубя фразы, чтобы Лапшин успевал переводить:
— Передай им: винтовки положить на палубу. От люка в кубрик отойти. Иначе капитан Деверо будет убит.
Лапшин повернулся к солдатам и заговорил по-французски довольно громко.
Французы стояли полукругом и зло зыркали на меня с Семеном. Я наклонился к Лапшину.