Абиссинец 1889. Том 1

Глава 7

Конечно, объяснить Чугунову, что про «Дахиль-ак» я узнал из памяти, доставшейся мне от человека из будущего, я никак не мог. А потому пришлось сочинять буквально на ходу.

— Слышал еще у форта, — тихо ответил я, не сбавляя шагу. — Кто-то из наших рассказывал, толком и не упомню. У местных это вроде как просьба о защите. Когда человек в беде, то это работает, как последний аргумент, чтобы тебя сперва выслушали, а уже потом принимали решение. Кажись примерно так.

Федор Николаевич покосился на меня, но комментировать не стал.

Не прошли мы и пяти минут, как один из людей Хасана, до того шедший позади и чуть выше по склону, вдруг вынырнул из кустов и быстро заговорил с ним по-арабски. Хасан остановился, вскинул голову и напряженно огляделся.

— Что там? — спросил Федор Николаевич.

Лапшин быстро перевел услышанное:

— Сзади по тропе идут двое французов, видать пеший патруль. Еще немного, и выйдут на наш след.

Хасан резко добавил что-то от себя. По тону было ясно, что дело дрянь.

— Он говорит, надо уходить быстрее, — сказал Лапшин. — Иначе нас засекут.

Я в ответ покачал головой.

— Поздно уважаемый, Хасан. Если они выйдут на наш след, то поймут, куда мы направились. И тогда нужно будет ждать уже не двоих французов, а целое отделение или больше.

Чугунов глянул на араба и спросил:

— Сколько до них?

— Совсем близко, — перевел Лапшин. — Минуты две, много три.

Я посмотрел на урядника.

— Надо решать с ними. Мы с Семой останемся, а потом вас нагоним. — Я перевел взгляд на друга, сразу получив его кивок и согласие.

— Он против, — перевел Лапшин. — Говорит, лишняя кровь возле тропы ему не нужна.

— Скажи уважаемому Хасану, — проговорил я, — что если эти двое увидят нас и успеют вернуться к своим, то беда придет уже не только на тропу, но и в дом Салеха.

Наш толмач заговорил, а Хасан, выслушав, прищурился и что-то коротко ему бросил.

— Только если не стрелять, — перевел Лапшин.

— Добре, управимся, — пожал я плечами.

По приказу Хасана один его человек остался с нами, и мы направились устраивать засаду на патруль. Прошли чутка дальше, до сухого русла, где земля была высушена до твердой корки, и если двигаться с умом, то шаг практически не слышен.

— Ну что, Андрюха, готов? — пробормотал Рыжий, перехватывая нож.

— Ну, а что нам остается, братец? — пожал я плечами, — на войне, как на войне.

Мы схоронились в узком месте, здесь тропа сжималась меж здоровым валуном и колючим кустарником.

Ждать пришлось недолго. Сначала донеслись тихие голоса, потом топот сапог по камням, двое определенно приближались к нам. Один был в синем кителе с винтовкой за спиной, второй пониже с кобурой на поясе. Двигались они спокойно, переговариваясь между собой, по сторонам глядели, но довольно посредственно.

Мы выскочили из-за валуна, как только те поравнялись с нами. Я влетел в ближайшего сходу, рванув того за шиворот назад, вонзая нож в шею, стараясь перехватить при этом сонную артерию. Сема почитай синхронно со мной справился со вторым. Винтовка упала на камни жалобно звякнув.

После того, как мне пришлось перерезать горло патрульному, на меня накатило. Вроде недавно стоя на стенах нашего форта, я положил больше десятка французов, а вот сейчас, когда пришлось ликвидировать ножом… Ближний бой — это совсем другое, в том числе из памяти Добрецова знаю о том прекрасно.

— Андрюх, ты как? — спросил меня друг, похлопав по спине.

— Нормально.

Я отдышался и посмотрел на оставленные нами следы. Выходило, что если патруль начнут искать, то могут по ним прийти к берегу. А потому нужно было хотя бы на время постараться отдалить момент встречи с превосходящими силами противника.

Все это время человек Хасана двигался за нами словно тень. Языка его я не разумел, потому просто махнул рукой, и он сразу подбежал к нам. Как мог я объяснил, что надо бы спрятать тела. Не сразу, но тот меня понял, и мы, вместе ухватив их за руки и ноги, чтобы следов волочения на земле не оставалось, оттащили в небольшую яму.

Не Бог весть как спрятали, но хотя бы что-то. Следы крови на земле тоже как мог затер ногами, потом еще и ветками это дело замел хорошенько.

С патруля мы сняли револьвер в кобуре и винтовку Лебеля образца 1886 года также с трубчатым магазином, калибром 8 мм. Она была на порядок лучше, чем переделка однозарядки Кропачека. Здесь к тому же еще и патрон на бездымном порохе, коих в солдатском ранце нашлось около семи десятков.

Мы поспешили в сторону берега, сделав при этом небольшую петлю, сбивая след таким образом. Если люди Хасана зевать не станут, то от тел этих они избавятся, им же лучше, если на их территории не будет трупов французов.

— Андрей, — бросил Сема на бегу, тяжело дыша, — а в Адене с чего начнем?

— Сначала просто тихо сойдем, — ответил я на бегу. — Найдем, где приткнуться и станем искать русские суда, или хотя бы не французские, что идут к нам домой.

— А Салех?

— А что Салех? Он просто торговец. Тут, Сема, почитай все торговцы такие со своими отрядами, иначе не выжить. Остается только надеяться, что люди его нас до Адена доставят, а не пришвартуют свой самбу…, самбук… Твою за ногу, что за слово такое!?

— Ась? — немного запыхавшись спросил Рыжий.

— Говорю, главное, чтобы свою посудину они к французскому крейсеру не пришвартовали.

— А… это да!

Дальше бежали молча и уже скоро добрались до последней гряды, за которой был тот самый распадок, где должны находиться наши. Но, взобравшись, мы резко затормозили. Кажись здесь что-то пошло не так.

В глаза сразу бросилась неприглядная картина. Наши припасы, собранные на канонерке, валялись как попало, и было их явно меньше, чем мы перевезли на шлюпках.

Пара мешков просто валяется, видно, что из одного в спешке набирали сухари, часть рассыпав прям на песок. Бочонок с водой вижу только один, а было их несколько, вон ящик с консервированной фасолью кто-то распотрошил. Я разглядел и действующие лица.

Хасан стоял с винтовкой посреди нашей временной ухоронки. Двое его стрелков держали на прицеле подступы к кустам, еще двое, поднявшись выше, вертели головами по сторонам, нас заметили, но, узнав, внимания не обратили.

Вон Федор Николаевич и Лапшин подле него. А чуть в стороне, привалившись плечом к большому плоскому камню, сидит Алексей Бурлаков. Чугунов протянул ему флягу с водой, к которой он жадно припал. Еще под глазом у него, кажись, набухал синяк, и губа была рассечена.

Мы спустились в распадок. Хасан заговорил сейчас быстрее привычного, с напором, ткнул рукой сперва в разворошенный лагерь, потом на Алексея. А наш доктор сразу начал толмачить.

— Он говорит, тут будто пираты прошли. Где остальные ваши люди?

Федор Николаевич стоял и ждал, пока Леха напьется воды и вопросительно глянул на него. На нем сейчас, собственно говоря, все взгляды-то и скрестились.

Он провел языком по разбитой губе, сплюнув кровь в песок.

— Как вы ушли, мы сперва припасы притащили в распадок, быстро управились, — начал он сходу. — Наблюдателей расставили. Домбровский с Михайло особо не дергались, сели поодаль, в тени, сухари тихо жевали. Я уж было подумал, что после их выверта на канонерке, они за ум взялись.

Чугунов хмуро помотал головой, вздохнул, но не перебивал.

Лапшин почти шепотом переводил Хасану, а тот слушал, чуть наклонив голову.

— Сидели мы так час, — продолжил Алексей. — Потом и еще может полчаса прошло. Михайло несколько раз справлялся, мол, «а где Федор Николаич наш? Уже, давно бы пора воротиться». Я цыкнул на него, и тот замолчал ненадолго.

— Потом Фима с гряды слез. «Леша, — говорит, — идут по нашей тропе. Вдалеке, не разберу, трое или четверо. Хасановы люди, кажись. Только самого его что-то не вижу, а уж Федора Николаевича с Лапшиным и подавно».

Я про себя ругнулся. Конечно, Хасана Фима разглядеть не мог: впереди чуть раньше пошло пять человек передовым дозором, мало ли французы встретятся. А потом мы еще задержались, когда договаривались, как с патрулем вопрос решать.

— Михайло сразу подскочил ко мне, — продолжал Алексей. — «Отпусти, — говорит, — Леша, гляну, отползу подальше да поднимусь повыше. Глаз у меня, сам знаешь, наметанный», а я…

Махнул он рукой, глубоко вздохнув.

— Дурного ничего не почувствовал, да и Олег Чурилов ему поддакнул. А за ним сразу и Домбровский увязался, словно на привязи. Вот оба и ушли с моего попустительства.

Он снова сплюнул.

— Вернулись быстро, запыхавшиеся, ну и Михайло с гряды еще кричит: «Братцы, беда! Лапшин идет, один, и арабов два десятка ведет при оружии, мол, ни Федора Николаевича, ни Андрея, ни Рыжего среди них не видать. Выходит, Чугунова уже «повязали», а нас Лапшин-собака продал, и теперь наш черед пришел».

Сема рядом со мной глухо выругался сквозь зубы.

— Я ему: «Врешь, — говорю. — Веры вам с Домбровским нет никакой». А он мне: «Коли не веришь, то беги да погляди сам, ежели время есть, только вот нет его уже, Леша. Лапшин нас в Сагалло продал и тут сдал с потрохами, зря ему Чугунов поверил». И начал Лютнибок всех тормошить. «Давай, давай, собирайтесь, коли снова к французам не хотите, нас нынче за капитана да команду запертую точно вздернут».

— Неужто послушали? — тихо спросил Федор Николаевич.

Алексей тяжело вздохнул.

— Федор Николаевич, ты пойми, как было дело. Сидели мы в этой яме полтора часа. У всех на языке одно: где наши, придут ли французы? А тут запорожец свой как-никак, на стенах в Сагалло плечом к плечу стоял, вон Фиму Колюжного вытащил из-под обломков. А Домбровский вовсе ни слова не проронил, понял зараза, что его голос только во вред пойдет. И выходит у людей так: Лапшин с арабами идет, а тебя Федор Николаич с хлопцами не видать. Я-то, конечно, не поверил, но вот остальные…

Он махнул рукой.

— Михайло смекнул, куда дело идет. Собрал всех и предложил руки поднять, кто за то, чтобы ноги уносить, а кто чтобы в петле болтаться. Ну и начали подымать руки первым сам Михайло, потом Домбровский, значится, ну и дальше покатилось по одному. Стронько помялся, глаза в землю увел, но руку тоже поднял. Вот и Фима Колюжный последний остался, не знал, что и делать, предложил было идти вам на выручку, но куда там?

— Я уж было думал, хоть с ним вдвоем переубедить казаков сможем. А тут Трофим, дядька его родной, гаркнул: «Фима, я тебя отцу вернуть обещал! А ну подымай кому сказано!». Ну тот на меня глянул, но против родной крови разве попрешь? Вот и поднял руку.

Он помолчал, опустил глаза, и продолжил эмоционально.

— Я говорю: «Вы куда, дурни? Сперва проверить потребно, потом решать, еще в бою голосовать они удумали». А Михайло уже за сидоры хватается. «Леша, — говорит, — хочешь остаться, оставайся. Дело твое, а нам неохота в петле французской болтаться, общество же решило, али ты сам не видел».

Лапшин переводил все Хасану, и тот хмурился.

— Я попробовал Михайло за плечо рвануть, — глухо добавил Алексей. — А он мне в ухо с левой зарядил, ну а я ему. Нас, конечно, хлопцы растащили, но оба друг другу подарков на мордах оставить успели. Но что мне делать оставалось? Кажись, все честь по чести, всем обществом решили, а я вроде, как и супротив вышел. Что мне, стрелять их было, что ли? Дык воевали вместе, спину друг дружке прикрывали в Сагалло.

Он потер разбитую губу.

— Вот и вся беда, братцы. Похватали, что унести смогли, значится, винтовки, воду, сухари. Ушли берегом в кусты. Не больше получаса как, а тут уже люди Хасана. Сперва я отбиваться хотел. Накрутил меня больно этот Лютнибок. А потом, Спаси Христос, и ты с Лапшиным подоспел, ну как-то так.

Он помолчал.

— Прости, Федор Николаич.

Тот долго на него смотрел молча, а потом только рукой махнул.

— После рассудим, кто чего не уберег, сейчас поспешать надо. Авось, если успеем, то и на самбуке их нагоним, да на борт возьмем с собой. Дураки они и есть дураки, но ведь наши, как ни крути. Эх Фима, Фима…

Он повернулся к Хасану, и Лапшин встал рядом.

— Переводи, что нас теперь меньше, но договор в силе. Надо поспешать, может на берегу сможем отыскать наших заполошных. А то французы их скрутят, ей богу.

Лапшин перевел, и Хасан, прищурился.

— Он говорит, — начал Лапшин. — Ему без разницы, кто куда пошел. Время уходит, и если мы хотим живыми в Адену попасть, да договор соблюсти, то нужно поспешить самбук грузить, или прям сейчас расход и идите на все четыре стороны.

Федор Николаевич попросил толмача сообщить еще раз, что все в силе и можем начинать.

— Погодите, — сказал я, — переведи Хасану, что пришлось двоих из французского патруля остудить. Его человек знает где они лежат, искать их точно станут, а потому будет лучше если не найдут никогда.

Хасан, выслушав, кивнул, что-то проговорил своим людям и двое сорвались на место столкновения с патрулем.

— Слушай команду: все, что у нас здесь осталось, обратно к берегу тащим, — сказал Чугунов и мы все без исключения похватали пожитки, даже люди Хасана помогли, так что быстро до берега добрались.

— Самбук скоро подойдет. — На ходу перевел Лапшин слова Хасана.

— Объясни ему, — сказал урядник. — К судну пойдем на шлюпках, и пока мы там готовим хабар, пущай самбук к канонерке не притирается. Внимания меньше привлекать станет, а как мы все потребное у борта сложим, то сигнал подадим.

— А с нашими что теперь будет? — спросил Сема, работая веслами.

Алексей отвернул голову в сторону, никак не мог он простить себя за то, что отпустил дурней.

— Тепереча как Бог даст, — вздохнул Чугунов. — Глядишь и получиться их на берегу заметить, если они, конечно, не углубятся в пески.

Мы подошли к борту с теневой стороны, где солнце не так слепило. Леха схватил свисающий конец и притянулся к канонерке.

— Давай, Андрейка, ты у нас самый молодой, да резвый, — хлопнул меня по плечу Николаич.

Я взялся за мокрый канат и споро вскарабкался по нему, перевалившись на палубу через борт. Сначала пригнулся, оглядываясь, а потом скинул вниз веревочную лестницу, по которой и остальные забрались.

Палуба, благо, была пуста, слышались мерные удары в люк из кубрика, да и из трюма тоже долбили. Даже один тяжеленный ящик почти сдвинулся. Но мы с Семой его быстро взад возвернули.

— Все! Не зеваем, братцы, — коротко бросил Федор Николаевич. — Лапшин, давай пусть этот, — кивнул он на человека Хасана, — глядит, что им потребно, а мы начнем таскать. Пока оружие, патроны, офицерское добро, от такого дувана точно не откажутся.

Мы с Рыжим сразу пошли к оружейной, где были стойки и ящики. Замок там был нами уже сорван, но часть винтовок все еще оставались после нашего прошлого набега. Ящики с патронами тоже пойдут, вот и штыки. Пару добротных морских тесаков в ножнах я сразу для себя и Семы в ранец засунул, а остальные арабам отдадим.

Таскали быстро. Было две офицерские сумки. Копаться долго некогда, но бинокль в кожаном чехле я прибрал к себе.

Винтовки вынесли, потом ящики с патронами, штыки, тесаки морские, револьверы, подсумки, коробку с инструментом, который мог сойти за товар, и все это сразу складывали штабелями у борта.

Федор Николаевич проверял, чтобы мы не хватали всякий хлам, но мы с Семой и сами не пальцем деланные, тоже понимание имеем, что денег стоит, а что больше за балласт на самбуке сойдет.

Вот гляжу, Лапшин руками машет и самбук начинает движение в нашу сторону. Издали он сперва показался лодкой, только побольше, а как подошел, видно стало, что посудина добротная: нос острый, приподнятый, корма обрезана словно у шкафа, доски темные, в потеках смолы. Несколько минут и он притерся к нам своим деревянным бортом. Началась быстрая загрузка.

— Андрей! — окликнул меня из какой-то каюты Леша Бурлаков. — Еще ящик!

Я поспешил ему на помощь.

— Не зевай, братцы, — бросил Федор Николаевич. — Времени мало, биндюжники на Привозе и не так спину гнут.

Казалось, оружейную мы уже вычистили досуха, но в дальнем углу, под брезентом и двумя пустыми ящиками, Рыжий вдруг зацепил носком сапога еще один короб. С виду неказистый, но тяжелый, зараза, хрен с места сдвинешь. У нас все-таки получилось, и когда крышку отжали, то увидали металлические кассеты с короткими толстыми выстрелами, похоже, они для 37-миллиметровой револьверной пушки Гочкиса.

— Это еще что за чертовщина?

— Вот за одно это Салех нас до Порт-Саида довести должен и обратно вернуть, цена уж больно у них кусачая, — протянул я.

Кассеты весили порядочно, но вдвоем мы все-таки перетаскали их к борту.

— Еще эти ящики, и закругляемся, — скомандовал Чугунов.

Буквально минут пятнадцать, может двадцать у нас ушло, чтобы «разорить» частично французскую канонерку и значительно добавить осадки самбуку Салеха.

Мы, похватав личные вещи и свое оружие, перебрались на борт нашего нового судна.

— Отходим. — перевел Лапшин команду Хасана.

Проверять Деверо и остальных мы не стали, не стоит гусей дразнить. Пущай потом гадают, куда все добро делось. Ну а у нас: что с бою взято, то свято, ведь мы, как ни крути, вражеский корабль захватили в бою, так что поступили по нашему укладу. Другое дело, закон что дышло, куда повернешь… Потому об операции этой Чугунов всем велел помалкивать.

Самбук был тесным, но достаточно крепким. Палуба узкая, посередине навес из старой выгоревшей парусины, под ним, видать, и ночевала команда. Мачта одна, большая, чуть наклоненная вперед; снасти свешивались по бокам, на вид беспорядочно, а коли приглядишься — каждая на своем месте. На корме помост, оттуда торчал длинный румпель, у которого стоял немолодой араб. Пахло морской солью, смолой и какой-то кислятиной, не то рыбой, не то еще чем. Двигаться приходилось бочком, чтобы не зацепиться за наваленный хабар.

Едва мы поднялись, как Хасан коротко бросил пару слов своим людям. И тут же нам в руки сунули свертки: просторные тобе (рубахи) до пят, плетеные пояса, легкие накидки от солнца, отрезки ткани на тюрбан. Вся одежда не новая, насквозь пропахла морем и потом.

— Хасан говорит: переодеваться, а все свое складывать в тюк и за борт. — перевел наш толмач.

Мы уставились на араба как на неадекватного. Чтобы мы выбросили свою пусть и потрепанную справу? Да не бывать тому ни в жизь. В общем, спорить он с нами не стал, ощутив твердолобость, и, наверное, прочувствовав что-то. Всю одежду мы сложили в один тюк и спрятали между ящиками.

Я уже натягивал на себя чужую рубаху и затягивал пояс, когда Хасан подошел ко мне и ткнул пальцем в грудь. Опустил глаза на крест, выбившийся из-под ворота.

— Говорит, убери. Чтобы не видел никто, — перевел Лапшин.

Я молча вернул крест под рубаху. Хасан еще секунду сверлил меня взглядом, после чего глубоко вздохнул.

Шлюпки, на которых мы пришли, просто отвязали и оставили болтаться в море, скоро их отсюда далеко унесет, а может к берегу прибьет, то уже не наша печаль.

Нас усадили под навесом у правого борта, между мачтой и тюками с грузом, так чтобы мы могли видеть и берег, море, и суетящихся матросов на палубе, но со стороны в глаза особо не бросались.

Самбук шел вдоль берега, наконец-то наступила долгожданная передышка в бешеной гонке, что преследовала нас с того самого момента, как мы очутились на пирсе в Сагалло. Вспомнив это, я повернул голову на прикорнувшего Лапшина. Ведь именно с его легкой руки мы тогда и попали в команду смертников. А сейчас здесь нас осталось лишь четверо, ну и сам доктор.

Мы двигались вперед, люди Хасана работали молча, волна мягко била с левого борта. Леха все глядел на берег, в надежде увидеть наших, но пока тщетно.

Первый выстрел донесся глухо, еле слышно. Потом почти сразу второй, а следом еще несколько. Все на самбуке напряглись и вскинулись разом в сторону берега.

Хасан что-то скомандовал и судно слегка довернуло, дабы была возможность получше разглядеть побережье. До него уже порядочно, лица людей не различить, но силуэты на песке и у кромки кустов мы видели ясно.

Я достал трофейный бинокль и разглядел, как из кустов на берег выскакивали люди. Они спотыкались, падали, а за ними уже ровной цепью двигались другие. Стало понятно, кто здесь охотник, а кто дичь.

— Наши... — хрипло выдавил Алексей, подавшись вперед и прикусив губу.

Федор Николаевич ничего не сказал. Стянул с головы тюрбан, следом и я снял с себя эту тряпку, а за мной и Сема.

Лапшин поднялся, протиснулся к мачте и, крестясь, глядел на берег.

— Эх, братцы, что же мы наделали, — глухо выдохнул урядник. — Не уберегли вас, казаки, простите Христа ради.

Самбук держал курс. Берег удалялся от нас все дальше и дальше. А на нем навсегда остались Михайло Лютнибок, Данила Стронько, Димка Чесноков, Олег Чурилов, Трофим и Фима Колюжные, Лука Перепелица, Афанасий Гнатюк, Савка Мирошник и Никита Белобородов. Десять бравых казаков. Их имена будто отпечатались в моей голове в этот момент. Я, не отрываясь, глядел в бинокль и видел, как Домбровский, стоя на коленях, что-то вещал французам. Похоже, и тут этот прыщелыга смог вывернуться.

Было погано на душе, ведь не дождались они нас буквально каких-то долбанных полчаса… Эх, вот как бывает… Необдуманное решение, и через полчаса уже ничего не повернуть вспять.

Глава 8

Я долго молчал, глядя в удаляющийся берег. Выстрелы давно стихли, но их звук по-прежнему отпечатывался в ушах. Самбук уходил все дальше, а на душе меж тем легче не становилось. Было понятно, что мы крепко просчитались, хотя не ясно могли ли сделать все безукоризненно в такой ситуации. Здесь сработала паника товарищей, и пресловутый человеческий фактор.

Наконец я повернулся к уряднику.

— Федор Николаевич... — начал я, поджав губы. — Мы же могли не допустить этого. Скажи, что мы сделали не так? Почему Домбровского раньше не прижали, когда поняли, что от него только беды и можно ждать? Я просто печенкой чую, что это именно он запорожцу мозги промыл, и по итогу лишь сам в живых остался, собака!

Чугунов сидел, упершись локтями в колени, тяжелым взглядом смотрел куда-то мимо меня.

— Как мы теперь людям в глаза будем смотреть, у них же семьи остались? — проговорил я уже тише.

Сема резко поднял голову, будто хотел поначалу меня одернуть, но промолчал. Бурлаков сидел, ссутулившись, и смотрел на палубу. Лапшин уже перестал креститься, и с понурой головой вернулся к нам, усевшись рядом.

Федор Николаевич тяжело выдохнул, провел рукой по щетинистому подбородку и заговорил:

— Ты хочешь простой ответ, Андрей. Такой, чтобы раз! И все сразу понятно стало? А, братец, нет такого ответа и в таких ситуациях никогда не бывает, заруби себе это на носу! Домбровского и Михайло Лютнибока мы раньше не прижимали, потому как никакого бунта те не помышляли, а просто выпивши лишку дурили сгоряча. Ежели бы мы на Метеоре еще и друг с дружкой сцепились, то это тоже ни в какие ворота, когда все были в шаге от петли. Потому виноватых здесь искать трудно, и Алексия винить тем паче. Прав он, общество решило, а оно, Андрей, тоже порой ошибается, без того никуда. Так уж жизнь устроена. — закончил он с усталостью в голосе.

Было ощущение, что Николаич за последние сутки разом постарел на несколько лет, особенно после расстрела казаков это проявилось.

— И еще потому, — продолжил он, — человек всегда задним умом силен. Теперь-то нам ясно, что пшека надо было давить, а тогда мы того до конца не понимали.

— Выходит так? — глухо спросил я. — Они сами виноваты, а мы вроде как ни при чем?

Федор Николаевич резко качнул головой.

— Нет! При чем. Еще как при чем. Не в том, что их французы добили, а в том, что у нас среди своих нашлась такая паскуда, а мы ее вовремя не придавили. Вот за это с нас и спрос будет, но не здесь и сейчас, а там, — поднял он голову к небу и перекрестился.

— С меня прежде всего, ведь я взял на себя руководство, значит должен был раньше понять куда ветер дует... А ты запомни другое, Андрей! За все нам предстоит отвечать прежде всего перед Господом Богом, когда срок придет. Помнить братьев по оружию мы будем, и глодать себя не надо, а то можно раньше времени известись.

Сема зло ударил кулаком по палубе.

— Все из-за Домбровского этого, — процедил он. — Из-за паскуды. Я ведь чуял, что он скользкий, сразу то чуял! Еще в кубрике надо было придавить подлюку.

— Ну что теперь, — сказал Алексей Бурлаков, не поднимая головы. — Пшек тепереча похоже к французу подался, и землицу покамест потопчет.

Чугунов выпрямился, оглядел нас всех и уверенным голосом, как и прежде, сказал: