Абиссинец 1889. Том 1

Глава 10. Родственнички

— Сема, у тебя документы Деверо?

— Так точно! — отозвался Рыжий и, протянул их уряднику.

Чугунов аккуратно сложил документ с подписью Ашинова и убрал в вощеную обложку удостоверения, а потом себе за пазуху.

— Пока пущай полежит у меня. В Адене его некому передать. А вот уже в Одессе видно будет, что с ним сделать. Еще лучше, конечно, чтобы бумага в Петербург попала. И не абы кому.

— Только вот откуда нам это узнать? — сказал я.

— Да хоть военному министру, хоть в канцелярию Его Императорского Величества, — неожиданно вспылил Семен. — Главное, чтобы не замылили. А то выходит, мы Новую Москву строили, душу вкладывали, а без этой бумаги вся затея разбойничьей и незаконной выглядит для общества. Да и самому Ашинову с архимандритом может каторга на родине светить. Так что, бумага эта шибко ценная.

— Семен, ежели ты хочешь, чтобы все о ней узнали, то надо сразу в «Новое время» или в «Правительственный вестник» ее нести, — подхватил Лапшин. — А то от военного министерства или канцелярии она все равно в министерство иностранных дел попадет, а там сами понимаете...

— Ты к чему клонишь, Анциферович? — спросил Чугунов.

— К тому, что министр иностранных дел у нас нынче Николай Карлович Гирс. А он изначально противился отправке Ашинова в Абиссинию. Уж почему, того не ведаю, и Николай Иванович о том не рассказывал. Знаю, что очень тяжело ему было поддержку властей искать. Нашлись, конечно, и те, кто поддержал, например Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, губернатор Нижнего Новгорода Баранов, морской министр Шестаков. Точно, что и другие были, перечислил лишь кого помню. Но без них похода бы нашего не случилось.

— А в «Новом времени» знаю есть журналист Суворин. Он в своих статьях поддерживал Ашинова перед экспедицией. Думаю, ему этот документ очень интересен будет и в стол не пойдет.

— Да уж, Федор Анциферович, силен ты в политике, ничего не скажешь, — ответил урядник.

— Ничего особого. О том мне Николай Иванович разоткровенничался, когда у него сердце прихватило. Он хоть и крепок здоровьем, но, видать, натерпелся с этими чиновниками. Да и климат тут непривычный.

— Верно дохтор толкует, — продолжал ерзать Рыжий. — Нам бы в Одессу попасть или любой другой наш порт, а там я хоть пешком до Петербурга, но до писаки этого доберусь и документ передам.

— Резкий ты, Семен, — перебил его Чугунов. — Такое с наскоку не решается. Обмозговать надобно, а потому угомонись покуда. Скоро полночь, а утром нам с Андреем на старой пристани надо быть. Давай уже на боковую!

Урядник укрылся бурнусом и уже через минуту засопел. Рыжий вернулся на свою циновку, и тоже вскоре затих. Только Лапшин еще какое-то время возился, проверяя, как заживает рана.

Меня же одолевали мысли, оттого и сон никак не шел. Я лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды сквозь дыру в крыше сарая.

Память Андрея Добрецова. Откуда она взялась вообще? И почему это со мной произошло? Не может же быть какой-то магией или наведенной порчей. Да и на душевнобольного я не похож. У нас в станице был блаженный Ермол, так там и вовсе тяжелый случай.

Но ведь воспоминания как-то всплывают. И четкие такие, зараза. Причем каждое всякий раз откладывается в памяти.

Я словно получаю частичку опыта воина из будущего. Теперь-то уж точно знаю, что Добрецов воевал в двадцатом и двадцать первом веках. Точно была Чечня и, кажись, Африка, где он в конце концов и погиб.

Интересно еще то, что память Добрецова проявляется не случайно, а лишь в ту минуту, когда жизненно необходима. Так было, когда я расстреливал французский десант в Новой Москве, на канонерке при побеге и еще несколько раз.

Я повернулся на бок:

— Сема, не спишь?

— Чего тебе? — сонным голосом спросил он.

— Скажи, а бывает у тебя такое, что во время опасности ты будто другим становишься? Лучше начинаешь соображать или что-то вроде того.

— Андрюха, меня в станице по малолетству бесом звали. В драке, ежели такая случалась, я и зашибить мог. Словно пелена перед глазами опускалась, а сам потом того и не помнил. Будто и не со мной это происходило. Когда уже батя меня пластунской науке стал учить, то дурь ту повыбил, почитай полностью. Хотя изредка нет-нет, да и накатывало.

— Семен, это называется пароксизм гнева, — вдруг оживился Лапшин, приподнимаясь. — Об этом еще Жан-Этьен Эскироль писал, между прочим, ученик самого Пинеля.

— Анциферович, ты можешь по-русски изъясняться? — буркнул Сема.

— Это когда ты в порыве ярости теряешь рассудок и не контролируешь свои действия, — пояснил доктор. — Да только Андрей про другое спрашивает.

— Угу, — подтвердил я. — Словно в момент опасности кто-то подсказывает, что делать нужно.

— А вот это больше похоже на раздвоение личности. С научной точки зрения такое объясняет теория диссоциации. Если по-простому, то два сознания находятся в одной голове. Слыхал, такое после сильной травмы или потрясения случается. Но это пока лишь теория, без доказательств, хотя Пьер Жане лет восемь как первым начал те самые доказательства искать. Что там сейчас раскопал этот француз, мне неизвестно, но не думаю, что шибко много. Голова — самый малоизученный орган человека. Дело темное, короче.

Лапшин немного помолчал, задумавшись, и добавил:

— Ты бы, Андрей, об этом никому боле не рассказывал. Наука развивается семимильными шагами, и, может, когда-то это и смогут описать. Но вот лет сто, а тем паче двести назад тебе бы с такими рассказами прямая дорога на костер была. Или еще хуже, в дом душевнобольных.

Я не перебивал доктора, а он продолжал свою мысль.

— В минуты опасности похожее у многих случается. В разной форме, конечно. После того, что с нами в Сагалло было, да и потом, оно в целом неудивительно. Не переживай, скорее всего, как выберемся и вернемся к нормальной жизни, все придет в норму.

— Да я и не переживаю, — ответил я, хотя, признаться честно, лукавил. — Просто хотелось разобраться.

— Спите уже! — рявкнул Чугунов. — Нашли время трындеть, о какой-то ереси. Завтра разберетесь, кто бесноватый, а кто блаженный. А сейчас спать!

После окрика мы угомонились, но сна не было ни в одном глазу. В голове засела догадка: для появления памяти Добрецова нужна опасность.

— Сема! — шепотом сказал я и сел на циновке.

— Да что тебе? — приподнял тот голову. — Ты угомонишься уже или нет?

Я подобрался ближе к нему.

— Сем, ударь меня.

— Громов, ты что, рассудком тронулся? — отозвался Чугунов, приподнимаясь.

— Семен, ударь меня. Да так, чтоб искры из глаз.

— Перегрелся, что ли? — процедил Семен, вставая и разминая плечи.

— Прекращайте, мать вашу! — крикнул Чугунов.

Я обернулся на голос и краем глаза заметил, как Лапшин потянулся к склянке с карболкой.

— Андрей! — окликнул меня Рыжий.

— А?

— На!

Россыпь искр, и меня накрыла темнота.

Приходя в себя, я будто сквозь туман слышал, как Чугунов отчитывает Семена. Надо мной склонился Лапшин, и где-то рядом уже воняло карболкой. Левая скула саднила. Я пошевелил челюстью, провел языком. Кажись, зубы на месте. Да вот только сознания Добрецова не объявилось.

— Ну что, Андрей, разобрался со своим вторым сознанием? — спросил доктор, промокая мне скулу.

— Разобрался, — прохрипел я и сплюнул в сторону. — Сема и первое, и второе из меня выбил напрочь, похоже.

— Ну вон, шуткует, значит, жить будет, — прозвучал веселый голос Рыжего.

Чугунов тяжело выдохнул, махнул рукой и улегся на место.

— Завтра, Громов, поговорим, — гневно сказал он. — А сейчас всем спать. Боже упаси кому-нибудь еще рот открыть.

Скрипнула дверь, и я проснулся. На пороге сарая появился Юсуф. Он прошел к Лапшину, присел и начал тормошить того за плечо, что-то говоря по-арабски. Анциферович спал крепко и только мычал в ответ.

Я приподнялся, вспомнил про ушибленную скулу и сказал громче:

— Федор Анциферович, подъем.

Лапшин дернулся, распахнул глаза и тут же схватился за бок.

— Салам алейкум, Юсуф, — уважительно произнес доктор, усаживаясь.

Юсуф ответил и продолжил свою тарабарщину. Федор Анциферович слушал внимательно, потом переспросил, отчего старик заулыбался.

— Спрашивает, что нам нужно, — перевел Лапшин, оборачиваясь к нам. — Вода, еда, может, еще чего.

— Поблагодари его от нас за доброту, — сказал Чугунов. — И скажи, что помыться нам надобно.

Лапшин перевел. Юсуф кивнул, ткнул пальцем в сторону двора и принялся что-то объяснять.

— Сейчас принесут воду, мыло и полотенца, — сказал Лапшин.

Спустя некоторое время в сарай заглянул мальчишка лет двенадцати. Приволок здоровый кувшин с водой, выскочил и вновь вернулся с плошкой, кажись, наполненной мылом, и двумя грубыми, но чистыми полотнами на обтирку.

Ополоснулись по очереди. С водой в Адене, видать, напряженка, а потому и нам экономить пришлось.

После того, как мы кое-как привели себя в порядок, Юсуф появился с плетеным подносом, и горячими лепешками. Следом все тот же мальчишка принес чашки и пузатый чайник.

Старик разлил мутный чай, похоже, с молоком и специями, и придвинул широкую миску, где поверх овощей красовались жареные яйца с яркими оранжевыми желтками.

— Это он нас шакшукой угощает, — пояснил Лапшин, оживившись. — Тут помидоры, перец, яйца. С лепешками утром лучше не найдешь. Да и чай я такой пил, бодрит хорошо.

— Вот так ароматы, — протянул Рыжий, наклоняясь над миской.

— Погодь, — остановил его Лапшин. — Гляди, как надо.

Федор Анциферович взял лепешку, оторвал от нее край, сложил вроде ковшика и быстрым движением подцепил густой желток вместе с красным соусом.

— Сначала чапати, это лепешка у них так зовется. Макайте, где соус погуще, — наставлял доктор, пережевывая. — А самую середину лучше на потом оставить. И не забывайте чаем запивать.

Мы переглянулись и принялись повторять за ним.

— Ох и ядреная же, — громко сказал Сема, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Я думал, моя тетка перцу не жалеет, а тут, почитай, эта шакшука и вовсе…

Урядник ел молча. Правда, покраснел от перца, да капли пота на лбу виднелись. У меня и самого все нутро огнем горело.

Лапшин, который каждый свой кусок запивал чаем, усмехнулся и поднял чашку.

— Вы бы запивали, казаки. Молоко тут не просто для вкуса, оно остроту сбивает.

Рыжий тут же схватил свою чашку, сделал большой глоток, поперхнулся и уставился на нее с изумлением.

— Да этот чай будто твоя карболка.

— Зато хорошо помогает остроту сгладить, — сказал Лапшин.

Чугунов наконец отложил лепешку, шумно выдохнул и покачал головой.

— Все, братцы, хорош! Не будь я так голоден, в жизнь бы к такому ядреному не притронулся. Анциферович, спроси у Юсуфа, сколько мы должны за постой.

— Федор Николаевич, не вздумайте ему деньги предлагать. Может и обидеться.

— Это еще почему?

— Потому что мы для него гости, а не постояльцы, — объяснил доктор. — У них тут с этим строго. Он помогает нам в благодарность за своего брата Хасана.

— Неловко как-то выходит.

— Вот так, — пожал плечами Лапшин.

— Тогда передай ему от нас сердечную благодарность, — сказал Чугунов.

— А еще, Федор Анциферович, — сказал я, обмакивая последний кусок лепешки в соус, — попроси, чтобы если он и завтра нас потчевать собрался, то, пожалуйста, поменьше перца.

Чугунов встал, отряхнул руки, поправил бурнус, проверил револьвер и глянул на меня.

— Все, Андрей, хорош лясы точить. Идем за твоим кисетом. А может, получится и консула нашего разыскать.

Я проверил свое оружие, надел тюрбан и двинулся к двери.

— А вы, — продолжил урядник, — из сарая без надобности не выходите. И ежели выйдет, то нужно нам справу в порядок привести. Узнайте у Юсуфа, может, постирать смогут. Да еще залатать, наверное, понадобится кое-где.

— Хорошо, Федор Николаевич, — ответил Лапшин. — Разузнаем.

На улице было пустынно. Солнце едва выглядывало, подсвечивая верхушки минаретов.

— Андрей, ты хоть помнишь, как твой дядька выглядит?

— В том-то и дело, Федор Николаевич, что станицу он покинул, когда я еще малой был.

— Так он же родной брат твоего отца, признать-то должен.

Я молча кивнул, хотя полной уверенности в том у меня не имелось.

— Андрей, веры аптекарю у меня нет, а потому как к причалу подойдем, то разделимся. Ты на встречу, а я следом, прикрывать буду. Там сарай рыбацкий есть, сети развешены, рыба сушится. Вот я за ним и буду, а то мало ли. Но гляди и сам рот не разевай. Ежели что почуешь, то ко мне. Револьвером не свети, он на крайний случай. Лучше и вовсе без стрельбы обойтись.

— Федор Николаевич, с чего бы западню ждать? Французов тут почитай не имеется, а англичанам до нас дела нет. Разве что патруль без документов сграбастает, тогда да…

— Эх, Громов, молод ты больно еще, а потому мотай на ус, что тебе старший говорит.

Чем ближе мы подходили к морю, тем больше народу становилось на улице. Публика разношерстная: носильщики, грузчики, торговцы да не пойми кто еще.

— Вот смотри, — урядник тронул меня за плечо. — Если спиной к мечети, то идти нужно по береговой линии вправо, вон к той скале. Видишь?

Я разглядел каменистый мыс, нависающий над кромкой воды. Там и правда угадывались очертания старого причала.

— Все, Андрей, расход, как договорились, — сказал Чугунов и стал отставать от меня.

Пройдя дальше, я понял, что на старом причале жизнь вполне себе кипела. Недействующим он вовсе не выглядел. Толкались торговцы, носильщики, у кромки воды стояла целая вереница шлюпок и три самбука, с которых сгружали товар. Были тут арабы, сомалийцы, индусы и европейцы в легких сюртуках.

Толпа гудела, хаотичное движение напоминало муравейник. От этого у меня даже в глазах зарябило.

Я вздохнул. Непонятно, как в этом бедламе отыскать дядьку, которого не помню от слова совсем.

С самбука в моем направлении двигалась толпа, десятка три индусов. Пришлось шагнуть в сторону и пропустить их. В этот момент в меня врезалась девушка, совсем непохожая на женщин, которых я тут видел ранее.

Она не была облачена в наглухо закрытую одежду. Лицо открытое, кожа темная, почитай черная. На голове яркий платок, из-под которого выглядывали тугие косы.

Я успел подхватить ее за руку, чтобы она не упала под ноги носильщикам. Девушка вцепилась мне в бурнус и легко коснулась ладонью груди, будто извинялась.

— Да ничего, проходи, — сказал я по-русски, улыбнувшись.

Девушка тоже улыбнулась в ответ, ловко скользнула мимо и скрылась в толпе.

Побродив еще немного по причалу, я решил двигаться обратно, к тому рыбацкому сараю, где должен был ждать Чугунов.

Отойдя от причала, у глухой стены, в узком проходе между двумя домами, я заметил того самого аптекаря, Сулеймана.

«Ну хоть что-то!» — обрадовался я и двинулся к нему.

Увидев меня, он улыбнулся и на ломаном русском произнес:

— Салам алейкум. Имбирь там, — махнул он рукой в следующий переулок.

Я замедлился, пытаясь высмотреть Чугунова за сараем, но безуспешно. Может, он и видит меня или сменил место. Но вот если я сверну в переулок, урядник точно потеряет меня из виду.

Покрутил головой, но без толку. Ладно, была не была!

Свернул в указанный переулок, а шагов через двадцать пришлось уходить вправо. Я успел подумать, что зря, наверное, сюда пошел, когда мне в спину, аккурат меж лопаток, уткнулся ствол.

— Стоять, — раздалось за спиной по-русски, но с выраженным акцентом.

Неужели Сулейман сдал меня? Черт его дери. Похоже, как теленка на убой отправил.

— Руки поднять. Медленно.

Я начал подымать руки, мазнув правой по поясу, собираясь выхватить револьвер.

— Его там нет, не ищи. Теперь повернись ко мне. И не дергайся.

Я медленно повернулся и разглядел человека в запыленной одежде. На голове тюрбан, нижняя часть лица прикрыта темной повязкой. В правой руке мой револьвер, а в левой он держал крест, мой крест.

— Ах ты ж паскуда, — ощерился я. — Крест верни.

Глаза араба чуть сузились.

— Русский, ты зачем в Адене?

— Крест верни, — повторил я сквозь зубы, уже закипая.

— Я его вернуть, когда ты скажешь, что ты делаешь в Адене.

Он чуть опустил руку с крестом, и револьвер в правой ушел в сторону. Я сработал не задумываясь. Удар левой по кисти со стволом и правой в голову.

Незнакомец ловко отклонился, будто заранее ждал этого. Но револьвер все-таки выскользнул и упал на камни. В тот же миг он перехватил мою руку, развернул меня на пол-оборота и взял на удушающий.

Я попытался сбросить его, ударив локтем назад, но тот сместился, прижал сильнее и прошипел:

— Ну здорово был, племяш. Вот и свиделись.

После этого он отпустил меня и сделал шаг назад, сдергивая платок, закрывающий лицо, и я увидел точную копию моего бати. Только без усов.

— Что, Андрей, на женщин, выходит, ты больно падок? Сомалийка тебя разула в три счета, пока ты пялился, — улыбнулся он.

— Держи.

Он протянул мне револьвер, и я какое-то время разглядывал его молча.

— Не ожидал, что кинешься, — продолжил тот. — Но, как видишь, опыт против молодости…

Улыбка у него была как у моего отца. Правда, говор какой-то не наш, не казачий, что ли. Непривычный, скорее, больше на столичный похож.

Я его разглядывал, а тот тараторил и никак не умолкал.

— Ну ты чего, Андрей? Я Аркадий Громов, дядя твой, выходит.

— Слава Богу, дядя, вот и нашлись, — улыбнулся я.

— Ну так пошли, встречу нашу отметим. Я ж тебя и не помню вовсе. По глазам, считай, понял. Да и вот, — он поднял крест, — это ж батюшкин. Я узнал, что Васька в Сагалло с Ашиновым отправился, случайно. Ну и через своих ему весточку передал. Он, кстати, где?

— Отец… — начал было я.

— Ох ты ж, — перебил дядя меня. — А ну давай за мной, пока твой товарищ никуда не влип. Мои люди сейчас за ним приглядывают, а там всяко может выйти.

Он сорвался с места и рванул в ту сторону, откуда я появился, на ходу возвращая платок на лицо.

— Мне же проверить надо было, кто меня ищет. Вас мы вели от самого входа на причал. Имани вот тебя прощупала, и когда мне крест принесли, я сразу понял, что это либо Васька, либо ты. А они казака того придержать должны были, чтобы он за тобой не пошел. Мало ли вы мне какую засаду готовили, — уже на бегу продолжал он быстро говорить.

Мы выбежали из переулка и через сотню шагов оказались у рыбацкого сарая. Дядька рванул через сети напрямик, ловко проскакивая под ними.

И тут я увидел Чугунова. Он словно паровоз врезался в дядю Аркадия и снес того на землю, где уже лежали два араба.

— Федор Николаевич, охолони, то дядька мой! — крикнул я, оттаскивая урядника.

— Что? Дядька? Громов?

— Угу, — лежа лицом в землю, сказал дядя. Показалось даже, что с усмешкой. — Аркадий Громов. Ох и силен же ты, етишкин корень!

Чугунов встал, выпрямился и, оглядев распластавшихся на земле арабов, спросил:

— А это тогда кто такие?

— Сейчас выясним, — с улыбкой в голосе произнес дядька.

Он отряхнулся и сурово оглядел начинающих приходить в себя людей.