Щекотливые вопросы

Глава 3. Чужой внутри своих

Нежно-розовые вересковые поля шептались голосом Литиции. Ласковый ветер водил призраком её пальцев по лицу. Расположившись на высоком обрыве с видом на мелководные разлитые озёра, Бул свесил ноги, заставив сухие комья раскрошиться под его обувью и слететь по склону вниз. Лёгкие порывы воздуха сразу подхватили пыль туда, где с десяток фигур в развивающихся штанах и строгих безрукавках топтались в бледно-молочной луже. Беззвучно женщины с одинаковыми косами складывали рукоятки факелов на расстеленную ткань. Вчера эти факелы освещали лицо чемпионки, придавали золотистый блеск её волосам, пахнущим хвоей.

Закрыв глаза, Бул медленно потянул носом.

«Не отпускай!» — её шёпотом в вереске зашуршал ветер.

— Когда ты заметил меня?

Бул вздрогнул от внезапного баса над ухом. Рядом с ним неспешно присаживался на обрыв Вилен. Он опёрся на согнутое колено, сорвал ближайшую травинку и стал крутить её в руках. То ли из-за бритой головы, которую не приходилось мыть, или из-за загорелой кожи, не подверженной бессонной бледности, он выглядел бодро. На его фоне уставшие плечи Була только сильнее налились вязким желе.

В затянувшейся паузе напарник заговорил снова:

— Хочешь сказать, ты меня вовсе не видел, потому что встал в четыре утра, чтобы поглядеть с этого уютного обрыва на оставленные улики? И, конечно же, ты не шёл по направлению к лагерю этих куртизанок. — Последнее слово штыком вонзилось в ухо.

Голова сама повернулась на этот режущий звук. Усилием воли Бул заставил себя снова сесть прямо.

— Они чемпионки, Вилен.

Тот усмехнулся.

— Я так и понял. И вся команда вчера поняла. — Медленно вытягивая тонкие нити из травинки, парень некоторое время разглядывал её с ухмылкой игрока, которому попались хорошие карты, а потом резко стал серьёзным. — За два дня влюблённость тебе не вылечить. Если артефакт развалится перед тобой прямо на арене, тебя обезличат. И команде будет не отмыться. — Скинув с обрыва очередную зелёную нить травинки, он добавил ровно, будто тренер, отдающий приказ: — Тебе стоит сложить полномочия, Шигал.

Таким же слаженным механизмом, как и слова напарника, там, в низине, прочёсывали мелкие озёра стражницы. У всех русые косы, волнистые свободно свисающие штаны, все находили что-то неразличимое с такого расстояния в высоких кустах, поднимали и рассматривали. Была в их движениях неестественная слаженность, почти танцевальная, но холодная. Такая бывает в игрушечных театрах, что дети собирают внутри старого ящика, в девчачьих миниатюрах, напитанных неумелой магией, склеенных из лоскутов и насаженных на механизм. Издалека этот эффект кукольности только усиливался.

— Ты знаешь о положении моей семьи, — сказал Бул. — Я обязан оставаться капитаном. И не могу передать тебе этот пост.

— Мне? — Удивление прозвучало очень естественно.

— О, может, тыхочешь сказать, ты встал в четыре утра, чтобы проводить меня до обрыва из глубокой преданности? — В голосе Була прорывалась давняя злость. Как заскорузлая зола на пекарском камне, обдающая копотью всё, что окажется рядом. — Или всё-таки ждёшь, когда я оступлюсь?

Вновь парень неоднозначно хмыкнул.

— Оступился ты уже давно. И удивительно долго падаешь. — Он взял паузу, чтобы скинуть ещё одну ободранную нить травинки и проследить, как ветер уносит её со склона. — Но приземляться всё равно придётся. Не пытайся подстелить себе соломку из имиджа команды, Бул. Или ты надеешься, что гонец Альцет обо всём договорится?

— Альцет… — повторил капитан, и само имя гонца осело на языке вязкой мякотью. — Этот ящер взялся из ниоткуда. А теперь и полслова нельзя сказать о дворе, и не услышать его имя.

— Ему есть, что предложить его Высочеству. Когда-то и ты был таким.

— Альцет — скользкий торговец! — вскричало в груди уколотое достоинство. — Всё, что ему нужно, — деньги моей семьи. Я сильно сомневаюсь, что он вообще заинтересован в победе Маскулистана.

— То же можно сказать и о тебе, Шигал.

Бул замер. Эти слова не просто ударили его, они вошли смертельной, неуловимо тонкой иглой в средостение, нарушили жизненно важную связь и вышли никем не замеченными. В густом утреннем воздухе стояло стрекотание кузнечиков, в котором слова быстро растрескались, раскрошились и ссыпались острой пылью в грудь. Тяжёлое сердцебиение отдавалось у Була в ушах.

— Что ты сейчас сказал?

Вилен нисколько не смутился. Продолжая целенаправленно разбирать на нити травинку, он спокойно ответил:

— Думаешь, чемпионы не знают, что эти Игрища — ордалия для твоей семьи?

Кузнечики замолчали. Пульс налился монотонным гулом в висках.

— Успокойся, — продолжал Вилен, — я никому не рассказывал про маленькое хобби твоей матери. Но про её заключение они и так знали. Когда кого-то подозревают в неверности, а тем более, когда этот кто-то — капитан команды, просто необходимо, чтобы остальные были в курсе. И могли вовремя его остановить.

Пот медленно проступал на затылке. В ноздри ужарил приторный запах марципана, которым волосы пропитались в озере прошлой ночью. Ладонь потянулась к щетине и стала напряжённо растирать подбородок. В голове закрутились десятки вопросов, пока вдруг один не влетел в мыслительные шестерёнки, со скрежетом остановив весь механизм.

— Почему ты решил рассказать мне?

— Тебе? — Вилен будто бы и не слушал. Безучастно расслаивал травинку, глядя поверх неё. — Думаешь, мне стоит рассказать кому-то ещё? Альцету? — Ненадолго он показательно нахмурился. — Лорду Керсли? О том, что одна маленькая жемчужная устрица капитану дороже положения королевства?

— Мне плевать на эту Роялни! — поспешил откреститься Бул, но все мышцы враз напряглись, а челюсти сжались.

Вилен лишь усмехнулся. Травинку, что превратилась в маленькую ниточку, и из которой нельзя было больше вытянуть ничего, он выкинул небрежным движением и обтёр пальцы о штанины, словно от мусора.

— Да делай ты, что хочешь, с Литицией! — Его взгляд вдруг стал таким проницательным, будто до этой минуты на обрыве они пили шесть часов и встречали вместе рассвет. Он даже положил руку капитану на колено. — Я твой друг, Бул. Мне больно смотреть, как ты разгоняешься в своём полёте с вершины. И я не верю… даже если твои родители и замешаны в том, что о них говорят, я не верю, что ты был в курсе. Поэтому и пытаюсь помочь.

Под его ладонью вздыбилась кожа, как если бы одним этим касанием ему ставили тавро. Будто бы трепал собаку за ухом, Вилен сжал Булу колено, а потом убрал руку.

— Лично мне твоя вчерашняя глупость всё доказала, — вздыхая, бросил он расслабленно, потягиваясь, точно в постели. — Ни один шпион не станет так выставлять свои слабости, как это сделал ты. Ты не желаешь падения Маскулистана. — Он обернулся к приятелю. — Только своего собственного. Но в этом ты не единственный. Мужи нашей команды давно облизываются на твоё место. Именно они и сдадут тебя лорду Керсли. Понял?

Из-под сведённых бровей Бул сам ощущал, насколько озадачен сейчас его вид. Вилен прояснил:

— Пока ты сидишь и разглядываешь грудастых стражниц, команда ждёт рассвета, чтобы побежать к тренеру и во всей красе рассказать, в каких позах ты щекотал эту белобрысую пышку. А самое главное, у них целое озеро доказательств. — Кивком он указал на женщин, далеко в низине. Те провожали взглядом матрас, выловленный из молочного озера двумя слугами, облачёнными в чёрное. — Твой пост капитана — мишень у тебя на спине. И ночью ты сам раздал стрелы.

Слова укладывались тяжёлым тестом в черепе. Их вязкая масса давила на извилины, лишая возможности сопротивления.

— Вот только, — вновь заговорил парень, — им ведь не важно, что этот скандал станет клеймом на команде. «Капитан, лишённый титула»… грязная сплетня. «Капитан, передавший полномочия на время недуга»… совсем другое дело!

Бул поднял глаза на него — нового лидера, того, кто крепко держал путы и уже во всю за них дёргал. Давящая масса твердела в черепе, затрудняя дыхание, делая его свистящим и грузным. Лишь он, человек, сидящий перед ним, предлагал решение:

— Я не пытаюсь отнять у тебя титул, Бул. Я предлагаю тебе сохранить и его, и твоё имя. И твою семью. Обелить фамилию Шигал ты можешь и в другой должности. Но если ты дождёшься, пока эти доносы выбьют пост из-под твоих ног, — он глубоко вздохнул, — ты собственноручно подпишешь признание в измене.

Незримый пузырь окружил Була, съедая внешние звуки. Лучи солнца стремительно почернели. Фигура Вилена где-то с краю зрения поднималась неспешно, вразвалку, оставляя возможность возразить и остановить его. Но в вязкой тяжести не удавалось даже поднять голову. Перед лицом чернели размытые пятна штанин, когда напарник задержался перед уходом, чтобы сказать:

— Смотри сам. Пролечиться от влюблённости, посидеть недельку в запасе и выйти на арену с новыми силами. Может, даже победить. Вроде бы лучше, чем отправлять матери передачи через ящера. Он, кстати, раздобыл для меня стрекоз, смотревших за тренировками Черрети? До схватки всего два дня. Я хочу знать их стратегию.

— Лицо от Феминистии повысило цену, — отвечал голос Була, лишённый всякой эмоции. Парень лишь слышал, как говорил его рот. Звук пробивался сквозь скорлупу, что покрывала холодом тело.

Выдернуть из глухого помутнения не смог даже Вилен, ударивший ногой в землю.

— Проклятье! — вскричал он. — «Лицо от Феминистии»! Гонец точно хочет усидеть на двух стульях! Если он не умеет договариваться, то просто свёл бы нас лично с этим «лицом»! Ты так и будешь здесь сидеть?

Бул всё-таки поднял глаза. Свет обрамлял бритую голову Вилена белой короной и резал глаз. Он явно не собирался оставлять капитана вдали от команды одного и протянул руку. Их ладони сцепились во влажном липком рукопожатии.

***

Под подошвой шуршали мелкие камешки, а под капюшоном — частое дыхание. Светло-серые полы, прошитые золотом, развивались у Литти за спиной, и руки в глубоких карманах мантии были единственным, что мешало ткани полностью распахнуться. У самой границы девушка приоткрыла лицо и взглянула на ящера. Глаза быстро оценили уезжающую карету, подымающую пыль, и двух других охранников, лениво рассевшихся на камнях чуть поодаль от дороги, подставивших вишнёвую чешую солнцу. Оба вскользь пробежали чемпионку глазами и спешно отвернулись.

— Как Хоросу повезло с госпожой! — пробубнил ящер, едва открывая рот, и с тяжёлым вздохом махнул коллегам.

Литиция задержала на нём строгий взгляд, и самец быстро прикусил губу. Ящеры, что грелись под солнцем, собрав на голой груди всю пыль, выпрямились, приложили руки к невидимой преграде, и в небо взмыла стена, едва различимая, будто дрожащий воздух над жаром костра. Полукуполом она изгибалась высоко в небе, нависая над дорогой, что вела к фестивалю, лагерю, к амфитеатру и гостевым шатрам. У самой земли это невидимое покрывало приподнялось, образуя арку, словно края широкого рукава, которые светились синими, зелёными и красными призрачными канатиками.

Чемпионка быстро прошмыгнула под ними, и ноги тут же засеменили обочиной. На противоположной стороне топталась незнакомка, скрытая такой же длиной, но зелёной мантией. Литти натянула капюшон ниже, прикрывая в движении лицо. Но вдруг женский голос окликнул её по имени:

— Госпожа Роялни?

Девушка замерла. Пот сбежал по спине острыми прыткими лапками. Тихие шаги приближались, и вскоре незнакомка показала лицо. Ящерка, взрослая. Волосы под мантией лежали туго сплетёнными в косу, уложенную на плечо. Ореховый, слегка золотистый оттенок. Совсем как у Хороса. Тревожный взгляд женщины споткнулся о длинную серую мантию, что, будучи сшитой на самца, сползала с плеч чемпионки. Но задавать неудобных вопросов ящерка не стала.

— Как матери действующего чемпиона мне нельзя на фестиваль. Но я знала, что встречу вас здесь. — Её тихая речь торопилась, слегка потрескивала как тростинка над огнём, а интонации звучали так, будто каждым словом она раскрывала опасную тайну. Поразительно, насколько она была похожа на сына. — Меня зовут госпожа Одери.

— Я так и поняла, — шепнула Литиция и громко сглотнула.

Женщина легко подхватила чемпионку под локоть, будто знала её всю жизнь, и отвела в сторону, развернув к дороге спиной. Теперь стоя против яркого солнца, Литти прятала глаза и от этого выглядела виновато.

— Конечно, чемпионку, покинувшую лагерь, поругают, — спешили слова ящерки, а взгляд то и дело стрелял по сторонам, — но когда выяснится, что именно Хорос уговорил охрану пропускать тебя, на него падёт полная ответственность.

Литиция опустила глаза. Голову будто силой придавило с затылка. Закусив губу, она не могла найти нужных слов, и только перетирала ткань на пальцах глубоко в карманах мантии.

— Госпожа Роялни, это честь для нашей семьи — выдать сына в затенье чемпионке, человеческой дочери…

— Расовое неравенство давно осталось в прошлом, — словно на уроке, выпалила девушка, но ящерка лишь усмехнулась.

— Мы обе знаем, что именно означает этот слоган. — Женщина осторожно, словно ловила рыбку, взяла спортсменку за запястья и притянула к себе. Её пальцы оказались шершавыми, но мягкими, как поверхность залежавшегося абрикоса. Будто маленького котёнка женщина стала приглаживать ладонь девушки в своей. — Когда Хорос вылупился, я была в ужасе: как мне, чемпионке, знающей изнутри всю кухню большой арены, пробивать дорогу для… самца? Самца-ящера! Это смешно… эпидемия тяги — единственное, что дало ему хоть какой-то шанс получить внимание от института щекотального дела. Надеюсь, юная патриотка не станет отрицать существование тяги среди наших девушек?

Литти сглотнула. Ладонь, которую нервно оглаживали пальцы женщины, взмокла.

— Если бы общество было настолько же здорово, насколько с него требуют, на арене не было бы ни одного ящера, — продолжила женщина, провожая взглядом карету, что с шуршанием тормозила у Литиции за спиной, — без эффекта запретного плода, полагаю, нам вообще не осталось бы места. Золотые самцы… Какое счастье, что эталон мужчины — самец в чешуе!

Ненадолго она замолчала. Позади разговаривали охранники с кучером. В их беседе о продовольствии звучала странная деланность. Слова были слишком громкими, медленными, «правильными», будто они ставили сцену в театре. За капюшоном было не видно, смотрит ли кто-то на них, но щёки горели так, словно их, две фигуры у обочины, разглядывала толпа.

— Госпожа Роялни, я понимаю, что за этим союзом стоит нечто большее, чем взаимная выгода. — Мягкие пальцы перестали гладить ладонь и крепко сжали. — Эти Игрища… будь они неладны! Как я ни отговаривала Хороса от участия, он понимал, что должен создать себе имя любой ценой. Иначе кто же возьмёт в затенье ящера?

— Отговаривали? — Лишь сейчас Литти подняла голову и увидела, как у женщины дрожали морщинки вокруг губ, как блестели её зрачки. На секунду та сощурилась.

— Кто же добровольно захочет рисковать свободой, пока верха выясняют отношения?

— Отношения? Верха? — Невольно рука вырвалась из бархатных ладоней. — Разве Вы сами не работаете во дворце? Хорос рассказывал, что… — её слова женщина оборвала случайно, причмокнув.

— Ах, госпожа, я слежу за порядком в архиве! — Её усмешка прозвучала истерично. — Моему сыну «дали шанс» однажды тоже попасть туда! Только Ваш союз сможет избавить его от необходимости пресмыкаться. Ох… как неловко звучит. — Женщина вновь потянулась к Литиции, но та отшагнула. Тогда госпожа Одери сложила ладони у груди. — Я не знаю, по какой причине Вы согласились на эту авантюру. Но я прошу Вас, если Вы делаете всё, чтобы мой сын отступил, если покидаете лагерь в надежде напугать его, то послушайте меня — я напишу ему! Я прикажу, чтобы он оставил Вас в покое! Что бы ни произошло между вами и что бы ни послужило причиной этого союза, я даю Вам слово — Хорос не посмеет пойти против Вас. Прошу… не подводите его под судейскую скамью.

Вновь щёки вспыхнули, словно по ним ударили кожаной плетью. Багровый румянец заставил спрятать лицо. Литти старалась говорить быстро, но слова застревали на языке:

— Хорос вовсе не шантажирует меня. Наш союз — совместное решение. Я согласна создать семью и завершить карьеру сразу после Игрищ, ведь так я не потерплю ни одного поражения.

За спиной затрещали искры магических нитей. Такие же, с которыми охрана открывала проход для неё. Через мгновение с шорохом покатились колёса, и глухой цокот копыт устремился вдаль. Женщина с длинной косой и мягкими от возраста чешуйками молчала. Взгляни на неё, взгляни же! Литти подняла подбородок. Ящерка, плотно сдавливая ладони, глядела знакомыми янтарными глазами и совершенно незнакомым выражением, за которым пропала всякая надежда. Позади неё сияло солнце. Лучи разливались во все стороны и заставили прикрыть лицо.

— Госпожа Одери, — вздохнула Литти и убрала руку, позволив солнцу её ослепить. Плечи её опустились, а глаза снова устремились в подол зелёной мантии. — Решается судьба королевства. Я — патриотка и буду защищать интересы моей страны. Но я узнала кое-что, что… вызывает тревогу. Я пробовала обсудить это с Хоросом, и с тренериней. И с Оренэй. Но пока вопросов больше, чем ответов. Я не пытаюсь причинить вред Хоросу, наоборот. Я расследую всё сама. Ему ничего не угрожает.

— Ты… расследуешь? — Подобно взгляду сына глаза ящерки забегали, и точно так же запульсировала жилка на шее, прямо под ниткой жемчуга.

Из-под мантии чемпионка огляделась по сторонам. Пыльная дорога, изрезанная следами повозок, убегала далеко к городу, скрываясь в неровных лесах и высоких крышах от первых отельных изб. Охранники перед невидимой стеной возлежали на нагретых камнях. Неспешно они перекидывались односложными словами, будто играли в какую-то игру. Но разобрать слова было трудно. Литиция переступила с ноги на ногу.