Формула Тишины

Глава 6. Те, кто поёт на границе

Точка перехода оказалась некомфортной.

Не опасной — просто некомфортной. Как прыжок через червоточину, только без привычного хаоса приборов. Вместо хаоса — тишина. Все приборы разом замолчали на четыре секунды. Потом включились обратно и сделали вид, что ничего не было.

— Что это было? — спросил Доббс.

— Переход, — сказала Лина.

— Я понял, что переход. Я спрашиваю — что конкретно произошло с приборами.

— Они замолчали.

— На четыре секунды.

— Да.

— И сейчас в норме?

— Сейчас в норме.

— Хорошо. — Доббс помолчал. — Просто хотел убедиться, что это видел не только я.

«Чёрная звезда» вышла в пространство, которое не имело обозначения ни в одной навигационной системе. Кейн смотрел в иллюминатор и пытался понять, что здесь не так. Не сразу сообразил — потом понял. Звёзды. Они были, но расположены иначе. Не иначе чем в предыдущей системе — иначе вообще. Кто-то взял знакомую карту и повернул на несколько градусов. Похоже, но не то.

— Координаты? — спросил он.

— Нет координат, — сказала Лина. — Система не опознаётся. Мы либо очень далеко от известных секторов, либо.

— Либо что?

— Либо немного сдвинулись не в пространстве, а в чём-то ещё. — Она не договорила, потому что договаривать было нечего. Данных не было.

Кейн потрогал кольцо на пальце. Тёплое. Ровное.

— Курс куда? — спросила Лина.

— Петля тянет, — сказал Кейн. — Вперёд и чуть левее.

— «Чуть левее» — это не навигационный термин.

— Я знаю. Но точнее не скажу.

Лина смотрела на него секунду. Потом:

— Хорошо. Чуть левее.

Они шли тридцать минут. Доббс за это время починил щербатую кружку — склеил эпоксидкой, шов вышел кривой, но держится. Поставил сушиться на камбузе. Лина выпила два чая и написала подробный технический отчёт о точке перехода для архива — на случай если кто-то когда-то будет искать, как сюда попасть снова. Кейн сидел в кресле и думал о четырнадцати живых экипажах на зеркальном корабле, которых обещал отпустить Фарион. Надеялся, что Фарион не соврал. Фарион не производил впечатления человека, который врёт. Но тридцать лет ожидания в месте вне времени делают с людьми разные вещи.

— Капитан, — сказала Лина.

Кейн поднял голову.

Впереди — шар. Большой. Очень большой. Кейн сначала принял его за планету — потом понял, что неправильно оценил расстояние. Шар был ближе и меньше — Кейн неправильно оценил расстояние. Размером с небольшую луну, не с планету. Поверхность золотистая, с тихим пульсом — едва заметным, как дыхание кого-то, кто спит очень крепко.

— Жнец, — сказал он.

— Живой? — спросил Доббс.

— Еле-еле, — сказала Лина. Биосканер у неё уже работал. — Энергия на минимуме. Структурная целостность держится, но еле. По меркам этих существ.

— Агонизирует?

— Не знаю, как они переживают агонию. Но что-то похожее.

Доббс встал из-за пульта. Подошёл к иллюминатору. Смотрел на шар.

— Он нас не атакует.

— Нет.

— Не реагирует вообще.

Пока ждали реакции Жнеца, Кейн напевал — тихо, себе под нос. Тот мотив с накопителя, протяжный. Доббс прислушался. «Это с накопителя?» — «Да». — «Мне нравится. Грустное». — «Не грустное. Честное». Доббс кивнул и вернулся к биосканеру.

— Реагирует. — Лина показала на биосканер. — Смотри. Вот здесь — слабый импульс, когда мы подошли ближе. Он нас заметил. Просто сил нет делать что-то с этим знанием.

Кейн встал. Прошёлся — три шага, развернулся. Больное колено. Как всегда.

— Доббс, — сказал он. — Сколько у нас патоки?

— В четырнадцать тонн. Три потеряли на планете-кости при вторжении отца.

— Сколько можем выделить без нарушения контракта с Тэллой?

— Технически — до двух тонн вписываются в допуск на усушку и утруску при дальних рейсах.

— А нетехнически?

— Нетехнически — мы уже столько всего нарушили в этом рейсе, что два-три тонны патоки вряд ли станут решающим фактором.

— Три тонны. Найди ёмкость.

Доббс не двигался с места.

— Капитан. Вы хотите накормить умирающего Жнеца нашей патокой.

— Да.

— Той патокой, за которой гнался флот Тэррконен.

— Той самой.

— И которую мы везём заказчику на Тэллу.

— Три тонны из восемнадцати. Остальное довезём.

Доббс смотрел на него.

— Почему?

— Потому что Мнемозина сказала — нужно видеть. А он нас сюда привёл. Петля привела к нему. Значит, он часть того, что нужно видеть.

— Это логика?

— Это интуиция.

— Вы раньше не верили в интуицию.

— Раньше у меня на ладони не жил кусок вечности. — Кейн поднял правую руку. Петля пульсировала. — Теперь верю.

Доббс смотрел на петлю. Потом на Кейна. Потом вздохнул.

— Иду за ёмкостью.

Полчаса Доббс монтировал подачу через малый шлюз. Лина рассчитывала траекторию — подойти достаточно близко, чтобы патока достигла поверхности, но достаточно далеко, чтобы гравитационные поля не начали жевать корпус. Кейн сидел и смотрел на шар.

Жнец не двигался. Просто висел и пульсировал — едва.

— Лина, — сказал Кейн.

— Да?

— Ты не против? Три тонны патоки — это деньги.

Лина молчала секунду.

— Я против, — сказала она. — Но вы правы. Поэтому я считаю траекторию.

— Можно было сказать просто «да».

— Тогда это было бы неправдой. — Она не отрывалась от расчётов. — Мне не нравится тратить груз. Мне не нравится, что мы делаем это без согласования с заказчиком. Мне не нравится, что я не понимаю, что нас сюда привело и зачем.

— Понятно.

— Но я всё равно считаю траекторию. Это отдельный вопрос от того, нравится мне это или нет.

Кейн кивнул. Это было честно. Лина всегда была честной — даже когда честность была неудобной.

— Доббс, — позвала Лина через переговорник. — Как у тебя?

— Почти готово. Труба подачи немного коротковата, пришлось импровизировать.

— Чем импровизировал?

— Шлангом от запасного охладителя.

— Доббс, этот шланг нужен для—

— Знаю. Потом поставлю обратно. Надо же как-то.

Лина посмотрела на Кейна. Кейн потёр лицо.

— Он справится, — сказал он.

— Он всегда справляется. Это не вопрос.

— Тогда что вопрос?

— Откуда он берёт запасные части, которых официально нет в нашем инвентаре.

Из трюма донёсся звук — что-то упало, покатилось, Доббс сказал что-то неразборчивое.

— Живой! — крикнул он через секунду.

— Мы не спрашивали! — крикнула Лина в ответ.

— На всякий случай!

Кейн повернулся к шар снаружи. Жнец не двигался. Ждал или просто не мог — непонятно. Петля на ладони была тихой, спокойной. Не тянула, не предупреждала. Просто присутствовала.

— Капитан, — сказала Лина.

— Да?

— Вы уверены, что он примет патоку?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что не попробовать — хуже чем попробовать и ошибиться.

Лина молчала секунду.

— Это не логика, — сказала она.

— Это опыт. Двенадцать лет в открытом космосе. — Кейн посмотрел на неё. — Ты когда-нибудь жалела, что попробовала?

— Иногда.

— Сильнее, чем жалела бы, если бы не попробовала?

Лина подумала.

— Нет, — сказала она. — Не сильнее.

— Вот.

Из трюма снова донёсся звук — на этот раз звон металла об металл, потом голос Доббса:

— Лина! Ты знаешь, где запасной хомут на двадцать восемь?

— В красном ящике, левая секция, третья полка.

Молчание.

— Нашёл! — крикнул Доббс. — Ты потрясающая, ты знаешь?

— Я знаю, где хомуты, — сказала Лина.

— Это тоже потрясающе!

— Доббс, работай.

— Работаю! Не мешает одновременно восхищаться!

Кейн спрятал улыбку. Не успел достаточно быстро — Лина заметила.

— Не смотрите так, — сказала она.

— Я ничего не говорю.

— Вы улыбаетесь.

— Я просто доволен экипажем, — сказал Кейн.

— Это другое.

— Возможно.

Из трюма донёсся звук — что-то упало, покатилось, Доббс сказал что-то неразборчивое.

— Живой! — крикнул он через секунду.

— Мы не спрашивали! — крикнула Лина в ответ.

— На всякий случай!

Три тонны храмовой патоки полетели в пустоту.

Красиво — Кейн отметил это машинально, не как поэт, а как человек, который привык замечать то, что видит. Медленные вращающиеся капли, каждая размером с кулак. В ультрафиолетовом диапазоне они светились — каждая несла в себе чьи-то воспоминания, несколько граммов чьей-то жизни, законсервированной в сладкой густой жидкости с запахом, который Кейн знал с детства и никогда не мог объяснить.

Капли достигли поверхности шара.

Жнец принял их молча. Поверхность в месте касания потемнела — не от повреждения, от поглощения. Как ткань темнеет от воды. Потом распространилось по всему шару — медленная волна.

— Реакция есть? — спросил Кейн.

— Есть, — сказала Лина. — Энергетический показатель растёт. Медленно, но стабильно. Структура укрепляется.

— Он принимает?

— Принимает.

Доббс вылез из трюма. Встал у иллюминатора. Смотрел на шар — молча, без комментариев. Кейн покосился на него. Доббс молчал так, что Кейн даже немного беспокоился.

— Доббс.

— Да?

— Всё нормально?

— Да. Просто думаю.

— О чём?

— О патоке. — Доббс не отрывался от иллюминатора. — Мы везём её уже несколько рейсов. Я всегда думал — ну патока, ну храмовая, кто-то там за неё хорошо платит. Не задумывался особо. А теперь смотрю, как она это существо — буквально поднимает. Прямо на глазах. И думаю: она что, всегда так работала? Просто мы не знали?

— Наверное, всегда, — сказал Кейн.

— И мы возили её как обычный груз.

— Мы и сейчас возим как обычный груз.

— Нет. Сейчас мы кормим ею умирающее космическое существо. Это другое.

— Немного другое, — согласился Кейн.

Отверстия на поверхности шара — их было много, разного размера — смолкли разом. Все до одного. Кейн это почувствовал раньше, чем услышал — петля на ладони качнулась — что-то переключилось.

Потом они запели.

Не тысячеголосым хором — одной нотой. Долгой, чистой, без вибрато. Нота держалась несколько секунд. Потом тихо сошла на нет.

— Что это было? — спросил Доббс.

— Думаю, спасибо, — сказал Кейн.

— Жнецы говорят спасибо?

— Они поют, — сказала Лина. — Это их язык. Что ещё это могло быть?

Доббс подумал.

— Принято, — сказал он в сторону иллюминатора. Тихо, но внятно. — Пожалуйста.

Лина посмотрела на него с тем выражением, которое невозможно правильно назвать одним словом. Что-то среднее между «ты странный» и «это хорошо».

Шар пульсировал ровнее теперь. Энергетический показатель на биосканере Лины стабилизировался — не полный, но достаточный. Жнец выжил. По крайней мере сейчас.

Голос пришёл не через динамики — прямо в воздух рубки, как делала Мнемозина. Только другой. Не чистый и не глубокий — скрипучий, неровный, как у кого-то, кто очень долго не разговаривал и заново учится.

— Носитель.

Кейн выпрямился.

— Я здесь.

— Ты накормил.

— Да.

— Зачем?

Кейн подумал. Честный вопрос заслуживал честного ответа.

— Потому что нельзя было пройти мимо.

Молчание. Долгое. Доббс у переборки поднял большой палец в сторону Кейна — тихо, чтобы Жнец не заметил. Лина покосилась на него. Доббс убрал палец.

— Ты идёшь дальше, — сказал Жнец. Не вопрос.

— Да.

— Туда, где мы не можем петь.

— Не знаю куда именно. Петля ведёт.

— Я знаю куда. — Голос Жнеца был медленным — не от тупости, а от того, что ему было тяжело говорить словами. Слова, наверное, не были его родным языком. — Там живёт то, от чего мы уходим. Что съело наших. Что съест всё, если найдёт выход.

— Отец? — спросил Кейн.

— Его тень. Его фрагмент. Он просыпается. По кускам.

Лина тихо потянула к себе планшет. Начала записывать. Кейн заметил, но не остановил — правильно делает.

— Почему вы уходите? — спросил он. — Если оно просыпается — почему не бороться?

— Оно — часть нас, — сказал Жнец. — Мы не можем петь против себя. Это как петь против эха. Эхо всегда догонит.

— А я могу против него?

— Ты другой. Ты не пел никогда. В тебе нет его отпечатка.

— Есть Тень Формулы, — сказал Кейн.

— Это другое. Тень — не он. Тень — против него.

Кейн посмотрел на правую ладонь. Золотая петля пульсировала ровно.

— Ты можешь помочь? — спросил он.

— Нет. Я слишком мал. И слишком болен. — Голос Жнеца стал тише. — Но я могу остаться здесь. Ждать. Если ты вернёшься — здесь будет место. И кто-то, кто знает, куда ты уходил.

— Якорь, — сказала Лина тихо.

— Да, — согласился Жнец. — Якорь.

— Договорились, — сказал Кейн.

Голос Жнеца молчал несколько секунд. Потом:

— Ты накормил меня патокой. Почему патокой?

— Это то, что у нас есть, — сказал Кейн. — Храмовая. Из старых запасов эпохи Фариона.

— Я знаю этот вкус. — В голосе Жнеца появилось что-то новое — не слово, не эмоция, что-то, что было раньше слов и эмоций. — Очень давно. Когда мы ещё были другими.

— Вы знали Фариона?

— Мы знали то, что он создал. Патока — это память, переведённая в вещество. Мы питаемся памятью. Патока для нас как.

Голос остановился. Подбирал слово.

— Домашняя еда, — сказал Доббс.

Все посмотрели на него. Доббс стоял у переборки и смотрел на шар.

— Ну, — сказал он. — Есть еда, которую ешь потому что надо. А есть та, которую ешь — и вспоминаешь что-то хорошее. Вот это.

Молчание.

— Да, — сказал Жнец наконец. — Примерно это.

Доббс кивнул. Буднично, как человек, которого это устраивает.

— Лина, — сказал он тихо.

— Что?

— Ты слышала? Я объяснил Жнецу концепцию домашней еды.

— Слышала.

— Это войдёт в историю когда-нибудь.

— Не преувеличивай.

— Немного можно?

— Немного.

Лина свернула планшет. Посмотрела на свои записи. Потом на Кейна.

— Я всё записала.

— Хорошо.

— Про Отца. Про фрагменты. Про то, что Жнецы не могут бороться. — Она положила планшет на пульт. — Это важно.

— Очень важно.

— И это значит, что всё серьёзнее, чем я думала.

— Чем кто-либо думал.

Из камбуза запахло чем-то горячим. Доббс туда тихо ушёл минут пять назад — Кейн слышал, как он там возится.

— Доббс, — позвала Лина.

— Ставлю чай, — отозвался он.

— Мы только что выяснили, что в этой вселенной просыпается что-то, что может уничтожить всё, — сказала Лина. — И ты ставишь чай.

— Именно поэтому, — сказал Доббс. — Когда всё плохо — горячий чай. Это не трусость, это физиология. Тёплое снижает кортизол.

— Ты это придумал сейчас.

— Я это читал. Где-то.

— Где?

— Не помню где. Но читал.

Лина посмотрела на Кейна.

— Он прав, — сказал Кейн. — Давай чай.

Доббс вышел из камбуза с тремя кружками. Две поставил на пульт — Лине и Кейну. Третью взял себе. Встал у переборки.

— Лина, — сказал он.

— Что?

— Ты сегодня хорошо держалась. Второй раз говорю, потому что первый раз ты не особо приняла.

— Я приняла.

— Ты сказала «это моя работа».

— Это и есть принять.

— Это не одно и то же.

Лина взяла кружку. Отпила.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, Доббс.

— Пожалуйста.

Он стоял у переборки. Смотрел на неё. Потом добавил:

— И вообще. Ты всегда хорошо держишься. Я редко говорю, но это так.

Лина посмотрела в кружку.

— Доббс.

— Да?

— Ты сейчас флиртуешь или серьёзно?

— Оба варианта одновременно, — сказал он спокойно. — Я уже три года не разделяю.

Лина поставила кружку.

— Честно, — сказала она.

— Стараюсь.

Кейн смотрел в иллюминатор. Жнец снаружи пульсировал ровнее — живой. Не здоровый, но живой. Золотистый свет от его поверхности падал на борт «Чёрной звезды», и корабль в этом свете выглядел немного иначе — не старым грузовиком, а чем-то, что имеет значение.

— Курс, — сказал Кейн.

— Куда? — спросила Лина.

— Петля ведёт дальше. Вглубь. Туда, откуда бегут Жнецы.

— Мы идём навстречу тому, от чего бегут Жнецы, — констатировал Доббс.

— Да.

— Хорошо, — сказал Доббс. — Я только уточнял.

«Чёрная звезда» оттолкнулась от Жнеца — медленно, аккуратно. Жнец не двигался. Просто висел и пульсировал. Якорь. Живой, тёплый, терпеливый.

Кейн допил чай. Горячий, крепкий, без сахара. Поставил кружку — не на край, подальше от края, где поедет при прыжке. Жест машинальный. Двенадцать лет в космосе.

— Капитан, — сказала Лина.

— Да?

— Мы только что покормили Жнеца, поговорили с ним про домашнюю еду и договорились, что он будет нашим якорем. — Она смотрела на него ровно. — Это нормально?

— По меркам этого рейса — да.

— По меркам любого другого рейса?

— Нет.

Лина кивнула. Приняла.

— Доббс, — сказала она.

— Да?

— Ты в порядке? Ты весь этот разговор со Жнецом молчал почти.

— Думал.

— О чём?

— О том, что мы, наверное, первые люди, которые разговаривали с Жнецом вот так. Нормально. Без паники. — Доббс поставил кружку. — И что домашняя еда — это, оказывается, универсальная концепция. Даже для существ размером с луну.

— Ты серьёзно про это думал?

— Ещё думал, что три тонны патоки — хорошее вложение. Лучше любого контракта.

Лина смотрела на него.

— Ты иногда удивляешь, — сказала она.

— Я стараюсь, — сказал Доббс.

— Это не комплимент был.

— Я знаю. Но я всё равно принял как комплимент.

Лина не ответила. Но кружку не убрала — держала в руках, пила маленькими глотками. Доббс это заметил и не сказал ничего. Иногда молчать важнее.

«Чёрная звезда» набирала ход. Жнец оставался за кормой — золотистая точка, всё меньше и меньше. Потом пропал за краем поля зрения. Но петля на ладони Кейна мягко пульсировала в сторону, где он был. Якорь.

— Следующая точка? — спросила Лина.

— Прямо, — сказал Кейн. — Петля тянет прямо.

— Туда, откуда бегут Жнецы.

— Туда.

Лина ввела курс. Не спросила ничего больше. Это тоже был ответ — что-то вроде согласия, которое не нужно произносить вслух.

Кейн поднялся из кресла. Прошёл на камбуз — налить ещё чаю. По дороге задел плечом косяк, поморщился. Не из-за боли — просто привычка. Корабль был его, каждый угол знакомый, и всё равно иногда задевал.

На плите стояла кастрюля — та самая, которую Доббс не разбил, просто напугал. Под крышкой что-то тихо булькало.

— Ты что-то варишь? — спросил Кейн.

— На ужин. — Доббс появился в дверях камбуза. — Нашёл в запасах банку тушёного белка и сушёные овощи. Получится нормально, если не ждать слишком много.

— Не жду.

— Хорошо. — Доббс помолчал. — Капитан.